Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)
Уфа была уютным городом, парни и девушки легко в ней ориентировались. Рассмотреть же ее красоту – реки Белую, Дему, Уфимку, омывающих заселенное плоскогорье с трех сторон, не каждый удосужился. Мешала и некоторая удаленность этих рек, и стеной подступающий к городу лес. Не рассмотрели они и уходящего на три стороны света заречья с заливными лугами и перелесками, не стояли завороженные над нерукотворной этой красотищей, когда-то избранной русскими проходцами и казаками для построения города. Не представился случай и побродить по дорожкам высоко вознесенного над рекой Белой городского парка с висячим мостиком, откуда далеко просматриваются первозданные красоты. Занятые работой и ученьем, парни и девушки видели только то, что было перед глазами: свой техникум на возвышении, мастерские рядом, в разрушенной церкви, внизу, вблизи станции, – паровозоремонтный завод. И, понятно, – общежитие, баню и театр оперный. Общались свои со своими, чужие были как из другого мира, даже приходящие в клуб городские девушки…
Общение Олега Сибирцева было несколько шире. Боксерами спортивной школы были студенты институтов и техникумов, школьники старших классов. Состязались здесь же, чаще в Доме офицеров, где занимались. Весной и летом в парке Луначарского проводился «открытый ринг» с широкой информацией по городу. Выступающим платили: за победы больше, за поражения меньше. Желающих померятся силами было много. Взвешивание участников проводилось в летнем театре. Собирались группами, радовались встрече со знакомыми, пожимали друг другу руки, острили, шутили. Ожидали очереди взвеситься. Так было и сейчас. До Олега доходили голоса одной из групп:
– Так ты в полусреднем весе! – удивлялся боец.
– Ка-анещно, – отвечал другой, растягивая гласные и смягчая шипящие звуки.
– А Сибирцев ведь тоже… Его ты не боишься?
– Ще его бояться?
– Он же сажает на задницу.
– Да ще мне Сибирцев?! – вспылил парень голосом Юрки Ерыгина. – Уделаю я его, в рот меня… Он – железнодорожник, мы их скоро убивать будем… Они же напали… Не на тех напали!
Ерыгина исключили из техникума физкультуры за хулиганство: как-то вечером на танцах ему не понравился один парень. Он ударил его так, что того положили в больницу. Выделялся он копной серых волос, редкими зубами и татуировкой. Поговаривали, будто промышлял он грабежом на дорогах. Пришел в секцию бокса, к Генриху Михневичу, тот взял его. Обрадовался, что плюха у того готовая, что сила есть. И, кажется, не робкого десятка: смелость ли, наглость ли в его глазах прочитывалась, и, казалось, этот не спасует перед противником. Преподанные уроки бокса он усвоил скоро и бил сильно, особенно крюком слева, и радовал тренера первыми своими победами: «зарубил» одного ветерана, победил другого. И молва заходила о нем: растет на глазах…
Олег молча взвесился, внимательно посмотрел на этого хулигана. Оделся и ушел. Угрозы Ерыгина застряли в нем и то и дело напоминали о себе. Разрешить проблему можно было только одним способом – боем.
Спорт делает человека здоровым и сильным, помогая ему в жизни. Кто из учившихся в школе не усвоил этой истины? В глухой Сибири, однако, у сверстников Олега о спорте сложилось понятие, как о чем-то далеком и нереальном. Коньки, лыжи, санки куда ни шло. «Полезное дело», – одобряли старики эту ребячью увлеченность. Еще плаванье, лапта, прятки – ну, это игра, отвлечение от уроков, от книг. И общение с товарищами, и радость ребячьей жизни. В забавах и играх не было ничего целенаправленного, были они только развлечением. Но бокс… Его даже не относили к спорту, о нем знали немногие и совсем мало. Был он легендой, неким таинством, делавшим человека умелым и сильным. Олег занялся этим «таинством» и увлекся, как увлекаются искусством: не жалел себя и времени. И захватили его выступления, соревнования. Работал над повышением мастерства, усваивал приемы товарищей, высматривал секреты, демонстрировал на ринге свое наработанное. Это был труд, схожий с репетициями актера. Тренеры менялись, приходили и уходили. Боксеры тогда занимались без них: учились по книгам Непомнящего, Градополова, Денисова. Учились и друг у друга.
И вот услышал он брань своего вероятного противника, Ерыгина этого, крайне удивился его нетоварищеской злости. И хвальбе преждевременной.
В первом бою они не встретились. Ерыгину достался обстрелянный, но мало тренированный Халиков. В злой схватке он «зарубил» Халикова, выиграл бой с явным преимуществом. Сибирцеву достался молодой боец из авиационного института; не прибегая к сильным ударам, он переиграл парня по очкам.
И вот в сиреневых сумерках сидел Олег со своим другом и однокашником Гошей Цаплиным на садовой скамейке. Дожидался выхода на ринг. С открытой эстрады, где шли бои, доносились гул и крики болельщиков. По вечернему парку разносило голос радиоинформатора: «Следующая пара… Приготовиться следующей паре…» Скамья и дорожка освещены светом эстрады. Олег, шелестя фольгой, разворачивал подаренную ему Гошей плитку шоколада. На дорожке показались парни во главе с Ерыгиным.
– О, шоколад! – Ерыгин протянул руку, вместе с серебристой оберткой захватил часть оголенной плитки. – Надеюсь, мне-то уступишь половину?
– Надейся. Раз уж ты захватил… – Олег пошевелил рукой, плитка щелкнула, разломилась пополам, часть ее осталась в руке Ерыгина.
– Вот спасибо! – Ерыгин оскалился, сопровождающая его компания заржала на весь сад и, вместе со своим предводителем, проследовала по дорожке дальше.
– Поделились, значит, – Олег держал остаток шоколадки на ладони. Он разделил его пополам с Гошей Цаплиным. Встал, потянулся и, выдохнув из себя воздух, спортивным шагом пошел по дорожке. Завернул к озеру, сверкающему поверхностью, как зеркалом, отражающему в глубине своем небо с загоревшимися звездами. Вприпрыжку спустился к воде, так же легко подскакивая, поднялся на дорожку. Прыгал вверх и в стороны, упражнялся в спринтерском беге. В глубине парка, вдали от посторонних глаз, делал специальные упражнения, проводил бой «с тенью». Разгоряченный, с бусинками пота на лице, по ступенькам взбежал в раздевалку, где уже его поджидал верный товарищ и секундант Володя Карякин. Надевал туфли, бинтовал руки, бил по лапам – делал все, что полагалось перед боем.
Вызвали на ринг. Там был яркий свет, там ожидал судья в белом, Генрих Михневич. Его воспитанник Ерыгин с махровым полотенцем на плечах вышел на ринг с другой стороны. Накачанные плечи и грудь разрисованы татуировкой: обвитое змеей женское тело…
Прозвучал гонг. Ерыгин шел на Олега, опустив голову, зло глядел из-под бровей и перчатками защищался от встречных ударов. Настырно шел вперед, хотел принудить Сибирцева к отступлению. Олег не пятился. Кружились друг около друга, забегали влево-вправо. Олег бил только легкими джебами. Казалось, инициатива была, скорей, на стороне Ерыгина. Друзья его, сидящие на стульях по двое и стоящие в проходах и у самого выхода, одобрительно кричали.
Иллюзия – это было едва ли не все, чего добился Ерыгин в первую минуту. Но разведка окончилась. Олег принял низкую стойку и предстал перед противником лицом к лицу. Едва заметными движениями корпуса, как бы началом уклонов и нырков, обеспечивал к нему близость. Финтовал руками, плечами, глазами, бил под грудь и в область печени. Ерыгин будто бравировал: пренебрегал защитой туловища. Олег усилил удары. Удар у него был и раньше, когда вкладывал силу, но основательно усилился после производственной практики в Канаше, когда привелось стать на ручную клепку стальных вагонных люков. Работал не пневматическим, а тяжелым английским молотком. Ерыгин то и дело упрятывался в глухую защиту: спрячется и опять вперед со своими плюхами. Щелчковыми ударами Олег гнал его к канатам, перегораживал пути отхода. У канатов бил в корпус, в голову. Сдваивал удары, акцентрировал то на голове, то на туловище. Ерыгин рубился, не уступал. Олег делал шаг назад и снова бил. От правого крюка Ерыгин, наконец, «поплыл», что называется. Сибирцев отошел, дал возможность судье открыть счет… Нет, судья Михневич «не понял» маневра. Простояв в забытьи какое-то время, Ерыгин пошел вперед. Олег снова с ним встретился на середине ринга. Прилаживаясь к его ударам, к его грубой рубке, стал переигрывать. То и дело наносил удары, теснил к канатам, бил спаренными – в корпус, в голову. И Ерыгин снова «поплыл». Опять Олег отпустил его: сделал два шага назад, оглянулся на судью.
Судья Михневич помедлил. Нет, опять не пожелал открывать счета. Гонг, наконец, прервал схватку, противники разошлись. После нового гонга Ерыгин, напичканный советами секундантов, пошел напролом: ломил, рубился, обменивался ударами. Олег даже схватил одну плюху. Ничего. Но, нет, рубка ему не нужна. Беспечным видом своим вызывал противника на удары и уходил от них, «цорхая» – перемещаясь то влево, то вправо. Ловил на промахах, бил в открывающуюся челюсть. Отвлекая ударами в корпус, неожиданно пробил в челюсть – Ерыгин споткнулся, остановился. Олег посмотрел на судью.
Тот удостоил своим вниманием Сибирцева: сделал ему какое-то пространное замечание…
Снова вызывал Ерыгина на бурную атаку, на бросок. И кинулся тот, очертя голову – с шагом в сторону Олег нанес удар сбоку. Ерыгин рухнул… Судья подозрительно поглядел на Сибирцева, на лежащего своего воспитанника, подняв руку, медленно произнес-таки:
– Р-раз… два…
На счете «восемь» прозвучал гонг. Секундант вместе с помощником усадили недавно грозного бойца на стул и начали священнодействовать: брызгать водой, пришлепывать по щекам, растирать затылок. Подошел врач, дал что-то понюхать – Ерыгин дернулся.
Секундант Олега Володя Карякин предупреждал:
– Смотри, не расслабляйся. Видишь, судья ему подсуживает, вдвоем работают против тебя, понял? Все понял? Будь осторожнее!
Ерыгин приходил в себя: оглядывал огороженное канатами пространство, судейские столики за ними и глубоко дышал, как ему велели секунданты. После гонга он еще посидел какое-то время, встал. И пошел… Но это уж не было похоже на мужество, скорей, это был выход обреченного. Олег уступил ему дорогу, отошел в сторону. «Бой сделан, можно обойтись легкими». И стал переигрывать: в корпус, в голову. Снова начал «порхать», изредка только обозначая удары. Ерыгин понемногу «отходил», начинал рубиться, и Олег тоже стал бить посильней. Тут прорезался голос противника:
– Бьет по затылку! – обернувшись к судье, пожаловался Ерыгин.
«С чего взял? – возмутился Олег. – И жалоба? На хулигана это не похоже». Лицо судьи Михневича было непроницаемо. После очередного удара Ерыгин снова пожаловался:
– По затылку бьет!
Вот уж не слеза ли теперь расслышалась в его голосе? Как человек меняется! Ему победа нужна. Хотя бы слезная. В любом виде! Но где же твое бесстрашие, где, в конце концов, наглость твоя, Ерыгин?
Друзья его громко кричали:
– Бьет по затылку!
– Стоп! – раздалась вдруг команда судьи Михневича. – Бьете по затылку! – сделал Сибирцеву замечание.
Публика не поверила, зашумела. Олег удивленно смотрел на судью: как это «по затылку», если бил прямым?
Отвлекал противника от истинных своих намерений: финтуя в голову, наносил удары по корпусу. Но вот убедительный финт в корпус, и удар последовал в голову. Противник болтанулся, «поплыл».
– Сто-оп! – раздалась команда. – За удар по затылку– первое предупреждение! – Судья Михневич дотронулся до плеча Сибирцева, показал боковым судьям, что сделано предупреждение.
За судейским столом зашевелились, зашумели, кто-то в возмущении вышел из-за стола. Публика стала кричать:
– Неправильно!
– Судью на мыло!
Возмутило предупреждение и Сибирцева: «Вот как! Вдвоем так и работаете? Значит, выиграть не мытьем, так катаньем?» Олег собрал волю в кулак. Дал Ерыгину атаковать себя, и уходил влево-вправо. Наносить точные удары, не давать повода судье! От злых плюх воодушевившегося Ерыгина уходил в последний момент, и тот «проваливался». Олег копил в себе злость: значит, решили выиграть?
Ерыгин злился и сатанел: бил справа, бил слева, мазал, но шел вперед. Видно, окончательно оклемался от удара. Друзья его, выражая радость, вопили во все горло.
«Слева бьет, – подумал Олег. – Этот у него поставлен. Перед ударом припадает на левую ногу. Тут встречный пойдет».
Ерыгин атаковал, теснил; Олег уступал ему пространство, отходил и за спиной уже чувствовал канаты. И вдруг замер на мгновенье. «Так вот же этот момент, вот же он!» – стукнуло Ерыгину в голову. Он кивнул в сторону выставленной ноги и – бросок!
Под простачка сработал Олег. Не ушел от удара, нет. Коротко только ткнул правой рукой навстречу. Под его бьющую руку. Как будто в упор выстрелил. Дернулась голова Ерыгина. Остолбенел он, сделался недвижим, повалился и упал навзничь…
Публика взорвалась воплями и аплодисментами. Ну, значит, все, бой окончен. Судья Михневич начал считать. Но это уже было ни к чему. Вместе с секундантами Ерыгина Олег помог вынести нокаутированного в раздевалку. Не сразу тот открыл глаза. Взглядом человека, безразличного ко всему происходящему, смотрел, никого не узнавая. Не стал Олег дожидаться, когда тот окончательно придет в себя, чтобы беседовать и выражать сочувствие, как с другими после боя. Гадко было на душе. Просто оделся и ушел. Домой, в общежитие. К друзьям, чтобы вместе пережить неприятный осадок от этого грязного боя, о котором не хочется и вспоминать.
И такому противнику пожимать руку! Судья Михневич его задержал:
– Поздравляю с победой! – пожал руку с дежурной улыбкой. И показал, как надо заворачивать кулак при ударе, как будто Олег не знал этого.
Бои продолжались. Звучал гонг. Публика выражала радость и огорчение. Даже негодование. Нечестность встречалась и здесь, хоть и редко, потому что здесь была она на виду и обладала равными условиями с честью и достоинством, и зрители бурно возмущались и поддерживали честного бойца. С возвышенной сцены сошел Олег по ступенькам: сзади, у него за спиной, остались судьи, ринг, готовившиеся к поединку новые бойцы. Попал в кольцо болельщиков, пожимающих руку и похлопывающих по плечу, говорящих добрые слова. Пространство огороженной площадки под открытым небом, где сидели и стояли в проходах приветствующие, сейчас перед ним расступалось, пропуская его к выходу. Из массы болельщиков выделился друг его, Гоша Цаплин, пожал тоже руку и проследовал за ним. Из дверей перед самым их носом вывалила наружу куча незнакомых парней. На освещенной аллее они загородили ему дорогу.
– Стой! Куда спешишь? – с ходу приступили к разговору.
– Ну, стой, тебе говорят! – вырос перед Олегом рослый парень, каковых среди ребят зовут верзилами. – Ты почему нарушаешь правила: бьешь по затылку?
– Ты видел? – в свою очередь спросил Олег.
– А судья тебе, что, не сделал предупреждения, нет?
– Я никогда не бью по затылку. И не бил. А судья нечестный.
– Ишь ты, честный какой нашелся. По затылку бьешь – и честный! А если я щас!..
Разговор менял окраску, обретая иное качество: он стал походить на зачин, состоящий из грязных слов перед схваткой, схваткой без правил и судей. Это он почувствовал опытом своей ремесленской, подростковой еще жизни. Шагнул он к этому громиле, прошипел в лицо:
– Ты это мне – «щас»? А ну… дыши в сторону! Ну, ну! – Готовый врезать по челюсти, сделал последний шаг.
Дрогнул же, подлец! То-то посторонился. Друг его, Гоша Цаплин, нарисовался рядом. Обернувшись к обступившей толпе, воскликнул:
– А ну, расступись! Это я говорю! Пасть порву, с-суки!.. – Он был взъерошен, как бойцовский петух. Не забыл тоже подросткового репертуара.
Обступившая толпа между тем быстро редела. Не потому ли, что легкой схватки не предвиделось? Или оттого, что из дверей вышли с добрый десяток болельщиков проводить своего любимца? Не считая однокашников – братьев-железнодорожников: тех вышло много. О, эта братия любит вдесятером на одного и никак иначе…
8. Доброе, доброе слово
Среди болельщиков он, к удивлению и радости, углядел Леночку. Ура! Пришла! Доставила радость. От ее появления сделалось светлей и радостней.
Шли единым шалманом. Перебивая друг друга, комментировали благополучно закончившийся грязный бой. Еще бы: справился человек с такой гадиной. Повторяли и варьировали эпизоды боя, на разные лады искажали команды судьи Михневича, под голос проигравшего вякали: «По затылку бьет!»
Держался рядом с Леночкой, не глядя, ощущал ее присутствие, и от того, что она шла рядом, все в нем оттаивало. Еще бы. Так вот запросто прийти на соревнования поболеть!
– Провожу вас, – сказал он, как печать поставил, остановившись на поперечной улице. – Тебя провожу!
– Ни в коем случае! – возразила Леночка. – Одна дойду. Да и вам… тебе… Сейчас тебе надо домой. Отдохнуть после боя.
– Ну, конечно, домой! – общежитские ребята ее поддержали. – Надо же отдохнуть! Да поужинать, в столовку сходить, – заодно они убеждали и Олега.
– Иди давай. Проводи, – Тихонько подтолкнул его Тима Широков. Тиму поддержали Саша Соколов и Володя Смольников из Барнаула. Они оба болели за своего молодого тренера. До сего момента они шли бок о бок.
– Проводи, проводи, – с непрошедшей еще дрожью в голосе подстегнул и Гоша Цаплин.
Олег взял Леночку за руку.
– Тебе надо домой, – мягко выговорила Лена, высвобождая руку.
Шалман тем временем перевалил перекресток и топал по улице Ленина, на Олега с Леночкой никто не оглядывался.
А они шли, молчали, думая каждый о своем. Он перестраивал себя с бойцовской жестокости на доброту и нежность. Она, втайне радуясь возможности поговорить с Олегом, одновременно переживала за него, не отдохнувшего после такого нервного боя. Встречу на ринге Олег вспоминал картинами, возмущался нечестностью судьи Михневича, одессита, приехавшего в Уфу ради тренерской карьеры. И никак не мог настроить себя на мирный лад.
– Что у тебя за настроение такое? – она не выдержала молчания.
– Какое такое?
– Никудышное!
Он улыбнулся: понравилось слово.
– Вы же… Ты должен радоваться очередной победе.
– Да, но этот бой… Как будто прикоснулся к чему-то нечистому.
– Да ведь чистым вышел, так ведь? И – победителем! Законным!
– Как будто я его бил по затылку! Судья так считает!
– Зато больше никто не считает! Зрители, болельщики это поняли… и, между прочим, публике ты нравишься, – тихонько добавила она, усмехнувшись.
– А тебе? – взглянул он на нее, сияющую в лунном свете.
– Что – мне?
– Нравлюсь?
– Да, да! – звонко рассмеялась, из глаз посыпались искорки. Радостью отозвались в нем этот смех и эти заветные слова.
«Но, нет, это не признание! – себя ли он успокаивал, чтоб сердце из груди не выскочило, ее ли будто в чем-то оправдывал. – Это долг вежливости, не больше. Да и что ей в тебе, в ремесленнике. Ей подошел бы скорей студент института, а не такой… боксер…»
За руки не держались, но улавливали движение друг друга, шли рядом. Она плавно свернула налево, и он, не заметив поворота, удержался близко, слушал ее голос.
– А там и девчонки были. За тебя болели.
– Да ну-у! Не видел я.
– Где тебе. Ты и в обычной жизни не уделяешь внимания девчонкам, а уж на ринге-то…
Вышли к большому оврагу с узким и длинным подвесным мостом через него; внизу что-то шумело: ветер ли, ручей ли. На некрутых склонах оврага разместились дворы и поместья горожан с садами и огородами, с курятниками и собачьими конурами. В окнах изб мирно горел свет, кое-где из труб курился дым.
– Постоим? Никому здесь не помешаем? – спросил, не дожидаясь ответа.
Привалился к невысокой загороди, она рядом. Мост шевелился, покачивался. Все пространство вокруг них было пронизано лунным светом, и, казалось, оба они, вместе, купались в нем, плыли над землей, неслись в какую-то неведомую даль.
– Здесь бы только тихо покачиваться да… да читать стихи. Про любовь, – он добавил, понемногу успокаиваясь и отходя от пережитого. И замолчал, стесняясь последнего слова: «про любовь».
– Стихи. Про любовь, – она повторила, слегка потянувшись. – А хотите? Хочешь, я прочитаю бабьи про любовь? Поэтессы Анны Ахматовой? Которую между прочим жестоко осудил Андрей Жданов? После того постановления ЦК мне так захотелось почитать ее! Познакомиться. И нашла, почитала. Ну, хочешь? – Скошенным в его сторону глазом заметила, что он кивнул. Помолчала. И, глядя в черную даль оврага, стала читать. Негромко и четко выговаривая слова:
То змейкой, свернувшись клубком,
У самого сердца колдует,
То целые дни голубком
На белом окошке воркует.
То в инее ярком блеснет,
Почудится в дреме левкоя…
Но верно и тайно ведет
От радости и от покоя.
Умеет так сладко рыдать
В молитве тоскующей скрипки,
И страшно ее угадать
В еще незнакомой улыбке.
Двух прохожих, мужчину с женщиной, они пропустили, прислонившись к одной стороне подвесного моста.
– Хорошо, правда? – спросила, когда затихли шаги.
– Хорошо. Но ты еще хорошо читаешь, очень хорошо.
Лена улыбнулась.
– Вот была совсем не знакома, а сейчас буду искать/читать, – тихо заметила она.
– Встречался и я тоже с незнакомым поэтом. С запрещенным! С Сергеем Есениным… В нашей библиотеке работает седой усач, говорят, в прошлом – белогвардеец… Как-то пригласил он меня помочь передвинуть шкаф, переложить книги. Спросил, интересуюсь ли поэзией, показал один шкаф, разрешил покопаться. И нашел я его. Старая, зачитанная книжка. Вот послушай.
Над окошком месяц, под окошком ветер.
Облетевший тополь серебрист и светел.
Дальний плач тальянки, голос одинокий —
И такой родимый, и такой далекий.
Плачет и смеется песня лиховая.
Где ты, моя липа? Липа вековая?
Я и сам когда-то в праздник спозаранку
Выходил к любимой, развернув тальянку.
А теперь я милой ничего не значу.
Под чужую песню я смеюсь и плачу.
– Ой, как вы это! Ты… – она засмеялась. – Нет, не ожидала… Может, что-нибудь еще? – Она вглядывалась в его лицо, и оно становилось все более родным, и она не знала, верить или не верить такому чуду.
– Это же здорово! И вы… И ты любишь стихи и знаешь? Боксер, железнодорожник!
«Сказать бы тебе, что балуюсь стихами, под чужим именем печатаю их в стенгазете», – подумал он. И с видом раскаявшегося грешника подтвердил:
– Да, и боксер, и железнодорожник…
– У тебя все впереди, – она рассмеялась. – Зачем такая обреченность и такая раскаянность? Все же впереди!
– Это не совсем так. Мне уже сколько?
– А сколько?
– Двадцать! Почти…
– Ох, как это много! – она притворно охнула.
– В четырнадцать-пятнадцать лет Лермонтов написал и напечатал много стихотворений, а к двадцати стал великим поэтом… Ну, хорошо, ладно. Вот после школы ты поедешь учиться. Так ведь? А я – работать. И – куда пошлют…
– И на этом, что, жизнь закончится?
Он пожал плечами. Да, в самом деле, закончится ли на этом вся его жизнь? В звенящей тишине, нарушаемой лишь далекими звуками города, помолчали, переживая текущий момент с звучащими в душе стихами, с разговором: закончится ли на этом вся жизнь.
– Как у тебя дела в школе? – сменил он тему.
Леночка сделалась грустной, встряхнула плечами, как будто ей стало холодно.
– Прошел «последний звонок», – вздохнув, объявила она. – Девчонки плакали. И мальчикам было невесело, и нежность объявилась в отношениях, и предупредительность. До чего жалко стало разбегаться, честное слово!
Олег представил было ребят-выпускников. Но школа ему представлялась плохо, не знал и не видел он ее семнадцатилетним. Думалось о техникуме, который он тоже заканчивал. Они же, группы-то, как сложились? Как семья! А Лешка Логинов им за отца. За старшего брата, в конце концов. Ну, как их теперь оторвать друг от друга?
– Олег, это хорошо, я рада, что вы такой, – Лена опять «выкнула». – Ну, хорошо, ну, и пойдемте сейчас… Пойдем. Тебе надо отдохнуть. Да и мне пора.
Она посмотрела на часы – у нее были часы! Возможно, подарок к окончанию школы. Она шла впереди, мост покачивался. Группа молодых парней, закатываясь смехом и громко общаясь, обогнала их, посторонившихся к одному боку, и шаги их скоро затихли. А за Олегом и Леночкой, как сама их надежда, следовал ясный месяц, освещая мощенную булыжником дорогу, деревянные домики справа и слева. Еще он высвечивал другой большой овраг впереди и то, что было дальше – едва ли не всю Старую Уфу: с ее весенними улочками, домами с глухими заборами, с воротами и калитками, с колодцами во дворах и прямо на улице.
– Приходи на Пасху, – она улыбнулась, – похристосуемся.
– Как это? – спросил он.
– Ну, как… Не знаешь, что ли?
Обдумывая это непонятное слово, он проводил Леночку до самого дома, как она ни отговаривала. И опять встретил их лаем Джульбарс, Леночка поговорила с ним через закрытую калитку. Протянула Олегу руку, он пожал ее и задержал на какое-то время.
– Знаешь, Лена, сегодня ты объявилась неожиданно. И так вовремя! И вся горечь у меня ушла.
– Ну, и хорошо, я рада, Олег. А сколько к тебе пришло друзей! Поздравить, проводить. Я даже позавидовала: нам уже так не собраться.
– Ну, не собраться! Будете еще фотографироваться, в кино пойдете. А потом – выпускной вечер.
– Но как подумаешь, что все это в последний раз – мурашки по коже…
Он отступил на шаг, погрозил одними пальцами.
– Не переживай, Лена. Все у тебя будет, как у всех. Или даже лучше. Вот и нам тоже скоро разбегаться. Но я все же надеюсь… надеюсь… что у меня останешься ты!
– Ох! – она прикрыла лицо руками.
И он застеснялся того, что стоит за этим сказанным. И торопливо простился.
«Ну, сказано, значит, сказано. Все равно когда-то надо было…» Он рассматривал подросшую уже на обочине дороги травку, заглядывал в палисадники и открытые окна. И так уютно ему показалось сейчас в этом городе, в этой лунной Уфе, умолкающей и замирающей на окраинах.
Дошел до улицы Ленина, и повернул на Кирова. Сколько раз проходил он здесь, возвращаясь после одиннадцати из спортивной школы. Иногда шли вдвоем, втроем – провожались. Подружился с полутяжеловесом, обладателем сильнейшего правого удара Юрой Карповым, студентом авиаинститута, человеком веселым, юморным. Остановятся на завороте, у росстани, – и ну комментировать бои на проведенных спаррингах. Особенное внимание Юра обратил на бой Олега с плюхачом Рубцовым, крепко накачанным штангой, видел, как Олег разделал его по всем правилам. Но он не знал, что на предыдущей встрече Олег нахватал от него тяжелых плюх и сделал выводы…
Юра только что прочитал небольшую книжку Бориса Денисова «Бокс» и был потрясен: какие точные советы давал этот московский тренер. Рассказал Олегу. Потом принес, дал почитать. В отсутствие тренеров, что бывало нередко, занятия в школе они строили по советам этого Денисова.
Однажды составил ему компанию смуглый кудрявый башкир из молодого пополнения, Фарит из пищевого техникума. После тренировки и трудного спарринга пребывал он в лирическом настрое. По дороге рассказывал, как однажды услышал игру соседа на скрипке: «Играл он русскую песню «Не брани меня, родная». Ах, как играл!.. Какая была мелодия! Поверишь ли: чуть не заплакал…» Парень направлен был в Учалы и скоро уехал, и больше Олег его не встречал. Как-то услышал небрежно кинутые слова: «Боксеры – грубый народ и неотесанный» и возмутился. Сразу вспомнил тогда этого молодого башкира: нет, не грубый народ боксеры!
Чаще других в качестве попутчика прилипал к нему Женька Леконцев. Как он прибился к боксу? И еще попал в спортивную школу! По дороге рассказывал, как он вечером на улице – то этому врезал, то другому. Однажды увидел Олег, как Женька ехал на трамвае, на «колбасе», чтобы не брать билета, и милиционер бежал за тронувшимся трамваем, чтобы его снять, а тот тычками наносил служивому в лицо удар за ударом и, в конце концов… уехал!.. На Олегово замечание он ответил: «А че с ними чикаться!» Олега звал он Олеженькой. И тут же, впрочем, речь свою пересыпал матерными словами. Как-то похвастался, что сочиняет стихи. И прочитал их по памяти:
Один человек – человек,
Два человека – люди.
Одно яйцо – яйцо,
А два яйца – м…
Позднее, когда окончательно забросил бокс, он как-то пожаловался:
– У меня, Олеженька, светлая мечта была: стать чемпионом Советского Союза. Но дорогу мне перешел Гарик Лобов…
Чемпион страны, между прочим. Он и не таким «перешел дорогу».
В приближении к дому, к общежитию, в предвкушении скорого уже отдыха приятна была Олегу растекавшаяся по рукам и ногам легкая истома – аж мурлыкать хотелось!
9. Христосоваться – значит целоваться!
Замполит Софья Павловна, улыбаясь, встретила парней, велела рассаживаться. Сидящий рядом Турдакин, в отличие от нее, был строг и принципиален. Учился в техникуме последний год, как и Олег Сибирцев, только в параллельной, восьмой группе паровозников. Но солиден-то. Не подступись! Возрастом, правда, постарше многих из ребят. Вступил в партию. По предложению парторга на очередном собрании его избрали комсоргом техникума. По своему списку он проверял явку приглашенных, проводил беседы. Инициативно задуманное мероприятие проводил в жизнь. Говорил, смягчая шипящие:
– Наступила весна, народ выщел на улицу, особенно молодежь: гуляет допоздна. Но на улицу выщли и хулиганы, шпана разная. Нужно наводить порядок на улицах. Нам это надо в первую очередь. Ну, там где мы живем, в нащем микрорайоне. Вот и создадим неболыцой отряд из десяти-двенадцати человек. Командовать поручим нащему фронтовику Степану Некрасову. Оденете на рукава красные повязки, щтоб люди видели, щто не сами вы по себе, а – от общественности…
И стали ходить. День ходили, два ходили. Пошли на третий. По улицам Чернышевского, Кирова, Достоевского. Рассредоточились. Авангард отряда Некрасов и Валера Беляев вышли на троицу гуляющих парней. Хотели пройти мимо, да те не пропустили, развернулись и:
– А-а, железнодорожники! Вот где встретились!..
Подошли. Один из них, крепкий, с серой копной волос и редкими зубами, стал напротив Некрасова. Ни слова не говоря, качнулся влево, ударил по печени. Некрасов охнул, согнулся. Помощник его, Валера Беляев, уклонившись от удара другого парня, обернулся и крикнул:
– Сюда, ребята! Сюда!
Услыхали Олег с Гошей Цаплиным, побежали туда, где образовалась неожиданная свалка. Двое нападающих оставили Беляева, отступили. Третий вышел вперед, этот, кажется, никого на свете не боялся. Олег остановился. Перед ним стоял в кожаных перчатках… Ерыгин! Собственной персоной!
– А, это ты, Юрка! Твоя работа? – кивнул на подымающегося Степана Некрасова.
– А щ-ще такова? – Ерыгин отозвался сквозь зубы. Он прямо сверлил глазами.
– Разбойничаешь на дорогах? Ну, держись тогда! – Выставив плечо и приподняв правую руку, Олег сделал шаг и финт, как перед началом атаки.
Ерыгин резво отпрыгнул. Развернулся круто и побежал. Олег за ним следом. Вот она, спина его, голова, можно охватить шею, можно подножку дать, но Ерыгин прибавил скорости. Вообще бежал неровно: то ускорял, то, наоборот, замедлял бег. Хотел ли измотать, оторваться ли от преследования. В крайнем случае увести железнодорожника подальше…
