Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
– Ну-ка, пойдем поближе, прочитаем.
Перешли улицу. Оказывается в Доме офицеров проводятся соревнования. Первенство Тихоокеанского флота. Финальные бои – двадцать первого августа.
– А какое у нас сегодня число?
– С утра было двадцать первое, суббота.
– О-о! Дак мы успеем еще – время-то!..
Гоша – старый болельщик – горазд поболеть за тех, кто хорошо боксирует, пусть не за своих, но все же. Опять же Олегу посмотреть – что воды напиться. Хоть на время забудет свою Волю. И время пролетит, и коротать его не надо, – ну, чем не находка? Еще и вход бесплатный! Спросили, где Дом офицеров, прикинули время. Пошли.
25. Валька Козин из Горького
Зрительный зал был набит под завязку. Свет выключен, освещена одна сцена. И белые канаты ринга на ней, и судьи в белых брюках и рубашках, и врач в белом халате – все отдает белизной. В темноте друзья куда-то пролезли, через какие-то ряды кресел, где-то и примостились с краю. Еще в проходе освободился стул – совсем стало весело. Дорожные хлопоты все отступили. И о девчонках ни единого слова. Путешественники утеряли счет времени, забыли, что находятся на краю света, вблизи Дальневосточного моря. Пел гонг, слышались отрывистые команды, сопенье соперников и глухие удары по плечам и перчаткам. Кровь кипела от нетерпенья. Раздавались аплодисменты, виделись – и слышались прямо! – горячие рекомендации секундантов – все это, вместе с выкриками болельщиков, было как везде, как водится на всем белом свете. Как и у них там, на Урале и в Сибири.
Особенное внимание привлек какой-то Воробьев. Флотский-то флотский, но откуда он родом? Чей?
– Смотри, смотри! – Олег то и дело толкал Гошу под бок. – Этот парень – ого! Смотри-ка!..
Уходя от ударов уклонами и нырками, он не давал себя бить. Собственной агрессивности никакой, но, казалось, вот-вот что-то должно произойти, вот-вот что-то случится… Ага, ну вот! Воробьев остановил атакующего соперника легко мелькнувшим встречным тычком справа. Горячий его соперник словно бы удивился и замер на какое-то время.
О, эта остановка многого ему стоила! Воробьев нанес второй удар. Левый снизу. В подбородок. И противник рухнул… Нокаут.
Публика аплодировала, называла имя победителя. Успеху Воробьева Олег радовался, будто красивая эта победа досталась ему самому. Его и Гошины восклицания нисколько не выделяясь из голосов здешней публики, сливались с воплем всего зрительного зала. Как свои, растворились они в массе болельщиков.
По микрофону вызвали следующую пару, но народ был еще под впечатлением Воробьева. Зал шумел – какая ему была разница, кто еще там выходил на ринг. А бойцы уже натирали подошвы туфель канифолью, заходили на ринг, судья проверял перчатки.
И, как ни странно, тут, вдали от родных пенатов, один из бойцов Олегу показался шибко знакомым. О, приятно он был удивлен! И, нет, конечно, не спешил с опознанием. Но не мог он ошибиться! Возился, сопел – знакомый этот не давал ему покоя: откуда он появился здесь? И вот наконец объявили:
– В красном углу – Валентин Козин!
– Козин, Гоша, это Козин! – Олег толкал Гошу под бок. – Ты понял, Валька Козин это! Или ты не слышал?
– Какой еще?
– Да забыл, что ли? Из Горького, в финале-то! Ну, помнишь: едва вырвал я у него победу, ну? А секундировал его этот… Ну, помнишь?
– В Луначарском, что ли?
– А то где же! Ну, пошли давай поближе, свой все-таки…
Олег пробирался первым. Гоша следовал за ним. Возмущающейся публике разъясняли, что к рингу им теперь надо позарез, что без них ну, никак там не обойдутся…
Козин уже вел бой. Выразительно показывал – не финтовал, а именно – показывал! – руками, ногами, глазами – чем мог. Не туда, конечно, показывал, куда собирался нанести удар. Принимал угрожающие позы, плел паутину. Защищался, подставлял локти. И получалось у него: доставал соперника длинными хлыстами. И в конце концов выиграл бой, завоевал первое место!
Они встретили его, только что поднырнувшего под канаты – сошедшего с ринга, потного, мокрого, счастливого. Бросил он взгляд – остановился в недоумении. И по-волжски завосклицал, заокал этот Валя Козин:
– Олег! Олежка! Уфа! Как ты здесь оказался?!
– Поздравляю, Валя, с победой!
– Ну, спасибо. Ты специально, что ли, приехал – поздравить?
– Ехали, да еще… не доехали.
Они обнялись. Олег представил Козину своего спутника Гошу. Старались шибко его не задерживать – ему же надо в раздевалку. Хотя бы штаны надеть! Но восклицания и воспоминания делали разговор бестолковым и нескончаемым:
– А я вижу…
– А я как услышал…
– Да я щас, Олежка, – Валька Козин суетился. – Ополоснусь только, оденусь. Я ведь служу здесь.
– Вот как!
– Завтра у нас отдых – увидимся.
– Дак утром мы уходим…
– Далеко?
– На Сахалин.
– О-о!.. Ну, я щас, братишки. Скоро вернусь я.
И он оставил их с Гошей, ушел одеваться.
Из раздевалки Козин явился в форме моряка-тихоокеанца в сопровождении такого же морячка, своего секунданта, который тоже напоминал теперь кого-то знакомого.
– А это нашенский, земляк тоже. Кемеровский.
– Коля Воробьев, – «земляк» представился. Олег вглядывался в стройного морячка.
– Слу-ушай! Да ты не Воробьев ли?! – как глухому, ему свалилась догадка. Этого Воробьева он только что видел на ринге, болел за него.
– Так точно, – тот пристукнул флотскими ботинками и сверкнул белозубой улыбкой. – Я и сказал: Воробьев.
– Ну, поздравляю тебя! – Олег его облапил. – Удружил, братец, спасибо.
– А за что? За что? – Тот не понял и дурашливо ухмылялся.
– За красивый бой. За твой левый апперкот – вот за что!
– Дак при чем тут? Правой я его встретил. Левой только подправил.
– Видел, не слепой! Под плюхами гулял, как у себя дома. И не подправил ты его, дорогой человек, а добил.
– А это знаешь кто? – Козин кивнул на Олега. – Я тебе рассказывал, помнишь? Который сильного бойца, Гену Барищева из Казани, два раза усадил на задницу. Я как огня боялся… Олега этого. Правда, сам чуть не выиграл тогда…
– Наверное, с перепугу! – Воробьев захохотал так, что от натуги, казалось, форменка на нем то и гляди, разойдется по швам.
Это ж надо: встретить Козина! Да где? Да морячком еще! Вот уж не странно ли мир устроен? Форсистых этих моряков, вместе с Воробьевым, хоть выпускай на парад.
Четверо стояли они в глубине сцены, за кулисами, откуда хорошо было видно все, что происходило на ринге. Исправно болели за Колиных и Валиных знакомых, за матросов с их кораблей и частей. Вполголоса комментировали события на ринге, где всякий бой был в самом деле событием, о котором уже завтра будут знать во всем Приморском крае.
Из динамика, установленного в глубине затемненного зала, слышалась информация:
– Повторяю. Вниманию участников: сразу по окончании…
– На по-стро-ение, – по-волжски окая, сообщил Козин. – Награждение там и прочее.
– Опоздать тут не моги! – Коля Воробьев усилил сказанное глазами.
Стали они прощаться, да, как водится, задержались.
– А где вы, братишки, остановились? – Козин не без удовольствия употреблял слово «братишки».
– Остановились-то? А в первоклассной гостинице «Золотой Рог».
Олег хохотнул. Подмигнул Гоше, чтобы тот не проболтался. Но правдолюб Гоша не захотел обманывать товарищей:
– Валяет он дурака, слушайте вы его. На вокзале обитаем. И будем сегодня бродить по городу, пока не надоест.
– Так вы с нами давайте, заночуйте у нас! С командованьем договоримся, это не проблема, – решительно предложил Воробьев.
Служит не первый год, знает ходы-выходы. И командование, видно, его балует.
– А что? Банкета, конечно, не предвидится, но хорошо поужинаем, выспитесь.
Заманчивая была перспектива. Олег готов был согласиться с предложением, но Гоша Цаплин стал проявлять любопытство:
– А далеко ваша казарма?
– На Русском острове. Это всего шесть миль туда и обратно, – Коля Воробьев заверил на полном серьезе.
– А что, на катере увезем, на нем и привезем обратно, – поддержал Козин.
– На катере?! – Гоша ахнул.
– А что? И подойдем прямо к кораблю, на посадку, – уточнил Коля Воробьев.
– А если какая оплошка выйдет? – Гоша задался вопросом.
– О чем ты говоришь?! – Воробьев загорячился. – Здесь военный флот, здесь не бывает оплошки.
– Ну, нет, нам с Олегом это не подойдет.
– Не подойдет, нет, – и Олег поддержал. Потому что на пристани им во что бы то ни стало надо быть в восемь. – Спасибо, конечно, но…
– Оставим до другого разу, – Гоша улыбнулся.
– Ну, как знаете. Была бы честь, – матросы заявили один за другим.
– Еще раз – с победой вас! – Олег пожал Козину и Воробьеву руки. И они убыли на построение.
Надо же, как тесен мир: Козин-то! Призвали сразу же после зонального первенства. И – на Тихоокеанский флот, за тридевять земель! И, конечно, – в спортивную роту!..
26. Сибирские пельмени
Бедный рабоче-крестьянский люд из глубин России как раз селился в те годы на восточных окраинах земли русской – на Камчатке, Сахалине, Курилах. Добирались поездами и пароходами, и в качестве перевалочной базы так годился Владивосток – этот старинный русский город!
По утрам он был чистый и свежий, обдуваемый океанским ветром. Прибрежные сопки его косогорами сходили к самому центру. Снизу доверху, негусто, с прогалами, холмы и взгорья застроены избами; кое-где на открытых полянах и ступенчатых террасах желтели, краснели, едренели огороды – лук, чеснок, огурцы, помидоры, капуста. Среди буйной зелени садов и дикого чертополоха тут и там проглядывали тесовые крыши жилищ, откуда поселенцы ступенями и извилистыми тропами сходят вниз – на работу, на рынок, в магазины, детсады и школы. Жилые и учрежденческие дома старого типа прилепились к основанию горы – они и составляют линию одной из центральных улиц. Линия домов напротив уже выходит на две стороны: на ту же улицу и на бухту. За той линией, пониже и поближе к воде, – причалы, склады, пакгаузы, прочие морские помещения и службы.
Пока Олег с Гошей болели за приморских бойцов ринга, беседовали с друзьями-боксерами, солнце успело скрыться за сопки – на город надвинулась сизая, быстро густеющая тень. Разливались мягкие сиреневые сумерки. В домах и на улице зажигались огни, звуки смягчались, остатки их вызывали умиротворение и спокойствие; городская сутолока уступала место размеренным движениям, она, казалось, уходила внутрь жилищ – и убогоньких, густо заселенных, и просторных – для избранных мира сего. На улицах города преобладала гуляющая молодежь. Изредка сновали и переселенцы, наподобие наших путешественников. С моря наносило свежим ветром; и, смешиваясь с сухими материковыми струями, настоянными на субтропической растительности, он заряжал человека удивительной энергией; благоухающая, живительная эта свежесть овеивала и ласкала лицо, шею, руки. Волшебный шепот листвы бульваров и палисадников повествовал о смелых и каких-то сказочных человеческих надеждах. Шли они с Гошей куда кривая выведет. Не торопясь, углублялись в недра романтичного и чем-то загадочного Владивостока. С бухты Золотой Рог, шириной с наши реки Обь, Иртыш, Волгу, доносились, не содержащие никакой тревоги, рабочие сигналы теплоходов, сирены катеров, самоходных барж и буксиров. На дальнем берегу бухты, как и во всем городе, загорались огни и местами образовывалась из них отражающаяся в воде разорванная золотая цепочка, поверх которой чернела гряда сопок, а над ними, выше, едва не в полнеба нежно румянилась вечерняя зорька.
– Гош, а я ведь думал, в той стороне у нас восток. А, гляди, зорька вечерняя… – С удивлением Олег указал на этот удивительный феномен.
– Все находится на своих местах, – изрек белобрысина, Гоша этот, величайшую мудрость. – На востоке всегда всходило солнце, на западе садилось. А вообще-то, как твое настроение? – неконкретно как-то он поинтересовался.
– Город замечательный, настроение – под стать городу! А как ты думаешь, ребята уже прибыли на Русский остров?
– Пожалуй, едут еще.
– А как думаешь, девчонки там собрались или нет?
– Вот… Заносит тебя… Ну, пришли ребята на Русский остров. Ну, собрались девки в компанию – чего им не собраться! А ведь я тебя о другом спрашиваю. Тебе не кажется, что нам с тобой пора где-нибудь заправиться? Перекусить-то, а?
– Ну, дак это само собой! Когда парни пригласили переночевать да поужинать – у меня аж засосало под ложечкой. С тех пор и соображаю: где заправиться?
– И что надумал?
– А вот что надумал. Проходили мы мимо одной пельменной. Там еще цыган пел…
– Тебе все хихиканье, а я серьезно.
– Дак куда еще серьезнее: чем не еда – пельмени? Думаю, нам и цыган не помешает.
– О! А ты знаешь, сколько слупят за этого цыгана? А сколько у нас с тобой осталось, знаешь? – Гоша сощурил глаза.
– А сколько? – Олег покосился на Гошин внутренний карман, где лежали их общие неприкосновенные запасы.
– Только дотянуть до Южно-Сахалинска. А ведь до него еще поездом надо.
– И хорошо, Гоша, там подъемные выдадут.
Олег был уверен, что в Южном их ждут как пирога из печки. Гоша молча соображал и прикидывал, к этому обязывала его должность начхоза. Восьмидневная дорога со скудным питанием заставляла думать о горячей и какой-нибудь необыкновенной пище. Ну, пельмени-то тут подошли бы как раз. Да и послушать бы этого цыгана – отключиться бы от всего на свете: от дороги, от того что ждет впереди. И забыть бы о своих тревогах.
Такие вот соображения привели их к стоящему на перекрестке улицы с вздымающимся в гору переулком старинному одноэтажному кирпичному дому с высоким крыльцом. Сверху, над дверью, привлекает внимание прохожих подсвеченная лампочкой фирменная надпись: «СИБИРСКИЕ ПЕЛЬМЕНИ». Из приоткрытых оконных створок слышались звуки плачущей скрипки. Миновав тамбур и прихожую, друзья очутились в освещенном роскошной люстрой зале. Встретила их барышня в белой шелковой кофточке, черной юбке, с белым же, расшитым кокошником на голове.
– Проходите, молодые люди, вот свободный столик. Сейчас я вам принесу меню.
В звуки скрипки врывался громкий, с надрывом баритон немолодого уже, здорового и крепкого на вид, подгулявшего цыгана. Не выходя на пятачок эстрады, где музицировал на скрипке молодой человек в очках, возможно, студент какого-то учебного заведения, цыган один восседал за квадратным столиком, широко расставив ноги и раскинув большие руки, то и дело вздымаемые кверху от избытка чувств и душевного потрясения. В этом гудящем, хоть и не целиком еще заполненном зале цыган первым бросался посетителям в глаза и, нет, не выпадал из поля зрения, пока человек не уходил из пельменной. Очкарик заиграл знакомую с детства душещипательную воровскую «Мурку» – о сгубленной преступной «малиной» красавице. Склонив голову, цыган насупился, было видно, что такие мелодии ему не по душе. Но руки его, словно сами по себе, стали вздрагивать в такт музыке. И в неиссякаемый гул хмелеющих посетителей, и в мелодичный звон бокалов и рюмок, и в сдержанную мелодию скрипки вдруг ворвался надрывно-трагический голос пожилого цыгана:
Здравствуй, моя Мурка, Мурка дорогая!
Здравствуй, моя Мурка, и прощай:
Ты зашухорила всю нашу малину —
И теперь по блату получай!..
– Вот вам меню, мальчики. Выбирайте, я скоро подойду. – Молодая официантка мелькнула и исчезла.
Гоша углубился в изучение меню. Салаты, биточки, бефстроганов, прочие гуляши – это все пропускал, как ненужное. Остановился на пельменях. Они были трех видов: с бульоном, с уксусом и со сметаной, но суть их была едина: они оставались мясными пельменями. Гоша сглотнул слюну… Взгляд его сместился в правую часть листка, где пропечатана цена каждого блюда. На один только миг. Потом опять возвратился туда же, надолго. Проводя в голове какие-то сложные расчеты, шевелил он густыми бровями, слегка приподнимая их, и, в конце концов, присвистнул.
– Тряхнем мошной, Гоша! – Олег подбодрил товарища.
– Тряхнем-то тряхнем, да с чем останемся? – тот глухо отозвался.
– Да ведь, Гоша! Сказал же татарин: аднава живем!..
– Выбрали, мальчики? – появилась опять красивая официантка.
– Выбрали! – Олег выпалил.
– Выбрали, – со вздохом и грустью в голосе подтвердил Гоша.
– Так. Я слушаю вас, – официантка улыбнулась.
Помолчав какое-то время, Гоша заказал:
– Пельмени. С уксусом. По две порции – гулять, так гулять…
– Записала. А пить что будем?
– Чай, – постановил Гоша.
– Та-ак. А горячительное: коньяк, водка? – вовсю улыбалась официантка.
Глядя на цыгана, Олег вспоминал заповедь первого своего тренера Ромашковцева: «Рюмка водки, ребята, – это месяц тренировки!» Гоша разделял Олегову трезвость, отказался от горячительного.
– Я так и знала, мальчики. Молодые еще. Ну, я вас обслужу мигом. – Она еще раз мило улыбнулась и упорхнула.
– А зачем нам мигом? – с запозданием Олег спросил Гошу и самого себя. – Ночь длинная, куда спешить? Сиди и слушай цыгана.
Похоже, студент был в ударе: репертуар его то и дело обновлялся. Задевая чувствительные струны души, скрипка так и пела, и становилось жаль всего-всего, что есть дорогого на белом свете: бестолковой жизни самой, при которой от всего родного и близкого, от милой девушки даже, ты уезжаешь на край света. Цыган пел зычным голосом:
Ех-хали на тройке с бубенцами —
Вдали мелькали огоньки.
А-ах-х! Кабы мне теперь – з-за вами —
Душу бы развеять от тоски-и!..
Ничто друзьям не мешало. Слушали скрипку и цыгана и намазывали горчицей хлеб, уписывали за обе щеки. Какая это была вкуснота! На четвертом курсе Олег подрабатывал тренерской работой, а Гоше, единственному сынку, помогали родители. Так что тоска по хлебу оставалась позади, но аппетит, с той ли самой поры, по молодости ли, был зверский. Особенно в дороге: то и дело чего-нибудь пожевал бы. А тут, прямо под рукой этот мягкий, ноздреватый хлеб! Да с горчицей! Да вода в графине! Мечта студента и только… Вспоминался голод военного и послевоенного времени, помнилась мечта о хлебе, как о пределе счастья.
Официантка не задержалась: как обещала, принесла быстро. Над пельменями струился соблазнительный пар. Они были самые что ни есть настоящие, сибирские, размером небольшие. И с мясом! Нос уже уловил непередаваемую вкусноту, так что желудок нетерпеливо заурчал. Рядом с тарелками был выставлен маленький графин тонкого фиолетового стекла. Что это? Откуда?! Но, нет. Уксус это. И началось священнодействие. Лезли в голову гоголевские картинки: горячие пельмени, кажется, скакали в рот сами, как те хохлатские галушки.
Вспомнилось, как когда-то, на третьем еще курсе, весной, для избранных спортсменов техникума устроили сборы – подготовку к Всесоюзному параду физкультурников. Работали на перекладине, на брусьях, занимались вольными упражнениями и, чтобы не выделяться белыми телесами, загорали. В усиленное питание заведующая столовой Ирина Семеновна однажды включила пельмени с мясным бульоном. Это было незабываемо! Хоть парад в Москве не состоялся и не поехали никуда, но те пельмени сроду не забыть…
Скрипка перестала играть – студент переводил дух. Зал шумел, бокалы звенели, над столами повисал дым. Скоро она заиграла снова. «Гори-гори, моя звезда…» – кажется, так и завыговаривала. И нисколько было не удивительно, что цыган подхватил почти забытое и развернул во всю трагическую глубину. Отозвалась ли его память, что есть такая песня, романс ли, как ни назови, и он вспомнил, он не забыл, что певали его отец и мать, там еще, в добрых старых собраниях – в поместьях и городах…
Ты у меня одна заветная —
Другой не будет никогда…
Тарелки опустели удивительно быстро.
– Не успел насладиться вкусом, – проворчал приунывший Гоша.
– А я и не разобрал его, – Олег пробунчал, обводя глазами зал, все быстрее наполняющийся посетителями. Видно, есть такая братия, которая выходит погулять на ночь глядя. Кошельки их всегда наполнены…
Друзья посмотрели друг на друга, улыбались одинаковым мыслям. Почти враз – Гошу уже не надо было уговаривать – окликнули прошелестевшую мимо них красивую официантку и, не сговариваясь, велели ей… продлить миг блаженства. Повторить! То же самое – по две порции!..
Сибирские эти пельмени обладали, кажется, только одним недостатком: в порции их было чудовищно мало! А в двух – ну, разве что немногим поболее… Официантка понимающе улыбнулась парням, новый заказ записала себе в блокнотик и опять явилась со своей драгоценной ношей. Выставила ее перед друзьями. Ах, как же они вкусно пахнут! Как когда-то пахли такие же пельмени у Леночки.
– Ох и наедимся же! – склонясь над тарелкой, провозгласил Гоша.
Ну, нет же, нет, опять они исчезли. Гошино лицо было растерянным. Олег сказал:
– Ну, что же, придется еще раскошелиться.
Официантка явилась по вызову. Понимающе смотрела на растерянные лица проезжих парней и невесело усмехнулась. На этот раз, во избежание дальнейших трат, сделав заказ, сразу с ней рассчитались. И она все исполнила и пожелала им приятного аппетита.
– Ну, и вот. И опять они улетучились, черт бы побрал! Исчезли – как и не было! Мгновенно!
Поскольку Гоша смотрел на Олега пристально, тот ожидал его обвинительного приговора. Горького упрека ли. Но Гоша торжественно объявил:
– Я не наелся.
– И я… – Олег хихикнул. Не известно, правда, над чем засмеялся.
– Вкусны, едри йе корень.
Но что с Гошей сделалось: не ворчит, не выговаривает – смеется!
– И почему их так мало? – глупейшим Олег задался вопросом. И хохотнул. И Гоша ответил ему солидным смехом.
Но над чем тут можно смеяться, скажите, пожалуйста? Нет, чтоб остановиться, воздержаться, они, глядя друг на друга, взрывались идиотским смехом. Пельменную покидали, уже еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
С высокого крыльца сбежали и уж тут-то, на вольной-то волюшке, взялись хохотать – Гоша, прислонясь к парапету, Олег – к росшему под окнами клену. Прохожие удивленно останавливались, но, поняв, что смеются парни без повода, «ни над чем», проходили мимо. Иные, правда, еще любопытно оглядывались. Стоило одному образумиться, посерьезнеть, как и другой начинал себя сдерживать. Но один только прысни – другой раскатится неудержимым хохотом. Вот Гоша сопит и насильно сдерживает себя, и эта его комичная серьезность взрывает Олега, как бомбу. И когда к Гошиному смеху добавляется икота – откуда взялась, будь-ко неладна!
– Стой, Олег! Перестань! Ну, сколько можно? Х-хы, х-хы…
– И ты остановись давай, хватит дурака-то… Х-хых, х-хо-хо-хо… – Олег не может не смеяться, губы натянуты, и изнутри – из груди, из живота ли – вырывается хохот дурацкий. Уже и скулы болят, но и само это обстоятельство добавляет нисколько уже не нужного веселья.
В конце концов, догадались, что надо переменить место – уйти от этой пельменной дальше, подальше. То есть к морю, туда, где нет людей, где набегающие на берег волны успокоят развеселившиеся нервы и остановят бессмысленный смех. Так и решили: туда, где днем купались, в том направлении, где гранит и бетон, обрамление набережной залива, где слева купальня с вышкой, с деревянными мостками, образующими водные дорожки для пловцов, с пляжем на берегу; справа спортивная и танцевальная площадки. Чуть дальше – бульвар с тенистыми деревьями, с шумящей листвой. И ограждения с подмостками эстрады. Днем здесь моряки и городская молодежь соревнуются в плавании и в прыжках в воду, а по вечерам гуляют с барышнями. День-деньской снуют и мальчишки, рядом с водой переживают счастливейшие часы жизни. Которые постарше знакомятся с девушками, влюбляются, на этой набережной назначают свидания. Отслужившие на военном флоте парни из российской глубинки приходят сюда проститься с морем. И необъятный простор сверкающей воды и лунного света скоро наполнил их души, вместе с неосознанной после безудержного хохота тревогой, чем-то живительным – какими-то благими надеждами.
Судя по тому, что вечерняя зорька догорала теперь за городскими кварталами, за спинами Гоши и Олега, обращены они были к востоку. К загадочной Японии. Разгромленной на Хасане и на полях Маньчжурии. И на Сахалине, и на Курилах. И с невиданной жестокостью подвергшейся американской атомной бомбардировке… Как они там, японцы, чем живут? Слезы, поди, в каждой семье?
Мрак надвигался оттуда, с востока, усиливаясь длинным черным облаком – туманом, возможно, подбирающимся к Владивостоку. У берега нет огней. Светит один золотой месяц, он еще не скрыт надвигающейся тучей, туманом ли, призрачный свет его отражается уходящим в бесконечье плесом и набегающими на берег, переливающимися тысячью искорок волнами.
Гоша сошел по ступеням к воде. Стоял без движений, только легкий бриз шевелил его волосы. О чем задумался он на краю земли? Сын интеллигентных родителей, вся их надежда и радость. Пять лет жили они приездами на каникулы сына. И уехал теперь в края неведомые едва не навовсе: вернется ли? Что остается его папе – малоразговорчивому фронтовику, пережившему жестокость схваток и гибель товарищей, и кроткой, суетливой в заботах Гошиной мамочке? Опять ждать сына? Сколько ждать, кто скажет?
И Олег подошел к воде, к набегающим на галечный берег и задевающим его ноги шипящим волнам. О себе ему не думалось. Из большой он семьи, всегда у них дома кого-нибудь не хватало: и ждали, и ждать привыкли. То старшего, Артема, инвалида, учительствовавшего в деревне, то – следующего за ним, Андрея, отбывающего действительную службу. И воевавшего, и погибшего… Ушел и третий, Петр, хоть и в военное училище, но не было особенной надежды на его возвращение, потому что шла кровопролитная война. В конце войны он все же вернулся. Из госпиталя, на костылях. На очереди был Олег.
И вот – училище, техникум. И это вот направление на край света.
Зудящей заботой маячила впереди дорога в неизведанное. Начнется она завтра, с утра. А сегодня? Сегодня, так, суета, в дежурный магазин надо: что-нибудь купить в дорогу, – возможно, на корабле нет буфета…
Слушали, как журчит и шипит набегающая на берег волна, видели, как закрывает горизонт надвигающееся на город черное облако. На Владивосток, на наш город.
На наш, потому что… Потому что предки наши отстояли этот город не раз и не два. Потому что в магазинах, трамваях, на перекрестках – везде и всюду наш разговор и наши люди. Потому что здесь они с Гошей, и земляки – Валька Козин и Коля Воробьев тоже здесь. Потому что и цыган в пельменной поет наши, русские, песни…
ИЗ ПУТЕШЕСТВИЙ ЗА ТУМАНАМИ
1. «Крильон»
Учась в Новосибирской жеухе и в Уфимском железнодорожном техникуме, приобрели они опыт перемещения на поездах, который главным образом состоял в том, что на пересадке надо спешить и поторапливаться, а порой и мчаться сломя голову, чтоб вовремя попасть к кассе – купить билеты. Так что во Владивостоке, едва коснувшись перрона, они понеслись на рекомендованный морской вокзал с виадуком через пути, с круглыми часами на фронтоне – примета, чтоб не искать долго.
Сперва, конечно, в справочное, потом – в кассу. Там предложили билеты на пароход «Крильон», отправляющийся завтра утром, в девять ноль-ноль.
Ну, это же то, что надо! Превосходно! А время, так оно еще и в запасе: осмотреть город, окрестности, заглянуть на пляжи и, по возможности, искупаться. Да в столовую: последний раз на материке отметиться.
Сказано – сделано. Владивосток предстал, как старый знакомый – дома каменные. И деревянные – тоже крепкие, побуревшие от времени, с резными и крашеными наличниками; дороги асфальтированы, кое-где выстелены булыжником столетней давности; тротуары широкие. Центр города ухоженный. Ну, а пляжи, песчаные пляжи – это прямо мечта путешественника!
На пристани, в бухте Золотой Рог, привлекая взгляды прохожих, красовался белоснежный «Крильон». У трапа толпились пассажиры. Парни протянули билеты двум женщинам, военные ребята проверили у них пропуска для проезда в пограничную зону. И все. Можно входить – прямо и вверх, на палубу. Путешественники остановились возле основания огромной трубы, где уже примостились три девушки. Спросив у них разрешения, поставили чемоданы и сняли рюкзаки. Перевели дух, огляделись.
– Поедем вместе – надо бы познакомиться. Меня зовут Олегом, а это – мой друг Гоша, – кивнул Олег на присевшего на чемодан белокурого друга.
Девушки оживились, над чем-то засмеялись.
– Я – Люда, – представилась симпатичная, с тонкими чертами лица, молодушка, очевидно, старшая из троих. – А это вот – самая молодая из нас, Эмма.
Высокая, смуглая, полногрудая девица, лет восемнадцати, с примесью, возможно, нерусских кровей, склонила голову и своими карими глазами, обрамленными густыми ресницами, внимательно посмотрела на Гошу и на Олега.
– А это – Нина, – другой рукой Люда указала на смутившуюся от представления девушку с пышными светлыми волосами. – Откуда вы, ребята? Кто вас направил на Сахалин?
– Из Уфы мы. Окончили железнодорожный техникум. – Высказались они по очереди. Девушки, зашумели, заговорили.
– Так и мы тоже. Из Карагандинского железнодорожного техникума.
– Коллеги, значит? – удивился Олег. Его голос потонул в гуле и радостном смехе.
– Есть, правда, разница: ваш техникум относится к Министерству путей сообщения, а наш – к Министерству трудовых резервов, – уточнил Гоша.
– Все равно железнодорожники. Хорошо, что вместе поедем, – Люда подвела итог неожиданного знакомства.
Вместе или не вместе придется работать на сотворенной японцами железной дороге и часто или не часто, но доведется общаться друг с другом. Разговор обрастал шутками, становился звонче и веселее. Девушки между тем суетились: первым делом они положили на бок один чемодан, накинули на него светлую тряпицу и стали готовить завтрак – вареную картошку и хлеб. Пригласили и ребят; те приняли предложение и на светлую тряпицу выложили обернутую в газету владивостокскую селедку.
– Есть чайник? – Олег задался вопросом.
– Есть, вот, – Из небольшой сумки Люда вытащила небольшой жестяной чайник, со смехом протянула Олегу, как бы намекая ему сходить за кипятком. Он огляделся вокруг, пошел в сторону служебных кают.
Теплоход между тем, повинуясь командам стоящего на мостике капитана в белоснежном кителе, отчаливал от пристани – вытягивал его кормой вперед, подальше от берега, маленький буксирный пароходишко с большой черной трубой. С берега махали платочками – кого-то провожали… И заработало собственное нутро «Крильона», и стал он разворачиваться и выходить на середину бухты.
В бухте вдоль и поперек сновали катера и мелкие суденышки с бурунами по носу и тянувшимися за кормой вскипающими на солнце дорожками. Солнце уже пригревало, и на душе было радостно. Ветер с моря ласково поглаживал по лицу. Владивосток, с облепившими косогоры избами и лачугами, медленно уходил к юго-западу. Чисто прибранного, будто к празднику, центра города не было видно, но издали он искрился и горел на солнце; радостно провожал он отбывающих на край света путешественников, загадочно подмигивал зелеными огнями маяков.
