Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
«Крильон» вместе со своим двойником «Анивой», похожей на него, как одна капля воды, перевозили вербованную публику с материка на Сахалин: «Крильон» ходил до Холмска, «Анива» – до Корсакова. Оба плоскодонных корабля взяты у поверженной Германии в счет репарации. Сверкают они белизной и отделкой палубных надстроек. Каюты, разделенные коридором, привлекают внимание отделкой дверей из карельской березы и мореного дуба, сверкающих на них бронзовых ручек и романтичного подсвета косо вставленных в потолочные абажуры лампочек.
На открытой палубе кучками разместилась молодежь, не захотевшая спускаться в твиндек, где были места третьего и четвертого классов. Одна из них облюбовала место возле монументальной трубы, и Олег, балансируя между пассажирами, спешил к завтраку с кипятком в чайнике. Поставил его на палубу, рядом с чемоданом, накрытым белой салфеткой и сервированным под изысканный стол.
Нарезая селедку и чистя холодную картошку, вспоминали эпизоды студенческой жизни. У девушек разговор был серьезный, а парни выбирали и преподносили то, что было занятно и вызывало смех. Подробно остановились на том, как провели время во Владивостоке, как в ресторане просадили почти все деньги, назначенные в дорогу, а потом, выйдя на улицу, хохотали…
Открытое Японское море поплескивало в борта «Крильона». Впереди была только вода и, как полог, раскинутое над ней чистое небо. Море и небо, и ничего больше. Владивосток уходил в туманную даль, стушевывался в дали и пропадал вовсе. Слева показался выступающий мыс с нависнувшим над водой скалистым берегом. На нем, сверху, далеко виден маяк с зарядным устройством, с лестницей для служителя. И невдалеке для него же избушка с домашними животными, с тишиной, с удобствами.
На фоне каменно-серых скал, если вглядеться, видны будто карандашом выписанные очертания застывших в неподвижности сторожевых кораблей. По борту слева откуда-то явилась идущая поверху подводная лодка стального цвета. Публика на корабле обступила левый борт, приветственно помахала. Невдалеке от советской границы, в Корее, неспокойно, идет война. Японское море нашпиговано американскими кораблями: везут орудия, танки, боевые самолеты. Не потому ли наша подлодка сопровождает корабль? Долго идет рядом с «Крильоном», возможно, на всякий случай прикрываясь ее корпусом. Но вот, наконец, отходит в сторону и, сливаясь с поверхностью моря, теряется из виду…
Ушел и скалистый берег с возвышающимся мысом. От Владивостока и бухты Золотой Рог осталось одно теплое воспоминание. Море сделалось однообразным и неинтересным, публика разбрелась по всему кораблю. Вдруг кто-то воскликнул:
– Касатки!
Другие подхватили:
– Касатки! Касатки!
По тому же, левому борту, куда снова кинулись пассажиры, прошли касатки, обгоняя корабль, – кильваторным строем штук пять, одна за другой. По неясному какому-то сигналу (определенно же – по сигналу!) одновременно вздымались, спинными плавниками вспарывая воду.
Промчались и все. Как будто ничего и не было.
К обеду корабль погрузился в туман. Солнечный свет померк – образовалось безмолвие. Мгла становилась гуще, на палубе стало сыро и холодно. Впереди, как и справа, так и слева, ничего не видно, корабль подавал сигналы густого, низкого тембра, на душе от них делалось тревожно. На полубаке сгрудились мужики – всматриваются в даль. Кому-то померещился впереди огонек, на это сообщение корабль отозвался новыми гудками.
По доверительным сказам мужиков, по-свойски разбирающих международные события, понятно, что иные из них повоевали и с немцами, и с японцами – форсировали хребет Большой Хинган. Освобождали и Сахалин, и Курилы. Некоторые даже, защищая своих соседей – корейцев, китайцев, столкнулись с американцами. Сейчас едут на край земли, чтобы спокойно пожить. Просто жить. Достаточно уже понюхано пороху…
Полосу тумана, по-видимому, проходили успешно: стало светлеть. Показалось, наконец, долгожданное солнце, оно и топило, и рассеивало остатки тумана, возвращая доброе настроение. Мир делается чист и прозрачен, солнце грело руки, плечи, осязаемо прикасалось к лицу. Все вокруг – и на палубе, и на море – оживало, душа успокаивалась.
Молодой матрос с лихо закрученным чубом и до блеска надраенной ременной бляхой суетливо переходил от борта к борту, что-то высматривал – что-то, возможно, недоступное для понимания сухопутным его сверстникам. Проносясь мимо Гоши и попутно заглядываясь на девушек, с которыми Гоша общался, невежливо задел его плечом и с неприступным видом прошествовал мимо – знай наших! Почуяв Гошино и Олегово к себе внимание, оглянулся, встретился глазами – ух ты! Уж не искры ли посыпались?
– Вот, и на корабле имеются хамы. Свои хамы – жизнь, как жизнь, – Олег отметил это и покачал головой.
К вечеру, когда слева по борту горело закатное солнце и палуба медленно остывала, опять она наполнялась людьми. Толкаясь среди них, Олег совал нос во всякие закоулки на корабле от машинного отделения до кормы, где на тросе опущен в воду заинтересовавший его эхолот. Вокруг все было занимательно и интересно – не корабль, а мечта: плоскодонный, речной, а за нехваткой килевых приспособлен к рейсам в Дальневосточном море. Олег притрагивался к гладкой и теплой деревянной поверхности, ласково поглаживал ее рукой. У ведущей к капитанскому мостику лестницы увидел известного уже матроса с лихим чубом: тот, не замечая Олега, заинтересованно беседовал с какой-то симпатичной девушкой. Высокая, фигуристая. Еще и распустила волосы! О! Ну, конечно, это же Эмма завладела вниманием молодого матроса. Тот торопился сказать ей что-то важное, а ей, похоже, было не до этого: она будто куда-то спешила. Упершись рукой в стенку, он загородил ей дорогу и в чем-то горячо ее убеждал. Глаза ее блуждали по палубе. И встретились они с Олеговыми. Это были глаза: большие, карие! Увидев Олега, они будто повеселели.
– Олег! – она воскликнула. – Ну, Олег же! – капризно повторила, когда тот, не обратив внимания, хотел пройти мимо.
Вернулся, подошел.
– Добрый вечер!
Матрос опустил руку.
– Не такой добрый, когда тут болтаются всякие… – И посмотрел на сверкнувшего глазами Олега.
– Олег, я ищу вас, по всему кораблю прошла, – девушка перебила звонко. – Идемте кушать, Олег! – Она бесцеремонно взяла его под руку. – От этого приставалы иначе не отвяжешься, – тихо объяснила свое вольное обращение с ним, едва знакомым парнем.
У теплой трубы, возле чемоданов и сумок, ожидали их девушки и Гоша Цаплин. Подали голоса, когда их увидели. На импровизированном столе со скатертью-самобранкой, разложены лук, помидоры, вареная картошка, селедка; наготове стояли два термоса с чаем, горка пиленного кубиками сахара. Предстояло торжество с разговором, с едреным смехом! Выделялся заливистый смех Эммы, она при этом откидывала голову назад. Проходя мимо, щеголеватый матрос к ней все присматривался, уходя, оглядывался на нее.
Между тем надвигалась ночь: в высоком небе проклевывались звезды, тихо между собой перешептываясь, заселяли они небесный шатер, бледно освещали палубу и весь мир вокруг. Запад горел, туда еще не пришла ночь, там солнце, там смеются и печалятся люди, играют и шалят дети. Не верилось, что там, где горит закат, в трудах и хлопотах живет нищая Россия.
На мачтах, на капитанском мостике и палубных надстройках загораются огни, открытая палуба перед рубкой озаряется направленным светом лампочек. Освещенный корабль со всех сторон обступает кромешная, шумящая за бортами тьма. Посреди мрака ночи и холодных волн теплоход кажется светлым, бегущим по волнам оазисом. После не вполне внятных команд по местному радио картину полного благоденствия завершает вдруг вырвавшаяся на простор танцевальная музыка. Бодрая, пылкая «Рио Рита».
Из кают и спальных твиндеков, из обжитых вербованным людом закоулков молодежь тянулась к выделившемуся на палубе светлому кругу. На душе делалось радостно, хотелось распрямиться, выйти из-за приютившей теплой трубы на свет, к людям.
– Ну, что, девки, танцуем? – поднялась встрепенувшаяся Людмила.
– Танцуем! Танцуем! – девки обрадовались.
– Олег, я с вами! – объявила Эмма, когда все зашевелились и поднялись.
– Может, я не умею? – Олег отозвался.
– Давайте заливайте! Да я научу, если что…
– А я – с Гошей, – Людмила подбодрила Олегова друга.
– Хо! – тот воскликнул. – Вот я-то и правда не умею.
– Ну, и я тоже… не очень. Так что подучимся.
Освещенный крут на палубе был уже наполнен танцующими, которых еще добавлялось с разных боков. Неожиданно объявился форсистый матрос, отгородивший Эмму от Олега.
– Нет! Нет! – та замотала головой. – Я – с Олегом!
– Слышали желание девушки? – Олег за руку повернул матроса к себе. Тот медленно высвободил руку.
– Желанье? Вы пассажиры, а я, можно сказать, хозяин. И я ее пригласил!
Олег приблизился к нему, сказал негромко:
– Она не хочет с тобой танцевать, парень!
– Не хочет, а задницей крутит… – так же негромко заявил матрос.
– Это ее дело.
Матрос вдруг сузил глаза:
– За дешевку мазу держишь?
– Кто дешевка? По фене ботаешь, а кодекс-то знаешь?
– Какой?
– Насильно мил не будешь – вот какой. Этот танец она танцует со мной.
– Хорошо, – матрос уступил, но предупреждающим тоном: – Приглашу на следующий.
Танцевала Эмма легко, но на первых порах, видно было, приспосабливалась к Олеговой манере.
– Вы умеете… Но я пока не прилажусь.
Музыка была веселой, радостной, держал он партнершу за гибкую талию, Эмма скоро освоилась и стала удивлять Олега свободой танца. Потекла беседа.
– Мы с вами толком не познакомились.
– Кто вам мешает познакомиться обстоятельней? – не без кокетства она спросила.
– Да все недосуг.
– Осматриваете корабль? Или приглядываетесь к пассажиркам?
– И то и другое. – Он засмеялся.
– Чистосердечное признание делает вам честь.
– Давайте поговорим о вас, хорошо? – предложил Олег.
Она безразлично кивнула.
– По-моему, вы – единственная дочь состоятельных родителей.
– О-о! – отозвалась шумно дыша. – Почему вы так решили? Ну, что они состоятельные?
– Длинная и нелегкая дорога, а на вас дорогое платье. И тонкие, тут правда я не большой знаток, духи.
– Ну, это еще ни о чем… ни о чем это не говорит. Самой можно заработать на платье и на духи.
– Но ваши руки, извините, не знали работы. – Его-то руки знали работу. А с четырнадцати лет – и профессиональную. – К тому же, вы молодая, а понесло вас в несусветную даль. От папы-то с мамой!
В ее ответе высокие ноты – волнуется, что ли?
– Вы не лишены наблюдательности. Но с чего вы взяли, что поехала добровольно, по собственному желанию?
– Ну, конечно, дали и направление, и деньги, но именно вы настояли на этой поездке, иначе родители… костьми легли бы.
– Все на свете знаете, с вами, ну, просто невозможно… Вот музыка и закончилась.
Он кивнул, оставил ее. Высока она и хорошо сложена и это свое достоинство сознает и… Ну, словом, знает себе цену. Гоша с Людой подошли с другой стороны. Танцевал он первый раз в жизни. Размочил. Получилось не получилось, но, видно, понравилось: улыбается.
Ветер свежий, дует ровно, не меняет ни силы, ни направления, не как на городских улицах и в переулках. А волны ударяют в борт и всплескивают. Корабль углубляется в темноту, идет себе, будто знает дорогу. Изнутри доносится трепетный гул машины. На палубе светло, играет музыка. В море, в кромешной тьме ничего не видно. На западе догорает зорька, берега не видать – он далеко. Ни огонька, хотя там наверняка располагаются рыбацкие деревушки. Сахалин справа и северней, расстояние до него медленно убывает.
– Олег! Олег, где вы запропали? Я же ищу вас, – позвала Люда. – Идемте, Олег, повальсируем.
Из рубки разливается по палубе знакомый вальс «Амурские волны». Самозабвенно кружатся, улыбаются друг другу. Она кивает на прогарцевавших рядом Эмму и знакомого матроса:
– Что она ушла-то?
– Ее пригласили… Этот парень, матрос.
– А вы?
– Не пригласил. – Он улыбается.
– Девчонка-то легкомысленная. Я не пошла бы…
– Нам с вами тогда не пришлось бы…
– А вы хотели со мной? У-у!..
Музыка как обыкновенная музыка: звучит, звенит, над головами танцующих переливается. У иных танцоров, правда, получается не здорово, местами происходит заурядная толчея, – видно, на круг вышли впервые такие, как Гоша Цаплин. Но кого здесь стесняться: все свои, путешественники… Гоша, впрочем, танцует со скромницей Ниной – кто из них кого пригласил – не известно.
– Что это вас, таких молоденьких, понесло за тридевять земель? – опять Олег задался вопросом.
– У каждого своя причина. Лично я хотела заработать на жизнь: одеться, вернуться домой… ну, свободной. И работать, и жить, ни о чем не беспокоясь.
– Вы были замужем?
– Да. А кто вам сказал? У-у, эта Эмка растрепалась…
– Да нет, просто предположил. И ребенок есть?
– Дочурка, Иришка, с мамой осталась. А почему вы так подумали? Ну, что была замужем, что есть дочка?
– Потому что вы симпатичная, у вас, определенно, были поклонники. И уж не просто уезжаете на край света: что-то стряслось.
– Да, стряслось. Как в воду поглядели.
Музыка кончилась, они возвратились в свой закуток. Явились и Эмма с матросом. Ни на кого не обращая внимания, они горячо продолжали начатый спор. Олег обернулся к подошедшим Гоше и Нине.
– А у него получается, – Нина кивнула на Гошу. – Способный ваш друг.
– Дольше бы плыть – научился бы, – Гоша поскромничал.
Начинался новый танец – танго.
Когда в дороге еще выпадет возможность раскрепоститься, подвигаться? Тем более потанцевать?! Танцующая публика то и дело оглядывалась на капитанский мостик, где появился сам, довольно еще молодой капитан в белоснежном кителе. Смотрел он то вперед, в темноту, как будто там что-то видел, то, опершись на перила, прямо перед собой наблюдал за резвящейся молодежью. Музыка сменяла одна другую, радиола играла, создавала настроение. Танцующие смеялись, громко перекликались.
Но, наконец, она умолкла. Танцы окончились – динамик так и объявил. Погас направленный на середину палубы свет – жизнь на корабле сразу потускнела, все сделалось обычным и серым, как всегда, но не известно, когда и откуда явились к людям неожиданные подъем духа, и радость, и прямо звенящая в груди удаль.
Сдвинув чемоданы, рюкзаки и сумки в одну кучу, поближе к трубе, путешественники, вместе со своими попутчицами, стелили пальто, черные шинели и телогрейки, сверху накидывали на себя случайную одежину, какая придется. Устроились кто где и растянулись под мерцающим над головой звездным небом. Озирали ясные звезды, которые видели в своей жизни не часто, вздыхали, и потягивались. И почувствовали, наконец, скопившуюся в дороге усталость. И расслабились.
Засыпая, слышали, как Люда за что-то выговаривала Эмме, и та, как дитя малое, капризно отругивалась. И угомонились, наконец. И отключились. И спали-то, спали как убитые!
Проснулись едва не все враз – разбудило взошедшее солнце, озарившее все на свете: и корабль, и море, и чистое голубое небо. Пора было вставать, убираться. На корабле уже шла работа, капитан находился на капитанском мостике, смотрел вперед. Помощники его руководили уборкой и чисткой палубы.
Берегов не видать, всюду открытое море. Дует свежий северо-восточный ветер, на волнах вспыхивают белые барашки – говорят, это три балла. Штормит, значит.
До Сахалина – долгая еще песня: целые сутки!
2. Холмск
К исходу вторых суток морской переход на «Крильоне» завершился. Утром парней и девушек разбудила глубокая тишина. Корабельные винты и двигатель не работали, тишина прямо звенела. Иногда только простучат подошвы чьих-то ботинок по палубе, и все. Греющая Олега и Гошу шинель сверху была мокрая от тумана. Упрятали под нее головы, но, нет, спать уже не моглось. Весь белый свет кругом – поистине белый: туман так густ, что в пятнадцати шагах ничего не видать. Весь корабль окружен ватным маревом.
– Где мы? Куда прибыли? – Эмма зевнула.
– В таком тумане куда двигаться? – Люда добавила вопросов.
– А все уже в Холмск приехали, это Сахалин, – отозвался проходящий знакомый матрос с отчего-то перевязанным белой повязкой лицом. – Туман сойдет – будем швартоваться.
Разговор прервал сигнал подходящего катера, с его рулевым по рупору стал говорить корабельный помощник капитана. Высокий борт прошелестел, теплоход вздрогнул, к нему пришвартовался катер. Кого-то приняли на борт, кого-то отправили на берег – срочно понадобился, и со стрекотом отвалили. Олег выбрался из-под шинели.
– Эмма, вы с Людой вчера долго выясняли отношения. О чем это?
– Ничего особенного, – отвечала Эмма, позевывая. – Зашла к Косте, поговорили. А Людку тут принесло, шум подняла. Не надо меня охранять! – обернулась она к Людмиле: – Что я, маленькая?
– Хуже, чем маленькая, – Людмила отрезала. – Твоя мама просила присмотреть за тобой. Видно, не зря просила.
– Зря! Если понадобится, я сама могу постоять за себя.
Разговор прервался, установилось затишье. Неожиданно подключился Гоша Цаплин:
– То-то ночью встретил я этого фраера, когда по нужде ходил, – так добрый у него синячище под глазом! Откуда бы взяться?
– Эмка это приложилась, – Людмила открыла тайну. – Видно, ублюдок этот озверел, раз приложилась.
– И приложилась! Раз не умеет себя держать в рамках.
– Дурочка! Надо разбираться в людях. А ты пошла к нему в каюту.
– Тебя не спросила.
– Ну, все, девки! – Олег постановил. – Все хорошо, что хорошо кончается. Молчок на этом. Будем собираться.
К завтраку не готовились, не умывались. Любопытно было увидеть и разглядеть остров, который, как и все вокруг, был в тумане. Постепенно туман оседал: пробивающееся сквозь него солнце осаживало его, провожало книзу. Сверху же стали возникать горы, открывались коричневыми, желтыми и зелеными красками вершины, хребты, скалы, извилистые распадки. Показался Холмск, прилепившийся к подножию наступающих на море холмов. С прибрежных холмов один за другим сбегали к нему домики, лачужки, у самого берега и вдоль него, плотно поставленные друг к другу, образовывали какие-то предприятия, в середине их то и дело что-то посверкивало – работала сварка. Не слышно никаких звуков, не доносится и птичий гомон – спутник материкового утра. Нет и ветра. В оседающем тумане царствует тишина. Пробивающееся солнце то и дело озаряет освобожденную от белой пелены новую часть гор и далеких, и самых дальних вершин. Туман окончательно идет на убыль: открылись, наконец, все горы. Вместе с чередой холмов они напоминали выписанные художником театральные декорации. Нарисовалось над горами и небо, синее-синее!
И, наконец-то, открывается весь Холмск – вот он, этот город! Здравствуй, Холмск! Как ты тут без нас жил?
Теплоход стоит в открытом море, с рейда не видится никакой гавани: где укрыться кораблю, куда пристать? Или высадят на катера, на баржи? И долго ли будут держать в море? Вопросы не праздные: за двое суток соскучились по берегу, как по воле вольной.
И вот заурчало, наконец, нутро, заработали винты теплохода, медленно, самым малым ходом, направляется он к берегу. Обнаружились впереди неширокие ворота – неужели пройдем? Медленно корабль идет, тихо входит в рукотворную гавань – уютный ковш, куда, чтоб не повредить корабль, входить надо осторожно и только при хорошей погоде и видимости.
Выгрузились на неширокий мол, прошли к отгороженной от города пристани. Открылся городок поселкового типа. Поселок ли, наоборот, городского типа. В нем сухо, тихо, тепло. Хоть не везде еще погашены огни, в нем, если приглядеться, наблюдается движение, теплится какая ни есть жизнь. По деревянным тротуарам и выложенным булыжником мостовым один по одному к рынку тянутся корейцы – несут рыбу: на прямых, как палки, коромыслах наздевана свежая селедка, прямо с улова, переливающаяся на солнце всеми цветами радуги.
В кассе небольшого вокзальчика закомпостировали железнодорожные (материковые еще!) билеты, прикинули, что даже на скупой завтрак уже не осталось денег. Первым делом решили умыться. Крана нигде не нашли – не из бачка же кипяченой умываться! Оставив девушек, пошли на перрон. Голоса и рабочие звуки не нарушали утренней тишины. На необычайно узкой железнодорожной колее стоят почти игрушечные вагончики, на фоне их мизерности станционные рабочие – стрелочники, осмотрщики вагонов, проводники кажутся великанами и среди этой миниатюрности ведут себя довольно спокойно и ничему не удивляются. Гигантом же показался и машинист стоящего в отдалении игрушечного паровозика, подставившего тендер под струю воды подле небольшой водонапорной башни. Парни подошли, обратились к возившемуся у крана усатому машинисту.
– Здравствуйте. Водички не дадите – умыться с дороги?
Машинист оказался довольно еще молодым человеком.
– Здравствуйте. Водички не жалко, да видите, какой напор? Холодная, к тому же: окатит с головы до ног. Не простудитесь, конечно, но… забоитесь ведь!
Оглянувшись на Олега, Гоша похвастал:
– Не страшно, мы в Байкале купались.
– Да ведь не устоите от такого напора, об заклад бьюсь, – машинист рассмеялся широкой улыбкой, так что усы его показались на лице лишними.
– Об заклад, дак об заклад. – Задетый за живое, Олег усмехнулся тоже и стал раздеваться.
Гоша тем временем разделся первый и предстал перед машинистом в чем мать родила. Машинист велел стать ближе и, нацелив трубу на голого Олегова спутника, повернул какой-то рычаг: не струя, а мощный поток ударил в Гошину грудь, в голову – под раскатистый хохот машиниста пулей он вылетел на галечный балласт и, дрожа всем телом и выцокивая зубами, сразу к полотенцу.
– Ну, что, и ты попробуешь? – смеясь, машинист обратился к Олегу.
– Об заклад?
– Об заклад, – отвечал машинист.
Олег занял место предстоящей экзекуции, машинист на него загляделся: парень среднего роста, с широкими плечами. И с жестким, как в драке, взглядом.
– Скинь трусики, сдернет их к едрене фене! А никто вас тут не углядит.
Олег откинул трусы в сторону, поставил ноги пошире, пригнулся. Поток обрушился на голову, ударил по спине, по ребрам, ознобил кожу, стал выгонять и выталкивать на гравийный балласт. Сопротивлялся Олег тугому потоку, подставлял шею, грудь, спину. Не уходил. Ледяная струя хлестала в него огромной массой, а он уперся расставленными ногами… Вынудил машиниста уступить: отвести кран в сторону. Огнем пылало тело, докрасна исхлестанная кожа горела. Сейчас, казалось, было совсем не холодно. Утирался, одевался.
– Ну, дак че, еще по разу, что ли? – смеялся машинист.
– Заклад вы уже проиграли, разве что ставку удвоить, – Олег ответил.
– С тобой не стоит связываться: ты и удвоенную выиграешь. А вот твоему другу надо бы отыграться.
Они уже обувались, когда машинист проявил интерес:
– Ну, как там живется-то, на материке? Я уже три года там не бывал: голодно поди и холодно?
– Хлеб есть, не голодно, – дрожа, отвечал Гоша.
– Но бедно, – Олег вставил. – Если говорить честно, главная еда – хлеб да картошка.
– Есть и богатеи, конечно: ходят в рестораны, кафе, – Гоша говорил, думая о пельменной во Владивостоке, где они опрометчиво просадили уйму денег.
– Уж это что говорить. На вас еще, вижу, одежда и обувь, казенная форма. Железнодорожная, как будто? – Машинист поглядывал на кителя, на брюки, на зеленый кант на них. Впрочем приглядывался и к спортивным значкам на кителях. – В каком техникуме учились?
– В железнодорожном.
– Государственных трудовых резервов, – Гоша не преминул уточнить.
– Где такой?
– В Уфе.
– Так вы с Урала! – машинист оживился. – Я ведь тоже оттуда, из Златоуста! Земляки, выходит.
«Земляки» покивали. Знают, недалеко этот Златоуст от Уфы.
– А сейчас вы, стало быть, в Южный? Туда все едут с материка… Поиздержались поди в дороге?
– Есть маленько, – ребята стеснительно засмеялись.
– Ну, что ж, сегодня вы прибудете в Южно-Сахалинск. Это тут недалеко, я вас повезу. Скоро будем отправляться. – Пожал им руки. – Как зовут-то тебя? – задержал Олега. Тот назвался.
– Молодец ты, Олег: выдержал такой напор. И рука у тебя, чую, крепкая. А тебя как?
– Гошей меня. Георгием.
– А меня – Кирилл Матвеич. Еще, может, когда увидимся. Доброго вам пути!
Не окончательно он простился. Отошли – снова окликнул:
– Гоша! Георгий! Вернись-ка.
Гоша подходил, на ходу для сугрева махал руками.
– Слушай, Георгий. Вообще парни вы толковые. И друзья. Ну, а заклад-то я вам проиграл. Вот, держи-ка, это на двоих вам. – Он протянул красную сотенную купюру. Гоша уставился на нее непонимающими глазами.
– Держи, парень, держи, раз проиграл я. Это пригодится вам для начала – покушать, чаю попить.
– Ну, Кирилл Матвеич, это же какие деньги!
– Какие уж особенные? Да, в конце концов, вы можете и отдать, если вспомните. А не мне, так кому другому, когда разживетесь. Раз уж вы резервы государственные. А я, как машинист, сталинский резерв тоже, сюда послан сразу после освобождения Сахалина. Пятый год уже вожу поезда, и все меня тут знают. Так что берите, пока дают. Дают – бери, бьют – беги, так ведь народом сказано. – Он вложил деньги в Гошину руку и, повернув его спиной к себе, подтолкнул.
– Ну, че он, усач этот? – дождался Олег.
– Да вот че, – открыл Гоша ладошку. – Якобы долг отдал. Заклад-то этот.
– Это он-то? Усатый-то? Ну, и молодец. – Олег оглянулся на машиниста, помахал рукой – и опять на купюру. И поднял кверху сжатый кулак – «рот фронт»!
– В конце концов, мы можем ему отдать и рассчитаться. Если, конечно, приведется когда.
– Он сказал: если не мне, так другому кому.
– Ну, и правильно, – Олег подытожил. – Сейчас, раз такое дело, еды накупим, угостим девчонок, а то они на хлебе да на картошке давно едут.
Олег еще обернулся. У водонапорного крана уже никого не было. Паровозик дал свисток и зашевелил рычагами и колесами, стал переходить на другой путь, ему надо было прицепляться к составу. В окно выглянул, улыбаясь, помахал рукой… Парни спешили к своим спутницам, торопились.
3. Южно-Сахалинск
Вагончик и паровозик, как и стоявший на станции миниатюрный весь состав, вызывали у прибывших с материка людей шутки и веселье. От входящих в вагон пассажиров все шевелилось и кренилось набок. Из окон вагончиков у проходящих по перрону видны были только ноги. Окна растворены настежь – пассажиру все ближе к природе и чистому воздуху.
От морского порта поезд пошел в глубь острова. Сразу начались горы – ущелья, тоннели, буйная растительность справа и слева. И островки каменной россыпи. Скорость, особенно в горах, смешная: с этого поезда можно на ходу спрыгнуть, сходить до ветру по-малому и по-большому и снова догнать его. Японский машинист, догоняя пешего спутника, обязательно остановится подвезти. Дорога, ведя в горы, кажется, заводит в тупик, но, нет, пошли тоннелем. Чтобы перевалить хребет, тоннеля оказалось мало: вышли из него, пошли по новому ущелью и по косогорью стали подыматься и обходить сопку. Обошли ее и сделали почти полный крут. И в конце концов вышли на подвесной мост на головокружительно большущей высоте, через самое ущелье, по которому только что ехали: внизу чернел выход из пройденного тоннеля. Страшно было ехать, девчонки, чтоб не смотреть в окно, отвернулись, закрыли лицо руками.
Огибая по косогору другую сопку, с другой уже стороны, еле уловимо ощутили небольшой спуск. Впереди раскинулась долина. Инженерная мысль японцев замысловата и не всегда постижима. Девчонки и парни качали головами. Поезд, между тем, медленно сходил в эту долину. Остановились на необитаемом разъезде. Еще остановились уже на станции. Около столика шевелился хилый базарчик. Олег с Гошей выскочили, прошлись вдоль столика, ощущая себя богачами, накупили вареных крабов. В киоске взяли колбасы, булок. В термосы набрали кипятку, устроили пир на весь мир. Это был прощальный завтрак – до Южно-Сахалинска уже рукой подать.
Японское название Южно-Сахалинска – Тае Хара – означает Солнечная долина. Та самая долина, в которой блистает этот самый крупный город острова. Стоит он, прикрываемый от ветров, туманов и бурь цепью гор, подступавших с северо-запада к самому городу, и на некотором удалении от него – с северо-востока.
С разговором, смехом, с ожиданием чего-то неведомого, Южно-Сахалинск подступил неожиданно. С правой стороны деревянные японские строения перемежаются с русскими побеленными хатами. Сам Южный – слева. Город как город: с высокими, видными домами, с площадями и улицами, обрамленными зеленью. И, говорят, даже с парком культуры, с прудом, со стадионом, с театром, с ресторанами. Перрон выстелен дощечками, от дождей упрятан под навес. Их вагончик остановился перед вокзалом, похожим на все вокзалы средне-русских городов. За окнами туда-сюда сновали ноги встречающих. Много ног, их только и видно.
Да, здесь тоже встречают. Только не их. Наши путешественники вышли, осмотрелись, прошли на привокзальную площадь. Слева, на углу, высилось красивое высокое здание. Почтамт. Справа, напротив, управление железной дороги. Девушкам надо туда, совместный их путь окончен. Стали прощаться, перебивая друг друга, договаривались о встрече.
А управление трудовых резервов надо еще искать. Идти налево, по улице – какая улица? Сталина что ли? Автобусов и трамваев не видно, придется ать-два. Не привыкать. Улица, мощенная камнем, по бокам – деревянные тротуары. Особой растительности что-то не видно. С правой стороны на некотором удалении от дороги стоит большой двух-этажный побеленный дом. На первом этаже размещается управление трудовых резервов, на втором отдел народного образования. Не так уж и далеко от станции.
Поднялись на крыльцо, прошли длинным коридором, постучались. Открылась канцелярия. За четырьмя столами сидят две женщины и двое мужчин. Справа, у входной двери, еще один – лысеющий мужичонка, рыжий, небольшого роста, в больших роговых очках. В углу, чуть подалее, тоже справа, у двери начальника, женщина с изрядно уже поредевшими черными кудряшками на голове.
– О! Приехали! – она воскликнула.
– Откуда приехали? – На ее восклицание вразнобой задалась вопросом вся канцелярия. По одному подходили к путешественникам, здоровались. Приблизилась женщина с кудряшками. Встал и мужичонка в роговых очках. Первым делом тот потрогал у прибывших спортивные значки.
– По боксу! Первый разряд, ого! А это у вас второй-то, по лыжам? – ткнул пальцем в Гошину грудь.
– По лыжам, – Гоша подтвердил.
– Откуда приехали? – перебила высокая, отменно сложенная женщина.
– Из Уфы. Из железнодорожного техникума.
– Ну, вот, с Урала, значит, – опять в разговор вмешался мужичонка. – А я – заместитель председателя спортивного общества «Трудовые резервы», зовут меня Полугар Аркадий Абрамович. – Он протянул руку. – Это вы приехали кстати: у нас как раз проходят соревнования по боксу, участники – со всех училищ области. Приглашаю посетить…
