Текст книги "Вершители Эпох (СИ)"

Автор книги: Георгий Евдокимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

Энью показалось, как исказилось лицо врага в неприятной ухмылке, но только показалась. Следующим движением рук он вытащил из-за пазухи минерал – камень жемчужно-синего цвета, перекатывающийся острыми как бритва кристалликами, на вид хрупкими, как сахар, и слабо звенящими в ответ на рокоты ветра. Всадник сильно сжал минерал в ладони, и он искрами посыпался на землю, крошась и рассыпаясь, освобождая что-то кричащее и скомканное, заключённое внутри. В ту же секунду стебель задрожал, разорванный чей-то гигантской рукой, как будто сломались держащие его опоры, заключённые внутри, оттянулись вгрызшиеся в небо корни, разрушительный ветер осел, упав кучами перегноя на застывшие в падении деревья. Но падал он слишком системно и медленно, как будто прежняя магия сменилась на что-то новое, другое, от этого не менее страшное. Над головами разлетелся красным новый поток разрушения, вышедший живым туманом из осколков необычного камня, впитавшийся в стебель и заставивший его свернуться в громадный круг, целиком окруживший прогалину. Магия с грохотом рухнула на землю, взметнувшись вверх языками сотен костров и застыв в наивысшей точке, превращаясь из растения в непроходимый барьер, отделивший поле боя от остального мира.

– Этот барьер тебе не преодолеть, старик. Сколько не бей – он сразу же будет восстанавливаться, – похвастался всадник, сложив руки на груди.

– Это… Это же запечатанное! Как? Такого заклинания… не существует…

– Боишься… Значит, ты не тот, – мятежник надменно хмыкнул и достал из-за спины шестопёр, теперь в его руках казавшийся легче обычной палки. – Тогда сначала устраню помеху, на которую пришлось израсходовать силу Наставника. Нападай, магистр.

Магия свободно потекла в пальцы, как будто только этого и ждала, чувствуя резонанс в окружающем пространстве. Казалось, сама земля колеблется миражами, трещит и ходит ходуном от количества собранных в одном месте энергий. Палец ударил глухой болью, и как по команде гулким эхом на боль отозвалась стена, оттянув её на себя, впитав и сделав собственной частью, сделавшись ещё бордовее и крепче. Синева поднялась по венам до предплечья, выше, чем обычно, и в мозг ударилась волна удовольствия, сдерживаемая только силой воли, и то ненадолго. С мятежником нужно было разобраться сейчас, пока сил ещё достаточно, пока никто не выбыл из строя, и остальные двое, похоже, думали так же. Энью впервые видел, как сражается магистр Арисс, и до этого момента даже не знал, что магию можно поднимать и до локтей, как сделал его учитель.

Левард сделал первый ход, не давая противнику накопить достаточно сил в большее вместилище, и Энью только успел изумиться скорости, с которой тот буквально подлетел ко врагу и нанёс первый, проверочный удар в тело левой рукой. Как ни странно, всадник тоже не стал дожидаться разрешения – сверкнула глуповатая широкая улыбка, и в ту же секунду он оказался на пару шагов левее, делая круг по короткой амплитуде и намереваясь покончить со стариком одним ударом. Скрипнули наручи, потревоженные вырывающимся огнём, врезающимся в полое древко двуручного шестопёра, и Левард еле успел отпрыгнуть, снесённый ветром от удара, на пути доставая из ножен прямой короткий меч. Как будто обменявшись мыслями, все трое одновременно рванулись вперёд с клинками наголо, нанося один-единственный удар с трёх сторон, надеясь хоть как-то попасть по незащищённому месту. Энью наконец-то смог рассмотреть лицо – широкое, прикрытое ухоженными чёрными паклями, испещрённое морщинами на лбу и ямочками на щеках, немного кривое в пропорциях лицо знати, выдающее происхождение надменностью смотрящих сверху вниз затуманенных властью глаз. Этот человек привык к власти, привык склонять на вою сторону или уничтожать влиянием, деньгами, связями. С того времени изменилось только средство.

Резкий взмах шестопёра, прокрученного справа налево, отразил атаки с такой силой, что магия в мечах Энью и Энн встрепенулась и чуть не рассеялась, откинув их на несколько метров назад и заставив перекатиться, смягчая падение. Левард устоял на ногах, но следующий удар по широкой дуге с разворота всё-таки заставил его отступить, хоть и ненадолго. Меч легко лёг на руку и старик на всей скорости, которая у него была, вылетел вперёд, оттолкнувшись и подмяв под себя пласт земли. Ученики не так быстро, но последовали за ним, и в тот момент, когда всадник очередным ударом шестопёра отбил атаку учителя, Энью бросился вниз, под ноги, и, схватившись за землю, немного повернул тело в другую сторону, появляясь за спиной у врага, оказавшегося на самом деле чуть ли не на голову выше него. Ним предугадал движение каждого и, молниеносно сделав единственный шаг вперёд, схватил оказавшегося медленнее Леварда за запястье, швырнул его в сторону, одновременно задевая не успевшую уклониться и полетевшую вслед за учителем Энн. Энью не стал медлить и нанёс колющий удар в ногу, от которого Баротиф ловко увернулся и нанёс такой же шестопёром в голову, при попадании становившийся смертельным, но Энью на это и рассчитывал. Используя силу противника в свою пользу, он, вместо того, чтобы ставить блок, подставил вылетевший из рук меч и дал одному из широких лезвий пролететь в каких-то сантиметрах от лица, для того, чтобы самому приблизиться на достаточное для рукопашного боя расстояние. Маг сделал еле заметное движение корпусом, и Энью, будучи всего в полуметре от брони, со всей силы, со всей скопившейся ненависти ударил в область сердца, выплёскивая в атаку всю магию из правой руки, разорвавшей костяшки. Мгновение замерло, съеденное встретившимися враждебными потоками энергии, будто сам воздух исчез и превратился в застывшее время.

– Открылся, надменная тварь! – выкрикнул он, как будто эти слова, эта насмешка давала ему преимущество, давала статус героя, статус особенного. Под кулаком что-то хрустнуло.

– Неверно, – усмехнулся маг в ответ.

Удар шестопёром по рёбрам выбил из Энью всю уверенность. Он почувствовал, как сжимаются органы, выплёскивая кровь от сломанных рёбер, как безвкусная краснота заполняет гортань, как становится невозможно вдохнуть и как магия заполняет раны, проникая в организм инородным, похожим на желе потоком. Когда Энью, крича и корчась от боли, роняя меч и выплёвывая потоки сине-красной крови, утекающей в барьер, распластался на траве, Ним запустил руку в карман и всё так же надменно посмотрел на остальных, стоявших, опершись друг на друга и тяжело вдыхающих горький спёртых воздух. Из сжатого кулака посыпались знакомые искры второго минерала.

– Неужели вы думали, что такой удар навредит мне? – поморщился Баротиф, смахивая пыль с руки, после чего кивнул в сторону щита. – А так вы только сами усложнили себе жизнь.

– Чёрт… Камень… – прохрипел кровью поднявшийся на колени Энью. – Если бы…

– Если бы не камень, вам бы не пришлось драться с той сотней переместившихся сюда бойцов за стеной, – мятежник пальцем показал в сторону, где слышался топот, прищурив один глаз. – Ты серьёзно намеревался победить, ученик?

– Мы… намереваемся попробовать.

Существо в руке бесилось, просясь наружу, скребя когтями кожу и разрывая вены. Магия утекала через пальцы, просачиваясь из истощённого организма вместес каплями крови и выдохами кончавшихся запасов кислорода. Энью кивнул девушке, мол, последний раз, и пробежал по кругу, оказавшись рядом с остальными, но снова закашлявшись. Эннелим поняла и, повторив его движения, встала в стойку, но Левард движением руки остановил её, и как раз вовремя, потому что Баротиф размахнулся и швырнул закреплённый на верёвке из сплетённой энергии шестопёр. Старик был единственным, кто успел отреагировать, и когда наконечник был в паре метров от головы девушки, он выплеснул направленный поток, схвативший железо, запечатавший и связавший наконечник нитями концентрированной силы. Маг не стал дожидаться, пока его окончательно поглотят, и, дёрнув за такую же концентрацию, вернул шестопёр в руку, крепко схватившись за древко.

– Что теперь, старик? – бросил Баротиф. – Давайте побыстрее, вы ужас как много времени отнимаете.

– Побыстрее, значит… Позвольте, учитель, Энн? – он протянул руку и девушка, понявшая его намерения, положила в неё рукоять своего меча. Левард кивнул. – Сначала – я.

Энью почувствовал, как вливается в тело знакомая магия учителя, восполняет его потоки круговорота силы, даёт ему ещё один шанс – последний шанс победить. Баротиф покрепче перехватил шестопёр и атаковал – яростно, как голодный зверь, растянув до ушей нечеловеческий оскал. Магия влилась в мечи, обдавая их теплом, а тело – металлической прохладой и мятной свежестью ветра. Он не стал защищаться, в этом больше не было смысла, поэтому оба меча резанули воздух, предупреждая удар, и неожиданно сильно для врага врезались в крепкое древко, оставив Нима позади и поцарапав крепкое древко. Это был первый урон, который он смог нанести.

– Неожиданно, братец, – засмеялся маг. – Я недооценил вас, оказывается.

– Выходи.

Руку разорвало на куски мяса и костей, выворотило наизнанку, заволокло иллюзорным чёрным и глазастым – материальным безумием. «Что было настоящим, а что иллюзорным? Хиллеви Навис была настоящей? А Энн? Почему я не могу ни о чём забыть и что из моих чувств – правда? Я же пытался жить нормально, я пытался соответствовать, но разве это тот конец, который я хочу? Я… безумен?» Куски мяса и костей перемешивались, как гигантский стебель, откликаясь пятнами чернил на красной стене. Перед глазами встала татуировка и глаза, что ярче северных звёзд. Лес окутался чернотой: она капала с веток, окрашивала листья и землю, поливала дождём, но они этого не видели – не видели жизней, на которых создавалась каждая новая жизнь, не видели море крови, хлеставшее по еле сопротивлявшемуся барьеру. Они видели только руку, но Энью должен был сейчас собраться, подчинить это море, слиться с ним и во что бы то ни стало уничтожить Баротифа Нима.

Мечи ответили на влившуюся черноту потрескиванием и вибрацией. Где-то закричала Энн, пытаясь вытянуть его из забытья – они не понимают, не понимают, что он не в забытье и никогда не был. Существо подмигнуло половиной глаз, готовое убивать, подчиняться ради смерти и направлять смерть, руку окутал рваный водоворот ночи, затягивающий магию Леварда. Враг не ответил, только принял стойку, увидев опасность, и бросился вперёд, не собираясь больше поддаваться. Мечи одновременно встретили шестопёр и Энью впервые не сделал ни шагу назад, встретив силу большей силой, но Баротиф не был тем, кто просто ждёт своего поражения – он был тем, кто не знает поражения. Тяжёлая рука развернула тело, ломая шестопёр пополам и, встретив куском древка застрявшие мечи, он ударил по больной руке лезвиями с вложенной в них энергией. Энью не успел защититься, но вместо того, чтобы сломать тело пополам, шестопёр застрял в темноте и впитал её, привлечённую большим количеством магии, внутрь себя. Мечи со звоном ударились о землю и Энью, получивший удар ногой по сломанным рёбрам, безвольной искорёженной оболочкой отлетел к стене.

– Энн! Бери его, и уходите! – закричал Левард. – Всё конечно, но вы обязаны спастись! Ради меня, ради лорда Теровина и жизней тех людей, которых вы видели на улицах, уходите!

– Учитель!

– Давай, им нужна ваша помощь.

– Я… поняла, – Энн спокойно улыбнулась учителю и кивнула, прощаясь. В глазах стояли слёзы.

Энн знала, что потом будет ненавидеть себя, знала, что ученики остаются и погибают вместе с наставниками, что им обоим всю оставшуюся жизнь будет нехватать этого человека, но… Сейчас нужно было поступить так, чтобы спасти как можно больше жизней, и в одном этом магистр Левард Арисс был прав. Ноги сами понесли её к Энью, лежащему почти без чувств. Парень оказался тяжелее, чем она думала, и она поудобнее перехватила его руки на плечах. С рук, волос и лица капала кровь. Краем глаза она видела, как рвёт себя напополам учитель, сдерживая концентрацией потока Баротифа Нима, отвечающего ему тем же, и в то же время ещё более концентрированной волной прожигая в защите дыру – последний путь к спасению.

– Ученики уже уходят? – пробасил маг. – Ну и ладно, мне не особо хочется возиться со всеми – хватит и магистра.

Нужно было держаться, держаться до последнего, умереть, но не сдаться, потому что рядом была Энн, та, которая вытащила его на себе, рискуя жизнью, та, кто подарила ему тот поцелуй и которой он обязан, просто обязан его вернуть. Волна крови накатила, обдала его с ног до головы, как только за ними закрылся проход, но это был не конец. Это было не всё, потому что он, Энью, разбил тот злополучный минерал, чёртов камень, который по воле случая вызвал сюда врагов. Это он – причина, или… Солдаты окружали арену прогалины непроходимым кольцом, блокируя все пути отхода, значит, раз они получили указания, возможно, это было не просто случайность, и Баротиф Ним в любом случае сделал бы это? Размышлять об этом не было времени, и Энью сконцентрировал магию в относительно здоровой руке – последний выстрел, последняя помощь.

– Я помогу тебе спастись, – прошептала Энн. Глаза были закрыты чёлкой, но он видел, как из глаз льются не останавливающиеся слёзы. – Пожалуйста, ради меня…

– Нет… – выдавил из иссушенного горла Энью. Это нужно было сказать. Спастись должен был не он. – Энн, прошу…

– Оба не успеем, а времени больше нет. Теперь я решаю…

– Прошу… – Энью пытался заплакать, пытался умолять, но не мог – интуиция, которую он в тот момент ненавидел даже больше самого себя, подсказывала, что нужно оставить силы для бега.

– Не кори себя, – улыбнулась она, но слишком наигранно. – И… когда найдёшь меня, вернёшь поцелуй.

Несколько стрел пролетело рядом, но Энн ловко уклонилась от каждой, вычислив траекторию полёта, после чего, пригнувшись, пролетела вперёд и ударом ноги вырубила одного из мечников, сбрасывая парня на землю позади. Энью больно ударился рёбрами, но сдержал крик, поднимаясь на ноги, тяжело опершись на руку. Энн ударила ещё одного, отлетевшего в союзника, и отскочила назад, защищая товарища и отражая снаряды.

– Беги, давай! – крикнула она, ставя очередной блок и налетая на преследователей.

И он побежал. Направив всю жизненную силу в ноги и глаза, не разбирая дороги, прочь от семьи, прочь от тех, кого любил. В тот момент его поддерживала только ненависть – к собственной слабости, к миру и самому себе, к Эннелим и Леварду за их гибель, к Хиллеви Навис за проклятую руку, к Баротифу Ниму. Существо в руке больше не тревожило его, перейдя к более могущественному обладателю, и боли он не чувствовал, но смерть уже окутывала его, готовая в любой момент забрать себе, говорившая ему что-то отзвуками битвы позади – последней битвы его любимой и его учителя. Только сейчас он понял, как дорожил ими – только горечь утраты заставила его слышать слова, воссоздавать из памяти закрытые ярким блеском воспоминания.

«Причины – это ради кого или ради чего ты сражаешься, главное, чтобы это отзывалось эхом и в голове, и в сердце. Необходимо понимание важности и готовность идти на жертву – именно после осознания поражения приходит победа»

«Зачем нужна победа, если ты уже проиграл?»

Энью не помнил, сколько он прошёл. Лес словно тянулся бесконечно, растущий вместе с усталостью в ногах, держащихся всего на одной мысли: «не упади». Лязг мечей давно стих, уступив шёпоту крон и нашёптыванию слабости, глаза различали только смутные цвета и вблизи уже совсем не видели, но красное зарево где-то далеко позади заставило его обернуться и из последних сил поднять голову к просветам в редкой листве. Это был не рассвет. Энью уже видел это красное зарево – в видении, когда стоял на камне и смотрел в упор на девушку с чёрной татуировкой. Взлетали и рушились, поднятые кровавой силой Баротифа Нима, блоки Фарагардских стен, разлетались чёрные фигурки домов, рассыпались песком многолетние башни, и, так же, как они, рассыпалась внутри его надежда на жизнь. Разломы в земле и смерчи крушили укрепления, разрезали и поднимали вверх остатки человеческих жизней и этими жизнями созданное. Эхо землетрясений долетело даже досюда, ломая ветки и сбивая с ног бесполезное тело. Магия возвещала конец, и к горлу подкатил болезненный кашель. Энью засмеялся…

Мир отступников

Вайесс зашелестела плащом и достала из кармана кусочек задеревеневшего жареного мяса, неприятно захрустевшего коркой между пальцами. На вкус оно оказалось ещё жестче, но она с усилием жадно прожевала и сглотнула, поцарапав нёбо и отряхнув руки о подол рваного тряпья. Далеко впереди, скрываясь за расплывающимися дюнами, маячила сгорбленная широкая спина Бога, то шатающаяся из стороны в сторону, повинуясь порывам ветра, то припадающая к самой земле. Чёрные от песка и копоти руки порылись в остальных карманах, засыпая в каждый ещё по кусочку вездесущей черноты и не обнаруживая почти ничего ценного. Заканчивались запасы от убитого на прошлой неделе зверя, а ещё ежедневно ныли наполовину излеченные раны, так, что она слишком сильно отставала от ведущего. Бог Пустоши не заботился ни о её состоянии, ни о том, насколько сильно она отстанет и может ли потеряться окончательно, так что Вайесс приходилось нагонять исчезавшую в миражах фигурку мизерными остатками сил. Даже теперь, когда и голод, и жажду она чувствовала гораздо слабее, всё ещё приходилось ориентироваться на усталость собственного тела, с каждым днём влиявшую всё сильнее. Болели почерневшие зубы и глаза, каждый день уменьшалась чёткость зрения и чуткость восприятия, так что ночью приходилось идти практически на ощупь – зрачки больше не привыкали даже к звёздной ночи, каждый раз расплывавшейся в пепельно-сером слепом тумане.

Томило отсутствие ориентиров. Горизонт не привлекал взгляд ничем, кроме тусклости меняющегося неба и плавных изгибов казавшихся живыми гор немого песка. Занималась заря, мерцающее в плавленом воздухе солнце кусками красно-жёлтого свинца раскидывало блики и миражи. Усилился шум тишины, как будто сама экосистема была беззвучной, застывшей в секундном, еле заметном движении обмана и страха. Он был вершиной этой экосистемы, этого полу-уродского, полу-природного состояния, заполнившего штилем безмолвия море суши. Но больше Вайесс не чувствовала угрозы, и после Глаза Пустошь казалась ей просто маленьким, запутавшимся в себе, отвергнутым существом. Она чувствовала, как перетекают внизу артерии ядовитых рек, как бьётся невидимое громадное сердце, как собираются, скапливают ненависть к чужеродному разрушительные бури, как движутся, словно волны, всепоглощающие барханы, но была в этой нарисованной в голове картине какая-то ошибка, невставленный кусочек паззла, и ощущения оставались всего лишь ощущениями. Ей была близка отрешённость, неполное, незамаранное одиночество всего вокруг, но Пустошь отвергала её, как ненароком посаженную занозу.

Бог вскинул согнутую руку, приказывая остановиться. Вайесс, всё это время почти не отводившая взгляда, замерла на месте, замечая, как даже от такого незначительного движения песок вокруг него загудел и заворочался, подобно водной ряби. Она видела, как Он медленно протянул пальцы вперёд, словно касаясь чего-то незримого, потом резко схватил и с силой сжал потяжелевший воздух. Землю затрясло, закрутило в водовороте черноты и миражей, по всему телу сильно ударило давление. В глаза полетел собиравшийся в тучи пыли песок, закрывавший обзор, так что пришлось плотнее укутаться в плащ и сделать пару шагов вперёд, чтобы хоть как-то разглядеть черневшую вдалеке фигурку. Пульс огромного организма усилился, как будто в ядовитую кровь впрыснули дозу адреналина, подземные потоки вклинились в новые русла, тряся и раскалывая почву, заставляя всю Пустошь содрогаться в немом плаче и роняя на землю разом потяжелевшее тело.

– Здесь рождаются бури.

Его голос прогремел раскатом грома, прорубил затор из завываний и хлёста усилившегося ветра, разгоняя тяжёлые комья туч одним предвкушением силы. Что-то впереди заблестело, и в следующую секунду там, где только что стоял Бог, выросла громадная прозрачная стена. Вайесс сплюнула заполнивший рот и нос песок и посмотрела в сторону горизонта. Стена – невесомая и словно призрачная, несмотря на свои размеры, – тянулась до самого неба, сколько хватало глаз, и, несмотря на это, внушала некое чувство спокойствия – может, из-за идущего от неё гула, бьющего по ушам после недели постоянной тишины. Песок быстрее захрустел под ногами, и Вайесс скатилась с бархана, в конце всё-таки упав и пару раз перекатившись от недостатка сил. Дыхание часто и хрипло сбивалось, нарушенное резкой сменой трат энергии тела, так что она от боли в груди схватилась за тряпьё и с силой сжала, так, чтобы напряжением перебить всё остальное. Не помогло, и подниматься пришлось долго, опираясь на колени, потом на обе руки, скрипя стиснутыми зубами. По невидимой стене побежали красные отсветы, чем-то напоминавшие то ли молнию, то ли кровоток, расходившиеся секундными волнами от сжатого кулака Бога, становясь всё ярче и ярче.

Песок поднимался в воздух, сдвинутый невесомостью с мёртвой точки, превращаясь во что-то изначально неправильное и злое, будто прозрачная стена передавала ему накопленную ненависть – человеческий, горячий огонь, привычку двигаться и агрессивность. Здесь Пустошь была послушной куклой, которой управляют невидимые шестеренки механизмов, что сильнее её собственной воли. Пульсации красноты не прекращались, каждый раз становясь всё бардовее, разбегаясь трещинами и проёмами по гремящей от напряжения прозрачности. Стена перестала казаться миражом, изображение зазеркалило, показывая только отражение пройденного пути и скрывая от глаз что-то за собой. Она всё же была защитой, барьером, значит, бури были реакцией на вторжение, ответом агрессией на агрессию, всего лишь искажёнными копиями тех, кто пытался здесь пройти.

– Это Зона Аномалий, мы идём к тому, что за ней.

Может, от усталости, а может, по привычке, но в какой-то момент Он показался ей человеком, всего лишь спутником на её пути, и Вайесс чуть не оперлась на Его плечо от усталости, но вовремя одёрнула руку и выпрямилась, словно этим хоть как-то подчёркивала своё оставшееся достоинство. Всё, кроме ощущения окружающего мира, притупилось настолько, что в некоторые моменты она просто переставала чувствовать собственное тело, и даже сама не понимала, как шла вперёд, но всё-таки шла. Ноги подогнулись, и она упала, подставив под себя руки, ставшие больше похожими на кости, чем на человеческие конечности. Он заметил её замешательство, и всего лишь на мгновение брошенный взгляд серых глаз поднял её обратно – шатающуюся от обезвоживания и бессилия.

– Это место… – каждое слово выговаривалось с трудом, но она сталась не показывать боли. – Оно искусственное?

– Я его создал. Зона Аномалий – это проверка. – Бог повернулся и взял её за запястье, поднося еле двигающуюся руку к барьеру. – Коснись.

Рука приложилась к чему-то твёрдому, но тёплому, даже горячему, как пролежавший на солнце кусок металла. От прикосновения по телу и стене побежали красные искры, чем-то похожие на потоки энергии, разливающиеся от Его ладони. Они рассыпались и таяли, оставляя за собой глубокие черноватые борозды, прорезая всё больше и больше ветвистых путей к рокочущей сердцевине. В это мгновение они были едины, всё, что вокруг, было едино, и она как будто смотрела на саму себя то ли сверху, то ли изнутри. Стена проверяла, как проверяла многих людей до неё, смотрела и оценивала самые глубокие намерения. Бог внимательно, не отрываясь, рассматривал трещины, глубоко расходившиеся от её руки, наблюдал, как ломается кромка под взглядом её закрытых глаз, открывая неровный, в человеческий рост проход прямо впереди. Вайесс почувствовала его гораздо раньше, чем увидела, стена пропускала её, давала слиться с собой и как будто подтверждала её уверенность и чистоту намерений перед создателем.

– Так все эти смерти в пустыне, – Вайесс медленно опустила руку и скосила взгляд вниз, на сыплющийся в открывшийся проём песок. Она спрашивала спокойно, даже отрешённо, словно это больше её не интересовало, – это ваших рук дело?

– Не обманывайся, это дело рук людей, пытавшихся войти. – Бог движением руки поправил капюшон и поднял глаза, разглядывая собственное творение. – Стена – это только реакция, отражение их душ, и больше ничего. Я не собираюсь винить ни их, ни себя: всё это – просто результат человеческой натуры.

– Эти ворота… Куда они ведут?

– Пока что вперёд – Бог одёрнул руку, и красные всполохи моментально потекли обратно, собираясь в его ладони, как будто он что-то вытягивал из стены. – Иногда я собираю здесь ошмётки того, что оставляют проходящие… Пустошь сильно мучается.

Он вошёл в проход первым, и стекло на стенках раздвинулось, выворачиваясь наизнанку и пропуская своего создателя. Вайесс шагнула следом, и тело чуть не поднялось в воздух, вдруг став настолько невесомым, что чтобы сделать шаг, приходилось напрягать разве что пальцы ног. Она улыбнулась – впервые за долгое время – то ли от облегчения, то ли от ощущения того, что она наконец-то добралась хоть куда-то после всех бессмысленных скитаний.

– Бессмысленных? – Бог вполоборота взглянул на изрезанное грязными царапинами лицо.

– Простите…

– Бессмысленности не существует. Всё, что ты делаешь, имеет свой резон, и в твоём страдании смысла гораздо больше, чем во всём остальном.

– Я… понимаю.

– Не понимаешь, но… – Его губы тронула лёгкая усмешка, и стекло моментально отзеркалило её, наполнив каверну синеватым светом. – Ни в чём не сомневайся, пока не поймёшь.

Где-то далеко позади с треском закрылся вход, и Вайесс поёжилась – не от страха, а от того, что с противоположной стороны сразу подуло холодом. Стенки сдвинулись, делая проход ещё уже, так, что пришлось идти друг за другом. Они стали ещё мягче, и когда Вайесс проводила по ним рукой, больше не чувствовала визуально острых углов – теперь это больше походило на холодную плазму, постоянно меняющую углы и грани движущихся фигур. Она заметила людей не сразу – сначала ей показалось, что зрение обманывает её, но потом тел стало больше. Застывшие по бокам прохода в жидкой массе, протягивающие к ним руки, они будто молили о помощи, прежде чем снова затеряться в переплетении меняющихся кубов. Нечто в них приковывало взгляд, словно они все просили её, её одну помочь, и что-то связывало их с теми, из Храма. Взгляд – у них был такой же бесчувственный взгляд.

– Они все – такие же, как ты.

На мгновение всё стало неожиданно беззвучным, даже Стена, так упрямо стонущая над головами, замолкла, словно по приказу. Вайесс почувствовала ужасное одиночество, и даже Бог, шедший совсем рядом, был недосягаем. Тишина сковывала, ставила собственные, невидимые барьеры между вещами так, что даже самое близкое отдалялось настолько, насколько это возможно. Прижатая к её спине ладонь вывела её из транса, скинула пелену с глаз, но в следующую секунду ошпарила сильным толчком вперёд и в сторону. Глаза и руки метнулись назад, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, спасающее от падения в плазму, но ладонь неумолимо продолжала двигать обезвоженное тело, и исхудавшие руки только слепо хватались за спёртый воздух в последней попытке нащупать хоть что-нибудь, кроме пронзительного серого взгляда. Синева встретила её обволакивающим холодом, чем-то похожим то ли на лекарство, то ли на освежающий снег вперемешку с дождём, лицо, а затем и всё остальное медленно утонуло в объятиях расплавленного льда. Почему-то показалось, что так и должно было случиться, что только это – конец её пути, как будто она спала и ей наконец-то снились сны о воде после мучительной сухости и голода.

Что-то коснулось ноги и потянуло вниз, в черноту глубины опустошённых морей, оставляя наверху последний воздух и невесомый снег. Вайесс судорожно вдохнула, задержав дыхание, прежде чем опуститься на самое дно, и лёгкие заполнила жидкая масса вперемешку с воздухом, от которой по телу побежали мурашки. За ногу схватилась вторая костлявая рука, и её потащило вниз ещё сильнее. Чернота страхом отразилась в глазах, заставляя грести наверх в бессвязных попытках выбраться, но ноги хватало всё больше невидимых рук, и слабые потуги оставались тщетными. Пятки коснулись чего-то сыпкого и твёрдого, как галька, и вдруг вернувшаяся гравитация с силой бросила ослабевшую фигурку на колени. В чёрном далёком потолке зияла дыра, через которую место, куда она попала, немного освещалось синим. Уши заложило, от резкой смены давления носом пошла кровь, и она утёрла её намокшим рукавом. Кровь сразу растеклась по ткани, оставляя багровое пятно, и закапала на пол, разбавляя тишину подземелья хлопками ударов по гальке. Словно в ответ на звук, пол со всех сторон зашелестел, и на свет выползли тела, тянущие на трясущихся руках онемевшие ноги. Некоторые ослабели настолько, что просто хватались за других и застывали где-то посередине между смертью и жизнью, поддерживаемые только редкими движениями носителей. Они все были разными: женщины, старики, дети, но тянущиеся руки и сморщенная, зачерствевшая от черноты кожа были одинаковыми. Как черви, эти бывшие люди выползали на свет в немом подражании хоть какому-то существованию, в поиске чего-то, чего сами не понимали, и понимать вряд ли хотели.

Ей было жаль их, жаль тот блеск, что словно вырвали из потемневших глаз, жаль вздувшиеся от предсмертного напряжения вены, и было не слишком важно, кто, почему и когда их сюда отправил – может, Бог Пустоши, а может, всё та же злополучная судьба. Вайесс смотрела, как мучаются те, кому уже не помочь, и из-за этого только стояла, не делая ни шагу из освещённого круга, пока они всё наползали, хватаясь за неё, как за лестницу наверх, протягивая руки к бьющему в широко раскрытые зрачки свету. В этом месте не было ничего, кроме них, так что ни тела, ни одежда не гнили – словно насмешка над самой жизнью, сбежавшей отсюда в мир яркости и наслаждения. Они по очереди вглядывались в её лицо, неловко поворачивая головы и там, где-то в глубине, словно улыбались такому живому и непривычному цвету радужки. В них не было злости или опасности, а в ней не было перед ними страха. Где-то в разуме всплыло ощущение дежавю, настолько далёкое, что казалось, это было ещё до Храма, нет, задолго до её рождения – чувство, связывающее её с этим местом и каждым из полулюдей – но оно пропало так же резко, как и появилось, почти не оставив воспоминания о секундном замешательстве.

Её выбросило наружу, как только последнее существо покинуло освещённый круг, и в глаза, отвыкшие от света, сразу ударила краснота заката, расходящаяся в стене отсветами и бликами по всей её поверхности. Вайесс, шатаясь, поднялась и снова провела рукой по посеревшей стенке – от плазмы не осталось и следа, теперь материал больше походил на кирпич, будто Стена специально запечатала вход в самые тёмные свои уголки. К горлу подкатил кашель, и она оперлась на что-то, выплёвывая комки заполнившей лёгкие жидкости, и с каждым разом в тело возвращалось всё больше усталости – организм отвергал всё извне, заставляя снова чувствовать привычную человеческую боль. Избавившись от плазмы, Вайесс поднялась и поковыляла вперёд, обеими руками опираясь на стены каверны. Где-то впереди зиял выход, и она сощурила глаза, чтобы присмотреться, но свет не давал рассмотреть детали, так что она просто продолжала идти. Бог ждал её, прислонившись боком к своему творению, сложив руки на груди и испуская знакомые красные молнии по всему периметру своего творения.