Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Annotation
Книга повествует о начале тренерского пути молодого Олега Сибирцева, посвятившего себя любимому виду спорта – боксу. Это его увлечение, как теперь говорят, хобби. Специальность же героя – преподаватель профессионально-технического училища в городе Александровске, на Сахалине, за огнями маяков. События происходят в начале пятидесятых годов прошлого века.
Составлявшие команду боксеров сахалинские учащиеся – это сбор самых различных характеров. С ними работает молодой педагог, воспитывает мальчишек, формирует их рост, мастерство боя на ринге и мужество.
Перед читателями предстает и остров Сахалин с его людьми, с природой как бастион – защитник всего Дальнего Востока.
Геннадий Баннов
ВЕСНА ОЖИДАНИЙ
1. Начало начал
2. Послевоенные радости
3. Город Уфа – край неведомый
4. Леночка
5. Нападение
6. Стычка с хулиганами
7. Грязный бой
8. Доброе, доброе слово
9. Христосоваться – значит целоваться!
10. Христос воскресе…
11. Приволжская зона России
12. Главная встреча
13. Вызов на поединок
14. Поражение
15. Выпускной вечер
16. Вечер у Леночки
17. Расставание
18. Начало путешествий за туманами
19. Маленькое дорожное приключение
20. Анекдот
21. Двое у окошка
22. Бюст генералиссимуса
23. Опять прощание
24. Добрый старый Владивосток
25. Валька Козин из Горького
26. Сибирские пельмени
ИЗ ПУТЕШЕСТВИЙ ЗА ТУМАНАМИ
1. «Крильон»
2. Холмск
3. Южно-Сахалинск
4. Камышев перевал
5. Рыбный городок
6. Новая жизнь
7. Педсовет
8. Боец Тима Соболев
9. Рыбная путина
10. Учащийся Ларионов
11. Костя Демин
12. Драмтеатр
13. Верочка
14. «Наших бьют!»
15. Лыжные соревнования
16. Собрание
17. Юношеские соревнования
18. Встреча Нового года
19. Кубок города
20. Отъезд на соревнования
21. Поронайск
22. Леша Трубников
23. Областные состязания
24. Прогулка в горы
25. Комплектование сборной. Отъезд
26. Собака
27. Первенство Сахалина
28. Бой Олега Сибирцева
29. Награждение
30. Домой, в Александровск
31. На танцплощадке
32. Гость из Охи
33. Опять «Крильон»
34. Материк
35. Владивосток
36. «Николай Гоголь». Возвращение
37. Шторм
38. Неожиданное предложение
39. Мечты и планы…
40. Долгожданная встреча
Геннадий Баннов
За огнями маяков
ВЕСНА ОЖИДАНИЙ
1. Начало начал
Общежитие железнодорожного училища расположено на бойком месте: внизу, под окнами, разместилась балочка – стихийный базарчик.
Деревянное, двухэтажное здание находилось за виадуком – железным, покачивающимся мостом через транзитные и запасные пути станции Новосибирск. Утром, когда девятнадцатая группа шла по нему на завтрак, рабочие ботинки грохотали на весь белый свет. Окна общежития глядели на железную дорогу, по ней шли пассажирские поезда и теплушки с солдатами, и, больше того, гондолы и пульманы с углем, а также платформы, затянутые брезентом с «подарками» для фашистов: самолетами ЯКами, ИЛами. Танки на фронт везли открытыми, их только сопровождала военная охрана.
Балочку то и дело разгоняли; прилаживаясь к милиционерам, торговки перемещались с одного места на другое – и вся она от этого двигалась, как живая. Но жила себе, не умирала. К весне, наоборот, разрослась, обзавелась даже постоянным местом и длинными из неструганных досок столами. Покупатели были в основном рабочие люди.
Завелись на балочке и мелкие жулики, и карманные воришки – как без них? А стало потеплей – выползли на свет и матерые хищники: грабители и бандиты, отсидевшиеся в темных углах дезертиры, вооруженные кастетами и ножами. Грабили они прохожих в темных углах и квартиры, частные избы, и на путях чистили контейнеры с трофейными германскими сувенирами. Краденое сбывали на толкучих рынках и таких вот балочках. Милиции, борющейся, в основном, с торговками на базарах, бандиты нисколько не боялись.
По теплу, ближе к вечеру, жеушники растворяли окна, в том числе и на втором этаже, где жила девятнадцатая группа, и они становились зрителями разыгрывавшихся воровских драм. Был там «учитель» карманных воров, дядя Яша, держащий в страхе вместе со своей кодлой всю балочку.
– Вот кого взять бы за жабры! – восклицали ребята, но кто их слушал! А дядя Яша между тем являлся на балочку каждый день. Особенно любил он приходить под вечер в воскресенье.
Однажды в выходной день ребята встревожились беспорядочными хлопками в расположенном поблизости лесопарке. Подбежали к раскрытым окнам, а там шла пальба из револьверов: железнодорожная милиция преследовала убегающих рослых парней, ограбивших вагоны. Вскоре мимо окон, рядом с балочкой, провели двоих здоровых мужиков со связанными сзади руками. То и дело они оборачивались назад и конвоирующим их милиционерам цедили сквозь зубы: «Спрячьте дуры!» С балочки, из толпы в это время выскочил одноногий, невысокий ростом мужчина на костылях, обычно валяющийся в пыли у дороги, но сейчас, видно, протрезвевший. Держал он в руках развернутую опасную бритву. Не обращая внимания на оклики и предостережения конвоиров, подскакал к арестованным, перерезал связывающие их ремни, и бандиты сразу бросились в толпу. Идущая впереди арестованных девушка-милиционер подошла к сидящему на земле, рядом с костылями, освободителю бандитов, потребовала: «Ну-ка, вставай, пошли в отделение!» «Не встану, – отвечал он. – И не пойду никуда, применяй оружие». Вскоре пришла машина, и его увезли.
А через несколько дней он снова объявился на балочке. В дым пьяный.
Постоянными обитателями балочки были и некоторые из учащихся ЖУ, в основном те, кто уже раньше окончил какое-нибудь училище или школу ФЗО и, избежав распределения на работу, по подложным документам, «ксивам», поступил в железнодорожное училище. Эти умудренные опытом взрослые парни по-своему руководили пришедшими в училище новичками. Устраивались, как правило, старостами групп, становились к распределению «лишних» паек хлеба и других продуктов, оставшихся от тех, кто по какой-нибудь причине отсутствовал на занятиях. Обучались в училище больше деревенские парни, которые на воскресенье уезжали домой. По договоренности с хлеборезкой-раздатчицей староста получал хлеб за отсутствующих целиком, кирпичиками. Хлеб был дорогой, продавали его на балочках. И покупали потом себе шевиотовые шерстяные костюмы и дорогие шапки. В девятнадцатую группу монтеров СЦБ, куда определен был Олег Сибирцев, устроились два таких великовозрастных: один, Федька Березин, был старостой; другой – Гаврила Дикарев. Пришедший позднее, невысокий ростом, мордастый, этот боролся за благодатный пост, часто сталкивался с Федькой из-за дополнительной пайки хлеба или лишней порции горячего блюда. Числились в училище и «начинающие» бандиты: Игорь Генварский и смуглый татарин по кличке Кайма, впоследствии застреленный братом изнасилованной им девушки.
В общежитии между собой ребята часто пользовались блатным жаргоном.
Когда Олег только явился в училище и сидел на своем самодельном деревянном чемоданишке, ожидая обустройства в общежитие, к нему вразвалочку подошел паренек в серой гимнастерке и в таких же серых брюках. Уставился на новичка:
– Че ты, б…, здесь расселся?
– Тебя не спросил, – ответил Олег.
– Че, че?! – тот подошел ближе, провел рукой по его лицу.
Олег встал, дал по морде. Тот охватил лицо, охнул:
– Это ты, б…! Ты поднял руку! Да я те пасть порву!
Олег ждал продолжения схватки, но не заметил его особой готовности драться; под левым глазом у парня, прямо на виду, вырастал фингал.
– Я здесь уже год, а ты только пришел. Да я те, б…, изувечу, глаза выколю!..
Это были одни слова, до драки обычно никогда не доходило.
День в училище был расписан по минутам. В столовку и в учебный корпус ходили строем, как солдаты. Так что этого парня Олег больше не встретил, как не встретил и многих из тех, с кем довелось столкнуться на дороге жизни.
В мастерских учились рубить, клепать, пилить, обрабатывать напильником поверхность стальной болванки, сверлить на станке. Делали немецкие и английские молотки, гаечные ключи, кронциркули, плоскогубцы; ходили в горячий цех – изготовленный инструмент закаливали, отпускали. Толсторожий Гаврила Дикарев, уже окончивший в Копейске училище полиграфистов, был груб с ребятами – зверь зверем и требовал беспрекословного повиновения, малейшее сопротивление подавлял силой. Однажды в мастерских, в отсутствие мастера, он зло избил Олегова соседа по верстаку, Гошу Цаплина из Искитима. Олег вступился, встал перед Дикаревым лицом к лицу. Тот взял с верстака напильник без ручки и острым концом, хищно оскалившись, нанес удар. Олег только успел руку подставить – напильник пробил ее насквозь… Пошел в сопровождении Гоши в амбулаторию. Рану, предварительно обработав, перевязали. И скоро, в общем-то, рука зажила. Пришедший по ранению с фронта мастер Павел Сергеевич узнал о происшедшем (донесли стукачи), но разговора не поднимал: приглядывался к Дикареву и, заодно, к Сибирцеву, возможно, соображая, кто из них более виноват в этой драке.
Доводилось Олегу и самому ссориться и даже драться. Как-то случилось за одного слабачка, за Шведу, выйти во двор на стычку с хорохористым парнем, Колькой Шаркуном из параллельной группы. Бились честно, до крови, потом помирились. И даже стали друзьями. Колька Шаркун приходил в комнату к монтерам СЦБ, выражал свое уважение Олегу и под гитару пел душещипательные блатные песни:
Любуйся, красотка, пока я на воле.
Пока я на воле – я твой.
Тюрьма нас разлучит, я буду жить в неволе —
Тобой завладеет кореш мой.
Теория давалась легко: группа состояла, в основном, из ребят с семилеткой, были и с восемью классами, а программа по русскому языку, литературе, по математике и физике была составлена под семиклассников. В новинку были только техническая механика и специальные предметы. На уроках отдыхали. Молодая преподавательница по русскому языку и литературе Татьяна Тарасовна вдохновенно читала наизусть целые главы из «Евгения Онегина», глаза ее при этом блестели тысячью искорок. Иногда с ребятами беседовала о жизни, о дружбе. И о любви. На каком-то спаренном уроке однажды задала писать сочинение по поэме Пушкина «Полтава». На другом занятии проводила анализ написанного.
– Твою работу, Сибирцев, – весело на него посмотрела, – я не принесла. Поставила пятерку, еще какую! Читали ее на областном семинаре. И оставили в методическом кабинете. В качестве образца оставили, понял?
В общем, побеседовала после урока. Зарубкой в памяти осталась ее беседа. Как когда-то, еще в пятом классе, осталось зарубкой напечатанное в «Ленинских внучатах» легкомысленное, играючи написанное им стихотворение…
2. Послевоенные радости
И потекли, и поковыляли дни учебы. Освоились с внутренним распорядком училища. Убирали по осени совхозный и колхозный картофель, ночью разгружали пульманы и гондолы с углем, вагоны с солью, стройматериалами; ночью же ходили в баню (днем бани были заняты солдатами). Старый комендант Фока будил парней, колотя по двери, затворенной изнутри ножкой табурета, и сильно ругался.
Овладели слесарным и мерительным инструментом, научились работать. Притерпелись к скудному столовскому питанию. Но все-таки изнуряло вечное: всегда хотелось есть – с мечтой о еде засыпали и просыпались. К весне многие стали болеть желудками. Появилась и у Олега сильнейшая изжога. Его худощавый товарищ по несчастью, Гоша Цаплин посоветовал сходить в амбулаторию, сдать на анализ желудочный сок. Сходил, сдал. И ему было предписано диетическое питание, каковым Гоша уже давно пользовался. Ну, жизнь стала получше, и жить стало повеселей. К тому же, солнце пригревало все пуще, снег убывал. И война, похоже, подходила к концу – вести с фронта приходили все радостнее: наши войска сломали сопротивление фашистов и устремились к Берлину. И наконец окружили его. Штурмуют! Так что пела душа, и со дня на день ожидали сногсшибательных известий.
В училище вечерами показывали киносборники о фронтовых событиях. Выступал ансамбль песни и пляски трудовых резервов – такие же мальчишки и девчонки, как и они, только пляшущие и поющие, да с иголочки разодетые. Какая-то артистка читала стихи Константина Симонова «Сын артиллериста», да так, что мороз пробегал по коже… В общем, была весна больших ожиданий.
И наконец-то Берлин пал. Ура! И закончилась, в конце концов, война – ура! Ура! Ура!.. Было воскресенье. Слух этот разлетелся по общежитию со скоростью света. По коридорам носились мальчишки, захлебываясь криком: «Война кончилась! Гитлеру капут!» Старый комендант Фока прослезился: у него воевали сыновья и внуки. Парням захотелось скорей на улицу, на простор. На балочку! В центр города!
На виадуке встречные люди радостно улыбались друг другу, незнакомые останавливались, заговаривали, поздравляли друг друга с Победой.
…И пошли эшелоны на восток. На воинской площадке, напротив общежитских окон, они останавливались. Солдаты выскакивали из вагонов, загорелые, в задымленных гимнастерках разминались, разговаривали с женщинами и с мальчишками. Многие из них смело высказывались: «Едем бить японцев». Отдельные солдаты по дороге сбывали трофейные вещи и безделушки и напропалую веселились: подъезжая к станции, соскакивали на ходу и, уличив момент, начинали плясать и петь.
Потом, летом уже, прилетел на свою родину, в Новосибирск, боевой летчик, трижды Герой полковник Покрышкин. Его встречал весь город. А потом…
Потом их мастер, раненный в руку фронтовик Павел Сергеевич Кузькин, в мастерских позвал к своему рабочему столу Гошу Цаплина, Ваню Шамшурина, Стасика Гончарова, Олега Сибирцева, сказал:
– Вас сейчас ждет у себя директор Петр Петрович Курилович. Сдайте изделия, инструмент, приберите рабочее место. И идите. Прямо сейчас. Ну, с Богом!
– А зачем вызывают? – спросили с тревогой.
– Он скажет зачем, – с загадочной улыбкой ответил мастер.
Ожидали в приемной: собралось человек двенадцать. Петр Петрович, худощавый и невысокий ростом, вышел из кабинета и широким жестом пригласил к себе. Расселись на диване, на стульях.
– Ну как, ребята, проходит практика?
– Да ничего. Идет себе, – отвечали. А про себя подумали: не за этим же ты вызвал нас с практики.
– Ну, это и хорошо, что все в порядке… А зачем я вас пригласил? – приступил наконец к главному делу. – Война, ребята, закончилась. Началась мирная жизнь. И вот мы направляем вас учиться. На полном обеспечении, за счет государства. Есть такой техникум в Уфе – железнодорожный, трудовых резервов. Знаете этот город, Уфу? За Уралом, да… Обмундируем вас, снабдим сухим пайком, литера выпишем. И поедете в сопровождении старшего товарища.
Новость прямо-таки обрушилась на голову. Молча, одними глазами спрашивали друг друга: «Что делать, ехать? Но раз так надо, значит, поехали учиться».
– На всем-то на готовом как не учиться? – Курилович ответил на заблестевшие у парней глаза. – Станете мастерами производственного обучения, преподавателями. Педагогами! В общем, большими людьми. А сейчас… сдайте инструмент, изделия…
– Сдали уже! Все уже сдали! – ответили ему вразнобой.
– Ну, вот и хорошо. Значит, отдыхайте. А утром из столовой – прямо сюда, к девяти часам в четвертую аудиторию. Из других училищ еще подойдут. Начнутся подготовительные курсы. Там, – кивнул он куда-то вдаль, – будете сдавать вступительные экзамены…
Готовились добросовестно: упражнялись в решении задач и примеров, писали диктанты. В оставшееся время читали книжки и бродили по городу. И наконец-то разглядели, что на дворе стоит лето, что можно сходить на Обь, искупаться…
Ах, это купанье! Это плаванье и прыжки в воду с баржи! Оно напоминало детские, довоенные еще, летние дни. Жеушники из прочих купальщиков выделялись белизной тел. Синюшно-белая кожа их с непривычки вся покрывалась пупырышками.
3. Город Уфа – край неведомый
Отец Олега выполнял всякую работу, инструментом владел разным. Кожи выделывал, шубы. Печи выкладывал добрые: расход дров небольшой и тепло держат долго. Плотничал, столярничал, делал кадушки. Вечерами пилил, строгал, подгонял. За работой песни пел, старинные и новые. Остановится, посмотрит, как облепили стол его ребятишки – Андрей, Петя, дочка Шура и Олег: каждый готовит свои уроки, скажет:
– Учитесь, ребята, чтобы не пропасть. Новое время пришло – учиться надо.
С самого первого класса Олег, бывало, закончит решать задачки и издали подпевает отцу. Тот услышит, обрадуется, что Олежка пошел в него голосом. Старшего в семье, Артема, самого голосистого, не было с ними, учительствовал в деревне Листвянка, за Новосибирском, у остальных же как-то с пеньем не получалось. И вот Олежка, отцу на радость, способен пению. Не Бог весть какой голос, а слух есть…
В Тюмени жили. С разъехавшимися по белу свету, деревенскими еще, друзьями отец как-то ухитрялся поддерживать связь: специалиста на все руки, его звали туда-сюда, рисовали перспективы. И не выдерживало сердце умельца, срывался человек с места и ехал. Обязательно со всей семьей! И вот заново начинается вся жизнь. Потом одумается, вот-де дал оплошку, опять наводит справки о друзьях: кто, где и как устроился. Ездил и в «разведку». Вернется домой, вечером за столом возьмется расписывать новое место. Не будучи ни рыбаком, ни охотником, завосклицает: «Какая там природа! А охота! А рыбалка!» Голубые глаза загораются нестерпимым блеском. И этому незнакомому, новому месту все уже рады. Мама тоже не возражает семейному единодушию. И скоро начинается распродажа всего «лишнего», которого не возьмешь с собой в дорогу. Ездили на лошади, на пароходе, чаще на поезде. Прильнет Олег к окошку и смотрит, и о чем-то мечтает, какие-то рисует себе картины. Нравится ему дорога. На новом месте дети устраиваются в школу, мама хлопочет по дому, на своей зингеровской машинке обшивает всю семью.
Меняли школу, прощались с товарищами. Потом сходились с новыми. Глаза Олега при этом выделяли в классе одну из девочек. Хоть это и оставалось всегда тайной, девочка-звездочка эта светила ему в жизни, и в школу его несло, как на крыльях. В железнодорожном училище, правда, некого было выделять: была только одна группа девушек – дежурные по станции. Монтеры СЦБ с ними встречались редко.
Перед отъездом в Уфу Олег поехал домой, в деревню Листвянку Черепановского района, где работал старший брат Артем и где жила теперь вся семья. Сообщил, что уезжает далеко и надолго. Мама велела на дорогу ему зарубить петуха, запекла его в русской печи, обернула в капустные листья.
В Новосибирске ожидали прибытия ребят и девушек из других училищ. С вожделением поглядывал Олег на свой самодельный чемодан, где у него лежала мировецкая еда – жареный петух.
Ребята, оставшиеся в училище, пришли проводить. Объявился на перроне и Коля Шаркунов с гитарой, друг из параллельной группы ремонтников паровозов, с которым когда-то Олег подрался. Играл и пел под окнами:
В жизни все нелепо, все капризно,
Дни бегут, никто их не вернет.
Нынче будет праздник, завтра – тризна,
Незаметно старость подойдет…
Растрогался Коля, велел написать из Уфы, клялся Олегу в вечной дружбе и даже пустил слезу. И обнялись они на прощанье. И долго махали друг другу с подножки и из открытых окон.
И наконец-то достал он своего петуха и развернул… Увиденное его изумило: петух весь кишел червями! Выбрасывая, чуть не ревел от свалившегося на него горя…
В вагоне было душно, все льнули к окнам, выходили в тамбур, висели на подножках. Добрались с двумя пересадками. Напутал провожатый: повез ребят через Свердловск. Только на третий день прибыли в Уфу.
Техникум стоял на горе, невдалеке от вокзала. Усадьба огорожена, в проходной – сторож, седоусый дед. С жизнерадостной улыбкой отвечал он на все заданные прибывших сибиряков вопросы. Сопровождающий их молодой мастер скоро отметил командировку, простился и, на зависть ребятам, отбыл домой. В Сибирь.
И вот сдали пробную работу на производственный разряд и теоретические экзамены. И выступил перед ними директор Мазов, представительный железнодорожник, подполковник тяги. И потекла жизнь уже в новом качестве. Работа в мастерских и на паровозоремонтном заводе по-прежнему была главной в обучении. Работа была всегда и во всем – в первую очередь. И в самообслуживании, и во внутренних делах техникума.
В светлых аудиториях радостно встречали преподавателей. Те вглядывались в собравшихся едва ли не со всей страны ребят. Взаимные интерес и любопытство скоро создали творческое поле, в котором парни и девушки напитывались добром и знаниями.
К весне вновь прибывшим в техникум парням сшили по мерке темно-синие шерстяные кителя и брюки с узким зеленым кантом, а девушкам – шерстяные платья.
В это самое время Олег Сибирцев услыхал краем уха, что в техникуме работает секция бокса. На занятия явился пораньше, дождался тренера – преподавателя техникума физкультуры. Подошел. Это был молодой, лет под тридцать, человек, худощавый, смуглолицый, с жесткими темно-русыми волосами, одетый в офицерскую гимнастерку цвета хаки с широким ремнем и в такие же брюки.
– Здравствуйте, – поприветствовал Олег. – Можно мне записаться к вам в секцию? Я, правда, опоздал…
– И на много опоздал, на целых четыре месяца. Так что новых я уже не принимаю.
Олег не уходил. Стоял, чего-то еще ожидал. И дождался.
– Трусы, тапочки есть? – спросил тренер после значительной паузы.
Олег кивнул: есть.
– Ну, тогда вот что. Разденешься, станешь в строй, будешь заниматься со всеми вместе. А на спарринг я тебя поставлю с теми, которые уже давно тренируются. И посмотрю, чего ты стоишь. Тогда и решу, брать тебя или не брать. Ясно?
– Ясно! – Олег просиял.
Крутая разминка ему понравилась. Дальше шло повторение ударов и защитных действий, передвижений и перемещений. Во все глаза смотрел он, как, показывая, исполняет удары и защитные действия тренер, как бьют и защищаются «старые» боксеры, второкурсники. Старался перенять лучшее, работал, и пот с него лил градом. Тренер назначил ему «противником» Зайцева и стал следить за боем. Не обладая навыками нанесения ударов, новичок отводил перчатку противника и правой рукой бил в почти открытую цель. Эту Олегову сноровку тренер подметил и, не объявляя победы, одобрил его действия. Так он был принят в секцию.
Занимался он прилежно, не жалел времени на работу над собой. И все больше влюблялся в тренера, незадолго перед войной приехавшего в СССР с Китайско-Восточной железной дороги. Успел он и повоевать, был ранен и контужен, спортивная закалка, однако, помогла ему восстановить здоровье. Он стал работать в техникуме и у учащихся пользовался авторитетом. Через месяц Олеговых тренировок Виктор Григорьевич заявил его на участие в городских соревнованиях.
…Первого противника он победил с явным преимуществом. Второго, второразрядника Коца, атаковал от первого до последнего гонга. Иногда тому удавалось встречать его прямыми ударами. Но крайне же он удивился, когда в знак победы руку подняли не ему, а… Коцу! Виктор Григорьевич обнял. Сказал:
– Потренируешься – победишь.
Встретиться с Коцем больше не пришлось. После окончания десятилетки тот уехал куда-то учиться. Он из богатой еврейской семьи, ему надо было в институт…
Скоро для повышения мастерства Олега пригласили в спортивную школу, обеспечили спортивной одеждой. Впервые увидел он тогда боксерские снаряды: разнообразные груши, мешки, лапы. И сошелся с ведущими боксерами Уфы – в основном, со студентами вузов. Через год выиграл первенства Уфы и Башкирии, вошел в сборную команду республики.
В своем техникуме он-таки углядел приехавших из Казани двух подружек: воспитанницу детского дома Шурочку Усачеву, бойкую, хорошо сложенную барышню и смуглолицую татарку, пышечку Соню Маннапову. Соня, быть может, разглядела в Олеговом обличье что-то татарское и потянулась к нему так что подружка ее, Шура, сразу отодвинулась. Но внимание Олега больше занимала Шурочка…
Впрочем, учеба учебой, но и тренировки боксом и соревнования, и поездки в Казань, Чебоксары, Челябинск увлекали его. Расширялся круг общения и боевой опыт. А время… Оно бежит, оно летит! Но куда бы ни забросила его дорога – на производственную ли практику, на педагогическую ли, всюду он, как картежник с картежниками, находил общенье с боксерами. В Челябинске познакомился и близко сошелся с профессионалом, чемпионом Китая Володей Яковлевым, научился у него ближнему бою. В Канаше, в Чувашии, приобрел начальный, пригодившийся ему впоследствии опыт тренерской работы.
4. Леночка
Каждую субботу в железнодорожном техникуме проводили культурные мероприятия: собрания, лекции, танцы под баян и оркестр – духовой и струнный. Своих девушек не хватало, приходили городские, а к весне их появлялось все больше. Смеются, громко разговаривают, ожидают приглашения молодых людей. Всех девчонок разберут, ни одна не останется, а ребят без пары будто и не убавилось: стоят по стеночкам, в углах, у дверей, высматривают приходящих девушек, вздыхают, завидуют более расторопным парням. Девушки тоже, нет, не безразлично дожидаются приглашений: среди одинаково одетых в форму ребят обязательно разглядят определенную личность с выражением лица, глаз, с осанкой, с походкой. Голос даже запомнят – один из всех только и понравится.
Был в техникуме танцор незаменимый, Феликс Телицын. Не по поручению комскомитета и не по просьбе товарищей, активист он был сам по себе – такова у человека натура: из ничего танцы организует. «Танцульки будут?» – спросят кого-нибудь из его группы. «Будут, – не задумываясь, ответят, – Телицын-то здесь…» Соберет этот Телицын оркестрантов, хоть и не полным составом, договорится с ребятами в радиоузле, где пластинок с танцевальной музыкой завались. Баянист еще, ну тот всегда явится добровольно. Вот и пожалуйста. С первыми звуками музыки потянутся в клуб парни и девушки – из аудиторий, из читального зала. Как раз тут и окажутся наготове «случайно» проходящие городские девчонки. «Случайно» же выйдут из проходной парни в форме железнодорожников, пригласят их. Через какой-нибудь час клуб будет набит под завязку и веселье потечет на всю округу.
В один из таких вечеров, на четвертом курсе уже, группа боксеров под руководством Олега Сибирцева, закончив занятия в малом зале и ополоснувшись под краном, вошла в клуб со двора, через запасной выход. Расположились у стенки, по обеим сторонам от своего тренера.
– Ну что, пригласим? – беспечно Олег обратился к своим парням.
– Пригласим, а чево!
– Чево нам теряться! – храбрились те, которые еще ни разу не приглашали девушек.
– О! Моя здесь! – с долей паники объявил кудрявый балагур Тима Широков, тоже из выпускной группы.
– Тебе хорошо, к тебе пришли, – позавидовал сибиряк из Барнаула Саша Соколов.
– Да не шибко это хорошо. Я ведь теперь буду, как связанный: ни посмеяться, ни подурачиться.
– Она, что, мешает тебе дурачиться? – поинтересовался Олег.
– А неудобно как-то при ней. Стесняюсь я.
– Да где она?
– Вон стоит с девчонками, высокая, сюда смотрит.
– Саша пусть пригласит ее для начала. Иди давай, иди, – Олег подтолкнул Сашу. Тот, оглядевшись и подтянувшись, геройски пошел на «задание».
Танцы были западно-европейскими, других не знали.
Оркестр играл фокстрот, танцующие передвигались по кругу. Соколов с девушкой прогарцевал мимо товарищей, девушка только успела кивнуть Тиме Широкову, и он ей ответил таким же кивком.
– У нас здесь все как-то знакомятся, дружат с девчонками, встречают их, провожают, – вслух размышлял балагур Тима Широков. – Ну, и я тоже. Раз надо… Познакомился тоже. А только она мне как-то, ну, в обузу. Это все равно, что обязательство: дал слово, дак, значит, и держи. И уже, значит, никакой вольности!
Тима продолжал, но Олег уже отвлекся: сам Феликс Телицын к ним приближался, выделывая замысловатые па. Да и не в нем даже дело, не в Феликсе, ну, а с кем он… Ну, с ним была девушка. Замечательная! Углядит же танцор этот… Олег знает ее, ну, видел. Да что говорить, знает он ее хорошо! Проходя мимо Олега, она улыбнулась и, в знак приветствия ли или просто потому, что узнала, склонила голову. Прекрасную голову с уложенной сзади русой косой. Стройная, с осанкой гордой, с виду неприступная, но Олег знает, она общительна и проста.
Прошли и скрылись в толпе танцующих. И, показавшись снова, остановились в отдалении. Увлеченно ведут беседу. Феликс от нее ни на шаг, но Олег, однако, заметил, что взгляд девушки обращен в их сторону. Встала так, чтобы видеть его ребят. Феликса слушает, по-видимому, невнимательно: то и дело взглядывает на пришедших с тренировки парней.
Ровный гул в зале постоянно прерывался чьим-нибудь смехом. Танцующие больше держатся окраин, общаются с теми, которые стоят у стенки. Иногда кто-нибудь торопливо пересечет зал да расслышится хохот из недр отдыхающего оркестра. Вот капельмейстер по прозванию Капель – худосочный и беловолосый Юрка Смирнов из Красноярска – встал, досмеялся над очередным анекдотом и качнул своей сверкающей трубой. Лабухи (оркестранты) подхватили и полился вальс «Дунайские волны». Олег неожиданно обернулся к своим парням:
– Ну, братцы, пошел я, не поминайте лихом!
Феликс Телицын держал девушку за руку, но она не двигалась с места: вопросительно смотрела на идущего к ним Олега.
– Прошу прощения, – обратился он не то к девушке, не то к Телицыну. И – прямо к ней уже:
– Идемте, ну, потанцуем.
Она, похоже, ждала этих слов, кивнула. Высвободила руку и положила ему на плечо. Разбитной Телицын с удивлением проводил ее взглядом, будто говоря: «Что ж, насильно мил не будешь». И пригласил, в конце концов, другую партнершу. Много их у него, что ему та или эта – выбирай любую.
Избранница, как и положено художественной гимнастке, оказалась легка и изящна. Давно они с ней не виделись. После дня Советской Армии, когда в Доме офицеров им довелось участвовать в показательном выступлении, не встречались. Тогда девушки выступали с мячами и лентами, демонстрировали красоту и пластичность. Парни были в перчатках – резкие, взрывные, легко уходящие от ударов. Одетые в трусы и майки, перед выступлением в прохладном зале они прыгали и дурачились. Домой возвращались вместе. На улице Ленина Олег сказал: «До свидания» и, махнув рукой, повернул домой, в свое общежитие. Девушки кричали ему вслед какие-то слова. Хоть часы и минуты его были расписаны – надлежало подготовиться к урокам, – потом он все же пожалел, что не проводил девушек, не поговорил с ними, и не познакомился с ней.
– Как вас зовут? – взял он сейчас с места в карьер.
– Лена, – отозвалась она.
– А меня Олег.
– Я знаю.
– Как это? Откуда?
– Вас же называют, когда выходите.
– Вы… видели?
– Видела.
– На ринге?
– На ринге.
– У-ух ты! – выдохнул он облегченно.
– Но вас давно не было, не приходили в спортшколу.
