Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
20. Анекдот
И собрались наконец все. Последним явился старшой, дядя Микола. Выходил на этой захолустной станции что-то купить. Выложил на столик в зеленых капустных листьях жареную рыбу.
– Куштуйтэ, дивчатка, пробуйтэ, – заговорил по-хохлацки.
– А сами?
– Та я до нее равнодушный.
– А она чем-то пахнет, – чей-то голосок пискнул.
– О, то ж сам байкальский омуль! – возразил дядя Микола. – С душком вин же ж само то.
Говорит он по-русски, на хохлацкий переходит для колорита, чтоб не забыла молодежь, с кем имеет дело.
– Тай вы ж, хлопци, давайте, – пригласил Олега с Гошей.
Омуль всем понравился. Не костляв и тонок на вкус, не сравнить с завалившей все прилавки треской. Все сошлись на этом мнении.
Распрягайте, хло-опци, коней,
тай лягайте па-ачивать, —
начал Олег всем знакомую хоровую песню.
Иннокентий было замахал рукой (на Олегову инициативу он всегда махал рукой), да дядя Микола поддержал Олега: «Давай-давай!» И девчонки подхватили:
А я пий-ду в са-ад зэлэни-ий, в сад криниченьку ка-апа-ать.
И Гоша подтягивал, только не громко, чтоб, чего доброго, не уличили, что ему медведь наступил на ухо. Какому же русскому не знакома эта хохлацкая песня? И наши, сибирские, к примеру, разве их не поют на той же Украине, как свои?
При случае Олег поет и свои. Давние, родные. Потому что они впитались в кровь с самого детства.
Глухой неведомой тайгою,
Сибирской дальней стороной
Бежал бродяга с Сахали-ина
Звериной узкою тропой.
Задумчивую эту отцову песню он певал еще, когда бегал босиком. А в этой дороге на Сахалин будто сама она ему просилась на язык. Все уже знали, что они с Гошей едут далеко, на Сахалин, и, по-видимому, им даже сочувствовали. Кому из этой компании было ведомо, что они сами себе выбрали эту дорогу и эту судьбу? И подпевали, несведущие, в тон Олегову настрою. Воля, он заметил, по-прежнему отводила глаза; теперь они ему не казались прилипчивыми, наоборот, хотелось встретиться с ними, уловить момент, когда она наставит свои красивые зеленые глазища. И, улыбаясь, посмотреть на нее. Пели «Славное море, священный Байкал», на правах знающего песню Олег запевал, и она подхватывалась и сливалась в одно целое и достигала каждого уголка вагона. И слаженно поющим молодым людям казалось: как они славно поют, какие они молодцы!..
А за окнами все бежит назад, в невозвратную даль. Все бежит: что было, что прошло и что никогда уже не вернется… Но неужели не вернется? И родители, и Уфа, и Леночка – неужели не вернутся? Но почему все уходит? Почему бы не вернуться назад?
За окном все бежало и летело, и колеса перебирали и перестукивали на быстром ходу, и на сибирском гладком просторе вагон заносило то в одну, то в другую сторону. Теперь уж начались и горы. Слева то и дело открывался плеск бесконечной водной стихии, справа возвышались покрытые лесом скалы, иногда, впрочем, перебегавшие через пути, налево и закрывавшие от путешественников вид сверкающего озера.
Звенели и щебетали девичьи голоса, каждая из говорящих вспоминала что-то значительное в своей жизни. В их рассказы врезались и голоса спорящих Гоши и Иннокентия, отстаивающих каждый свою точку зрения на жизнь и на счастье. Ушей Олега достигал занудливый, поучающий голос конторского служащего, Иннокентия этого, и упрямая и неуступчивая настойчивость Гоши Цаплина.
От воспоминаний, похоже, Олег расчувствовался, созерцал сцепленные на своем колене руки. Но нет, это не дело – тужить, когда находишься в кругу товарищей, когда проживаешь вместе с окружающими такую интересную дорогу. Не дело, нет!
С подачи дяди Миколы о том, что скоро им предстоит проехать много тоннелей, разговор плавно перешел на них. Олег убрал руки с колен, стряхнул с себя теплившиеся воспоминания. Поднял голову:
– Братцы, анекдот вспомнил!
– Какой же ж к черту? – перебил Иннокентий. – Идет балаканье за жизнь, каки ще анекдот?
– А ты не перебивай! – встрял Гоша Цаплин.
– Не перебивай! Пусть расскажет! – поддержали девчонки.
– Давай, рассказывай! – настоял и дядя Микола.
– Ехали, значит, в поезде, в таком же вот купе четверо: юная девушка, пожилая дама, разбитной парень. Еще был там поучающий всех; ну, такой, как наш Иннокентий… То и дело всех наставлял.
– Ты ж хотел этот самый!..
– Не перебивай! – хохотнул дядя Микола.
– Ехали, ехали, и на пути у них – тоннель. Поезд вошел в тоннель, и в темноте расслышались такие звуки: сперва – поцелуй, потом – удар. Как будто кто-то кому-то влепил затрещину. И вернулся свет, и в купе установилась тишина.
И каждый исподволь стал оглядываться. И обнаружилось, что у этого у «Иннокентия» горит щека…
– К-какую чепухню н-надумал! – Иннокентий взорвался.
Девчонки захихикали, дядя Микола рассиялся на всю катушку, прищурясь, слушал Олегов сказ.
– Тут повторяюсь я: парень-то этот разбитной был чудак по натуре и выдумщик. В темноте он чмокнул себя в руку и отпустил занудливому этому… Ему, значит, отпустил оплеуху. – Пропустив мимо злую реплику Иннокентия, Олег продолжил: – И вот бабушка, блестя глазами, очками ли, подумала: «Молодец девушка. Не далась в обиду, умеет постоять за себя».
Воля вдруг рассмеялась звонко. Подруги, на нее глядя, тоже озарились улыбками.
– А пострадавший, с горящей-то щекой, соображает: «Этот шалопай, этот недоучка, – Олег подражал голосу Иннокентия, – он же в темноте нахально поцеловал ее. А она, понимаешь, ну, съездила по физиономии. И лично мне…»
Теперь хохотал Гоша. Голос-то был Иннокентия…
– Размышляла про себя и девушка: «Почему же этот веселый парень поцеловал старуху, а не меня?»
Девчонки зашлись смехом. И опять выделился Волин заливистый хохот. Ее как будто прорвало: ладошкой она закрыла себе рот, но все прыскала и взрывалась – и смех так и пролезал ей сквозь пальцы.
Иннокентий угрожающе сверкал глазами. Чтобы не стать притчей во языцех, Олег вышел из купе. Стал на проходе, в открытое окошко созерцал гладкое озеро, пересекаемое холодными полосами ряби. Понемногу он отходил от сдерживаемого внутри злого смеха. Уже и не думал о том, что оставлено в прошлом, стал прикидывать, что их ждет впереди.
Но можно ли долго думать о том, что будет, чего не видел и не знаешь? Так что скоро сбился на философию. Вот пассажиры сверхдальней этой дороги, кто они? Путешественники! Каждый из них, с неповторимой судьбой. Пожалуй, и они с Гошей тоже соответствуют такому званию, и, значит, их судьбы тоже неповторимы. Они, к примеру, спортсмены. Вот бокс для Олега все: отдал ему свои юные годы. А Гоша? Он любит спорт, но в душе путешественник. И жизнь любит – сманил же и его на свою дорогу.
Впрочем, твой спорт – это не вся жизнь, это только часть. Вся жизнь – это нечто большее. Так и узнать же ее надо, узнать…
21. Двое у окошка
Справа и слева по ходу поезда пробегают станционные поселки с базарчиками, продают на них вареную картошку, соленые огурцы, грибы, зеленый лук. И рыбу! Омуля с душком!.. И поезд трогается, и разгоняется, и набирает скорость. И целый день, даже к вечеру, прерываемые взрывным гулом тоннелей, едущие наблюдают искрящуюся гладь нескончаемого Байкала с далекими, едва видными скалистыми берегами, с заблудившейся где-нибудь у горизонта лодкой с парусом; а к ночи – бегущую по пустынному плесу, вслед за поездом, золотую лунную дорожку. Олег любит такие картинки: станет, вперится в окно, никого не замечает вокруг да около.
Воля наконец-то подошла, стала рядом с Олегом. Но тихо-тихо, еле слышно: о ее присутствии свидетельствуют только едва уловимое дыхание и восхищенные вздохи по поводу увиденных красот природы.
Запутавшаяся в единственной на небе ребристой раззолоченной тучке, луна то и дело оголяется, освещая и пронизывая светом замглившееся пространство над озером и сама отражается в воде, как в зеркале. И снова кутается, и запеленывается в облачную ткань, и тень нисходит на водную гладь – веет тогда из окошка прохладой, и они с Волей вздрагивают, не решаясь, хотя бы для согрева, приблизиться друг к другу. Она созерцает и любуется картиной играющего месяца с легким облачком и, конечно же, замирает от такого счастливого видения, и ничего не говорит она Олегу, вслушивается только в его высказывания о ночном виде Байкала и о лунном озарении с небес сквозь ребристое, расцвеченное золотом ватное облако. И по его голосу чувствуется волнение, и проникается этим волнением и замирает, и почти не дышит. И будто ожидает… ожидает чтения стихов. Кажется, вот-вот начнет он читать стихи… И, не удивительно, дождалась наконец: потекли они:
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники,
С милого севера в сторону южную.
Тут надвинулся и закрыл своей чернотой, с перемежающимся подсветом лампочек, тоннель – все зашумело и загудело в вагоне и в поезде, и, плавно покачиваясь, вынес он пассажиров на вольный простор с синим небом и ясным месяцем. Олег продолжил чтение Лермонтовских «Тучек». Воля помнила эти стихи и вслушивалась в Олегово чтение. Преисполненный вдохновения, он их читал свободно и ровно, не напрягая голоса. Она награждала его своей улыбкой.
Когда в очередной раз, нежданно-негаданно и как-то некстати, взорвалась тишина и канул во тьму весь поезд, и гул темноты с редким подсветом мелькающих лампочек будто погрузил всех в холодную воду Байкала, Воля вздрогнула, схватила Олега за руку. Бездумно он придвинул ее к себе, и головой она ткнулась и припала к груди, и, переживая тоннельное безвременье, оба затихли. Покуда за окном не открылся освещенный луной водный простор с золотистой посередине дорожкой. Олег шевельнулся, и она выпустила руку. И он почувствовал, что в этот краткий миг близости что-то меж ними произошло, какие-то перемены… Он сбился с ритма. Да, он читал стихи, но какие? Взялся за Пушкина: ни с конца, ни с начала:
В тишине,
На руль склонясь,
наш кормщик умный
В молчанье правил грузный челн;
А я – беспечной веры полн,
Пловцам я пел…
Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный…
Погиб и кормщик, и пловец!..
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под Шкалою.
– Вы знаете стихи, – говорит она негромко и слегка задыхаясь. – Любите стихи, литературу. А учились… в железнодорожном.
– Где было доступно, – ответил он тоже негромко, вглядываясь в следующую за ними по небу разноцветную тучку с веселым месяцем.
– Наверное, будете учиться дальше?
– Заочно если. А вообще охота работать.
– Сейчас всем охота работать. Я буду учить детей в школе. И тоже учиться, заочно.
– Во Владивостоке?
– Да. На Второй речке буду жить, от вокзала езды двадцать минут. С тетей… А вам ехать аж на Сахалин! И не страшно?
– Первый раз едем, – может, страшно покажется.
– А если остановиться во Владивостоке? Вам надо училище? Здесь есть училища. Много. И железнодорожное есть.
– Нельзя. Направили на Сахалин. Увидеть надо и остров, пока есть возможность. Раз уж выпала такая судьба.
– Жаль. А то были бы недалеко… – проговорила тихо, вглядываясь в даль озера.
Еще один тоннель проскочили. И еще. Миновали уж больше десятка. Говорят, собираются строить новую дорогу, на другой стороне Байкала, на северной, та будет без тоннелей. Олег читал и слышал об этом.
– А эту куда? – Воля интересуется.
– Законсервируют, на всякий случай. Лишняя не помешает.
Общение с милой собеседницей у окошка бегущего в неизведанную даль поезда, наблюдение не виданных доселе красот природы: Олегу это явилось памятным подарком, праздником души, чего в дороге так не хватает. И уходить ему не хотелось, хоть Гоша звал уже. Уйти в свое купе, разойтись в разные стороны – это значит, потом опять ловить случайно брошенный взгляд девушки.
22. Бюст генералиссимуса
Дни, как станции и полустанки, летели один за другим. Минула первая половина августа. Проехали Улан-Удэ, Читу. На станции Дарасун пили вкусную воду, отметили это в разговорах и в своей памяти. И станции Ерофей Павлович, и Сковородино проехали, где, между прочим, встретили своего однокашника Губайди Эдуарда, уехавшего на две недели раньше. В один из дней поездное радио обратилось к путешественникам: «Внимание! Товарищи пассажиры, сейчас с правой стороны по ходу поезда увидите на скале бюст товарища Сталина. Не пропустите!» Пассажиры соскочили с мест, облепили окна. Поезд, казалось, сбавил скорость, чтобы угодить пассажирам и товарищу Сталину. И скоро он показался и проплыл во всем величии. На отвесной скале, на недосягаемой высоте, вот он – генералиссимус! Важно проплывает…
На недосягаемой? А как же работали? Но это был дополнительный повод для разговоров.
– Спецы работали, – Иннокентий объявил многозначительно.
– Ну, а как они?
– Это же… Опасно же… На такой высотище!
Девчонки глядели в окно на бегущие скалы и каменные россыпи, глазами задумчиво их провожали.
– Артель зэков работала, – сказал дядя Микола. Положил конец возникшему недоумению. – И заработали освобождение, а шо ж тут такого?
Девчонки покачивали головами, недоверчиво поглядывая на Иннокентия. И он решил сменить тему разговора:
– Олег! Ты, я слышал, едешь работать в какое-то училище, так? – Дождался, когда кивнет. – С ребятишками, значит, нянчиться, с пацанами? – Выждал паузу, чтобы произвести впечатление. – А ведь оба вы, – кивнул и на Гошу, – вы ж здоровые парни. Занялись-то, говорю, не мужским делом.
– Почему это? Работа с парнями, выросшими в войну, без отцов, обучение их профессии – это, что, не мужское дело?
– Вот. На шахту бы вам пойти, добывать уголек.
– Посылают, где нужней всего, – не усидел Гоша Цаплин.
– Ну, а выбирали-то техникум! Не мужской он у вас получился… – Иннокентий стоял на своем.
– И техникум не выбирали, и куда ехать – тоже. Направили – и поехали, – Олег возразил спокойно.
– И самый мужской он у нас, – утвердил Гоша. – Учить работе, самому мужскому делу!
Не унимался попутчик Иннокентий. Не обвинял он, издевался, что ли:
– Всю теперь жизнь терпеть придется.
– Дак таких, как наш, всего четыре техникума: в Москве, Ленинграде, Куйбышеве и в Уфе. – Гоша надежно держал фронт. Загибал пальцы.
Ехали вдоль Амура. Благовещенск оставался южней, в стороне от дороги. Погода стояла ясная. Пассажиры высаживались, на их место являлись другие; знакомились, вкратце рассказывали о себе, обживались и привыкали друг к другу.
Ночью Олег проснулся от разговора. Натянул простыню, чтобы отключиться от всего постороннего. Но что-то заставило его прислушаться к присходящему в коридоре.
– Здесь я еду и ехал, – услышал он бархатный мужской голос.
– Нет, вы не наш, не из нашего вагона, – возражал голос проводницы.
– И что-о? – бархатный опять голос.
– С вещами никуда не пойдете! Не выпущу. Может вы их украли?
– А я тебя и не спрошу.
– Я разбужу парней, они с вами разберутся.
– Ой, испужался!
Слышалось сопенье, возня в коридоре. Олег открыл глаза, спустился на нижнюю лавку, ногой нащупал ботинки, повозился, попадая ногами куда надо. Вышел. Одинокая лампочка освещала широкую спину незнакомого мужчины в клетчатом пиджаке, в руке у него был чемодан. Собирался открыть двери, проводница ему не давала.
– Предъявите билет! – требовала она. – Ага, вот один уже проснулся… Из какого, спрашиваю, вагона. Я спрашиваю, а он прет напролом, не обращает внимания!
В окнах заскользил бегущий свет станции, поезд тормозил, останавливался. Мужчина тараном двинулся к выходу, оттеснил проводницу в сторону. Олег догнал, взял его под руку. Тот поставил чемодан и резко обернулся.
– К-кыш, с-сал-лага! – прошипел Олегу в лицо. В слабом свете лампочки сверкнуло уставленное на него лезвие ножа…
Опешил ли он? Нет, не впервые нож увидел. Промелькнула в голове мысль: кто вынимает нож, того бьют. Так принято. Ударил под ложечку – в солнечное сплетение… Чтоб не повредить руку, бывает, бьют под ложечку. Сложившись вдвое, человек упал. Лбом ткнулся в пол.
Неожиданно севшим голосом Олег справился у проводницы:
– Что будем дальше делать?
Поохав и поахав: «Да что это? Да как это?», проводница ответила:
– Сменщица сейчас… вызовет милиционера…
Сзади раздался голос:
– Не надо милиционера! – В проходе стоял дядя Микола. – Вризав ты йому добре. Тай отпусти ж його, хай соби… Давай подымай, пока стоит поезд. Спустимо с подножки и… хай идэ. Щоб знав тай другий раз ны попадавси.
Дядя Микола поднял с пола раскрытый складной нож. Вдвоем помогли мужчине встать на ноги. И, проводив его, пошли спать. Но долго Олег не спал. Ворочался.
Вскоре из соседнего вагона явился разволнованный пропажей хозяин чемодана. Проводница, проверив его билеты, отдала чемодан. С рассветом загудел над ухом Гоша. Рассказывал, какой у него друг – чемпион Приволжской зоны…
После Хабаровска дорога шла к югу, въехали в субтропики, в Приморский край. Днем стало жарко, Олег с Гошей сняли кителя, рубашки, ехали в майках, выходили освежиться в тамбур. Возле станций и вдоль дороги тянулись, как на Урале и в Сибири, огородные участки. «Огороды победы», – назвал их какой-то иностранец. Черчилль, кажется. Перед окнами бежали пожелтевшие стебли кукурузы, иная высотой… с вагон! Лес какой-то не русский и не сибирский: деревья обвиты лианами, хмелем, диким виноградом. Из соседнего купе, слева, отчетливо слышится голос… Экскурсовод, не иначе:
– Здесь кедр, пихта, дуб, бархат высокий – цветет голубым цветом. И тис раскидистый, и ясень, и белая, и маньчжурская черная береза, и лимонник вьющийся, и орех фундук, и грецкий орех, и лук, и черемша…
С другой стороны, через стенку тоже, громко, как на собрании, «выступает» Иннокентий:
– Перед вами теперь открывается жизнь. Настоящая, со всеми радостями, каких вы еще не знали.
– Радости были там, где мы учились, – возражает кто-то из девчонок.
– Да. А сейчас что? Дом, работа… какие это радости? – другая подхватывает.
– А везде они свои, маленькие и большие, – резонно вставляет Гоша. Голос его оттуда же, из-за стенки. – Только техникум останется в памяти на всю жизнь. И никогда не забудется.
Ученого вида пожилой мужчина за стенкой слева гудит вполголоса, вспоминая флору, фауну, перечисляет необыкновенные особи растительного и животного мира. Называет фазанов, тетерок, уток, и кабанов, и изюбров, и ондатр, и бурых и черных медведей, и выдр серебристых, и соболя, и куницу, и белку. И тигров! Слушать его хочется и верить, как доброй сказке…
Девчонки справа поддерживают Гошу. Задумчиво утверждают и повторяют, что эти их студенческие годы запомнятся надолго. Если не на всю жизнь.
– Я с тобой не согласный, Гоша! – громогласно отвечает Иннокентий. – Когда ты учишься, ты всем ровный и от всех зависишь, а от тебя никто не зависит. А здесь – р-работа, – сказал, как постановил. – Здесь многие от тебя зависят. И у тебя еще впереди перспективы. – Намекал на самого себя, видимо, знал, что его слушают девушки.
После Уссурийска Иннокентий с дядей Миколой стали собираться. И продвигались с вещами к выходу. Сошли в Артеме. Провожала их вся молодежь. Дядя Микола поклонился компании. Олегу, своему партнеру по подкидному, пожал руку. Сказал:
– Мужик ты правильный. С тобой, як балакают, можно и в разведку, и в драку. Та я взяв бы тоби и в свою бригаду. – И еще раз пожал руку и, подхватив чемодан и вещевой мешок, подался в небольшой зал ожидания.
Олег сказал, что учтет приглашение, и если приведется… Потому что всякое может быть… И провожал, пока за ним не закрылись двери зала ожидания. Теперь его внимание заняли отношения уединившихся Воли и Иннокентия: пока поезд стоял, вели они важные какие-то переговоры. Прозвенел двойной удар колокола, пассажиры потянулись в вагон, по своим местам. Высвободив руку из большой ладони Иннокентия, Воля резво поднялась на площадку вагона, где подружки обступили и стали осыпать ее вопросами. Никак она не отзывалась, только кивала оставшемуся на перроне Иннокентию.
– Че он хотел-то? – спросила старшая из подруг, Наталья, когда поезд тронулся.
– Да выспрашивал адрес! – Воля отвечала нехотя, чтобы отвязаться.
– Ну, дала?
– Че я, дура что ли! За кого меня принимаешь?
– А зря, – помолчав, выговорила ей Наталья. – Видный парень. И уже какой-то начальник.
– Вот ты и дала бы! – Воля огрызнулась.
И поезд шел и постукивал, и набирал ход.
23. Опять прощание
Через какое-то время Воля подошла к окошку, где стоял Олег. Утро вовсю разыгралось, но в открытое окно еще веяло прохладой. Задумчиво глядела она на темные лесные заросли, на зелень полян и желтизну созревающих огородов. Прищурясь, поглощала тепло и свет и, кажется, сама тоже излучала искры тепла и света.
– На морской вокзал пойдете? – спросила, глядя не на Олега, а куда-то далеко, в раскинувшиеся луга.
– Не знаю. Наверное, пойдем, – он пожал плечами. – А вообще-то… Большую Землю покидать жалко.
– Ну, и не покидайте!
– Нельзя, – он возразил.
Девчонки вовсю собирались. Гоша тоже готовился: шебуршил, возился. Все в вагоне пребывало в движении, потому что приближалась последняя станция, дальше был океан. И все шевелилось, укладываясь в дорогу.
– Мы даже не знаем, есть такой вокзал или нет, – он сказал.
– Есть. Это совсем недалеко, морской-то, он рядом. На нем круглые часы – сразу увидите. На Сахалин ходят два одинаковых парохода – «Крильон» и «Анива». Будет время – заходите… – Она улыбнулась, и эта ее улыбка почему-то получилась печальной. Она спросила бумагу и карандаш. И, прижав листок к гладкому простенку вагона, что-то написала. – Адрес, – подала листочек.
– Спасибо, – он кивнул в знак благодарности. – Но только мы ничего покамест не знаем. Как все у нас сложится.
– Ну, приедете на место, напишите…
– Олег! – Гоша прервал разговор. – А собираться нам не пора? Владивосток надвигается! Видишь, пошли пригороды?
– Я тоже пойду собираться, скоро приедем, – Воля кивнула.
У Гоши все уже было собрано. Чашки, ложки, нож, хлеб, сахар, селедка – все, что осталось от дороги, Гоша уже сложил. Олегу оставалось сменить трикотажные штаны на брюки, одеть китель, завязать чемодан. Пока Олег собирался, Гоша молчал и таинственно улыбался. Видно, что-то было у него за душой, было что сказать.
– А знаешь, куда нас с тобой приглашают? – наконец он не выдержал.
– Куда приглашают? Кто?
Гоша помолчал с достоинством.
– А девчонки вот эти. В честь приезда устраивают вечеринку. И нас пригласили.
– Интересно. И что ты им на это?
– Ну, не принял предложения.
– Да-а?!
– А, по-твоему, что еще можно было?
Олег ремнем приторачивал к чемодану свою черную шинель, чтоб не занимала лишнего места.
– Смело ты решил, Гоша. Даже не посоветовался.
– А че советоваться? Они домой приехали, им можно гулять. А нам еще добраться надо, еще пилить да пилить. И не домой мы с тобой едем, в чужие края – это ты себе заметь.
– Все ты осмыслил и все решил? За двоих решил?
– И решил, и осмыслил. Потому что еще на пароход билеты не взяты и, когда отплываем, не известно.
Вздохнул Олег шумно.
– В общем-то ты прав, конечно. – Еще раз вздохнул.
– Ну, готов? – спросил Гоша.
– Га-атов, – Олег отвечал. И поставил свой чемодан на лавку.
Поезд заметно сбавлял скорость. Пошли стрелки, крестовины, переходы с одного пути на другой. Ехали долго и небыстро, словно бы ощупью пролезали между пассажирскими и товарными составами. И вот открылся, наконец, простор слева. Это был перрон. И вокзал. Самый обыкновенный вокзал! На фронтоне написано: «Владивосток». Ну, совсем обыкновенный! Вспомнились слова Ленина: «Владивосток далеко, но он, город-то, нашенский».
Поезд встал, сделалось тихо. Потом в вагоне все зашевелилось, расслышались и за окном восклицания. Продвигаясь к выходу, девчонки оживились, беспричинно заливались смехом, – может, храбрились. Гоша с Олегом помогли нести чемоданы. На перроне остановились, дождались, когда все соберутся. Посмеялись опять в дорогу, посмотрели друг на друга, чтобы запомнить. И, покивав, стали расходиться. Встречали их подружки, родственники, со слезами радости уходили и, оборачиваясь, махали оставшимся. Олег с Гошей провожали их до выхода в город – дальше им было нельзя. Потому что не далее, как в сорока шагах, начинался огражденный перилами виадук через проходящую внизу другую линию путей, он подводил прямо к морскому вокзалу. Им надо было туда: в справочное бюро, в кассу. После восклицаний, поцелуев, вместе с встретившей ее подружкой, уходила и Воля. Олег отдал чемодан, протянул на прощание руку. Посмотрела она Олегу в лицо, на глазах навернулись… Ну, слезы выступили, натуральные! Возможно, чтоб не показывать их, лбом она уткнулась Олегу в грудь. Тут неловко, конечно, и некстати – он обнял ее за плечи и губами прикоснулся к гладко зачесанным волосам. Почувствовал близость девушки, такая жалость охватила. Ведь не судьба ли уж встретилась! А ему теперь уезжать. Далеко, в незнамо, в чужие края. Эх, дороги-то!.. Ощущал он согревающее ему грудь дыхание, и мила же была мокрота этих слез, так хотелось обнять девушку, сжать в руках и на весь мир крикнуть: «Все! Никуда больше не поеду!»
Стояли на окраине земли русской, мгновения, звеня, пролетали над головами. Пока не вмешался в дело вездесущий Гоша.
– Ну, хватит! – проскрипел он голосом несмазанного тележного колеса. – Пора нам с тобой уходить тоже. Покупать билеты да… И ехать дальше.
Повинуясь ему, Олег ослабил руки. И убрал их от сделавшейся ему родной Воли. И заворчал почему-то осипшим голосом:
– Ехать? Еще ехать? И так уж на краю света…
– Не на краю пока. Куда приедем – и там еще будет не край. – Гоша, черт бы его побрал, ударился в демагогию. И его понесло: там, мол, дальше еще есть Курилы…
Стоял Олег, как заблудившийся в лесу и обдумывающий куда идти. Желанен же был неожиданный огонек – милая эта девушка; и холоден, и жесток в своей прозе был другой огонь – составивший ему компанию в дороге товарищ. Гоша этот, Цаплин.
– Идите, Олег, – Воля сказала тихо, дотронувшись до его плеча. – И напишите: как встретят вас, как устроитесь. Я буду ждать письма.
Очаровательна была ее прощальная улыбка.
Выходили в город, минуя вокзал. Девушкам надо было к трамваю, а им с Гошей – направо, на морской вокзал. Она обернулась, чтобы еще раз улыбнуться ему. И трепыхнулось у него что-то внутри и заныло.
24. Добрый старый Владивосток
Взяв билеты на стоящий у причала плоскодонный теплоход – белоснежный красавец «Крильон», Олег с Гошей вдруг оказались едва не на сутки предоставлены сами себе: посадка и отправление только завтра утром. Сдали в камеру хранения чемоданы, сумки и, облегченные, отправились осматривать город.
Владивосток был как сказка. При обычной для бабьего лета в здешних краях ясной погоде, разглядывали красивые старинные дома, где давно уже, не менее ста лет, жили русские люди. Гуляли по скверам и набережным, купались впервые в море, в оборудованных купальнях на диких пляжах. Прошли и проехали через весь город, от пристани в бухте Золотой Рог до залива Петра Великого. Обремененные усталостью и невиданными впечатлениями, остановились. Сзади шумел город, впереди шевелилось, сверкало и звало к себе море. А они растягивали это удовольствие.
Олег лежал на теплом песке, мечтательно уставившись в голубое небо.
– Куда двинемся после купанья? – спросил сопящего рядом Гошу.
– Ну, можно в кино. И опять сюда, если что. В скверике посидеть, полежать на скамейке.
– Надумал же программу.
– Надумай лучше, я не возражаю.
– А если тех девушек навестить? Попутчиц наших? – Олег оглянулся на Гошу. Тот умолк подозрительно. Тоску ли расслышал по девушке. По той самой Воле…
– Нужны мы им! – недовольно хмыкнул.
– Приглашали, значит, нужны.
Гоша заворочался, видно, неудобно ему стало лежать, может, камешек в песке попался. Сел он, навел на Олега свои светло-серые честные глаза.
– Вот девчонка тебя поманила – ты и… ну, растаял прямо. Да где они сейчас, ты знаешь?
– Найдем, если зададимся целью.
Опять Гоша умолк. Сопел, что-то соображал про себя.
– Ну, хорошо, ну, встретитесь, ну, увидитесь… Дак это же – только растравлять себя… А если дальше да больше, да любовь загорится?.. Куда ты будешь годен тогда? На какой на Сахалин тогда с тобой ехать?
– Заговорил про любовь! Как будто что-то понимаешь.
– А не меньше твоего. Книжек, что ли, не читывал?
– Книжки книжками, а тут все в натуре. Жизнь-то, она – жизнь… – Не знал Олег, что и сказать дальше о любви и о жизни. – Вот когда встретишь родную тебе душу… – И опять умолк. Опять не знал, что говорить про родную душу.
– Кому она родная – тебе или тому Иннокентию – в этом еще надо разобраться.
Теперь Олег приподнялся. Подтянул к себе коленки.
– А чего? – Гоша гнул свое. – Не напиши ты ей письма, она и на том успокоится. На своем Кеше!
– Видела она таких. Такие, как она, хочешь знать, сами выбирают… Вот что, Гоша, – помолчав, Олег заявил: – Больше ты о ней не говори ничего.
– Ну, давай тогда поговорим о другой. Насколько я понимаю, в Уфе у тебя осталась… даже провожала тебя… замечательная девушка…
– Ну, ладно, ладно… Уговорил…
Гоша внимательно посмотрел на друга.
– Давай-ка лучше поплаваем. Раз уж про любовь заговорили… – Олег поднялся, поддернул трусы (плавки их преспокойно полеживали в камерах хранения в чемоданах).
Стали они заходить в прохладную, чистую воду. На песчаном дне то и дело встречались разноцветные камни-голыши. Берег пологий – воды все было не выше колена, но наконец медленно она стала подыматься, дошла до пояса, выше… Поплыли! Брассом плыли и саженками, нисколько было не холодно. Вспомнилась станция Байкальск, озеро.
– Все! Давай обратно! – распорядился Олег.
– Чево это? Затосковал, что ли?.. Ну, давай, раз такое дело.
Вышли на песчаный берег, стали одеваться. Прыгая на одной ноге, другой Гоша попадал в штанину. И, пока находился в неловком таком положении, выяснял некоторые обстоятельства:
– Вот хочу тебя спросить: про уфимскую девушку ты… ты, что, уже успел позабыть? Или как прикажешь тебя понимать?
Олег опустил голову. Заговорил:
– Не знаю, как меня понимать. Но Леночку я не забуду, – пообещал твердо.
Бухали по тротуару рабочими ботинками. Солнце вовсю грело и жарило, но после купанья им было прохладно. Народу в городе было не так много, и каждый куда-то спешил. Только они с Гошей никуда не спешили. Шли по главной улице Ленина, что ли, которая через весь город ведет к пристани. В центре там кинотеатры, кафе, столовые. Возле одного кафе постояли, послушали, как поет цыган. Пошли дальше. Прочитывали название переулков, улиц, пялились на афиши. Выступал приехавший ансамбль имени Александрова песни и пляски Советской армии. В такую даль заехал! На противоположной стороне улицы, на щите объявлений, висит свежий лист. Нижний его угол приподнимает ветром.
– Бокс! – прочитал Гоша на расстоянии. – И что-то еще написано.
