Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
Бои были азартными, захватывающими, особенно у Демина со Славой, который с незначительным преимуществом выиграл Слава. Выиграл бой и Толя Мыльников, на спаррингах нередко работающий с Олегом. Зал был переполнен. Присутствовали директор Иван Кузьмич, его зам и пом, и старший мастер, и преподаватели, и мастера. Присутствовала Галанова Софья Павловна, председатель горкома физкультуры и спорта. Публика кричала, вскакивала с мест, судья-информатор с трудом ее сдерживал.
Между прочим, Олег чувствовал себя свободным и весь отдавался организации соревнований и проводил их с подъемом. Этой свободе служило то, что вернулся с плавания мастер Кучин, Олег сдал ему третью группу судоводителей и вздохнул – гора с плеч: свалил такую глыбу! Конечно, чего-то было жаль, с передачей группы что-то было утеряно. Он рассказывал Кучину о борьбе за группу против влияния Ларионова. Был явный прогресс: два парня приходили к нему на занятия в секцию бокса. Двое уже занимались лыжами под Гошиным присмотром. Влияние спорта и спортсменов на группу было значительным, власть в группе перешла в руки Феди Шаповалова. Мастер Кучин внимательно слушал и удивленно смотрел на Олега – не разобрался ли в тонкостях его метода?
Среди девушек Олег разглядел и знакомую, Верочку. Несмотря на занятость, он исполнял роль главного судьи, – увидев ее, кивнул, и она расцвела в улыбке и своим подружкам что-то сообщила.
Секретарь судейской коллегии в наполовину заполненные бланки грамот вносил имена победителей, и председатель Галанова, женщина деловая, вручала грамоты прямо на ринге. В заключение она взяла в руки микрофон и поздравила победителей. Сказала, что в начале нового года – 1950-го – в январе – феврале состоятся соревнования на кубок города. Пожелала будущим участникам хорошей подготовки. Прошла в Олегову комнатку, где в ее присутствии провели заседание судейской коллегии. Расселись кто где, заняли и Гошину свободную койку. Скоро Новый год, а Гоша задержался на соревнованиях. Галанова сообщила, что Гошу Цаплина и еще двух парней оставили на сборы. Скоро они приедут.
Олег сделал замечание судьям, главным образом по заполнению судейских записок. Указал и судьям на ринге – Авениру Калашникову и Борису Тарасову, – чтоб голос был погромче, жесты повыразительнее. Соревнованиями Галанова осталась довольна, хотя, похоже, не шибко в них разбиралась. Ее проводили, помогли спуститься на крутом спуске. А сами – молодой народ – пошли в клуб танцевать, веселиться. Женатик Вена Калашников тоже скоро убрался домой, Женя Егорченко по своей воспитательской обязанности прошел вперед, к игравшему на баяне Мише. Гена Седов подсел к своей Машеньке и теперь стал ему черт не брат. Олег с москвичом Борей Тарасовым заняли скамейку у выхода, пребывая в добром расположении духа. Ростом Борис невысок, лицо грубо отесано, голос суровый, но добряк добряком. Пострижен бобриком – похожий на ежа и человек веселый! Втроем они приехали из Москвы, вместе с Дмитрием Заваленовым и Веной Калашниковым. Заваленова недавно зачем-то вызывали в Южный, и там застрял он надолго. А Боря Тарасов, неравнодушный к боксу и к тренеру Олегу Сибирцеву, ходит на тренировки в первое училище и держится к Олегу поближе. У себя, в четвертом, он, вместе с Володей Глашкиным, тоже организовал секцию бокса, отдельных отличившихся воспитанников выставляет на соревнования… Да, и сейчас вспоминали каждый свой техникум, и этими светлыми воспоминаниями были, между прочим, – известные стране мастера спорта: Меднов, Чеботарев, Сильчев, чемпион страны Юрий Егоров.
– А почему я занялся тренерской работой? – Олег обернулся к своему товарищу, к Боре Тарасову. – Хочу подготовить бойцов, проводить с ними спарринги. И ехать на большие соревнования. На первенство Центрального Совета «Трудовые резервы». Полугар мне обещал вызов.
– Полугар? Ну, этот наобещает!.. А из тебя, между прочим, получается неплохой тренер. У тебя это, видно, от Бога. Тренерскую работу ты не бросай. Другие стараются не меньше твоего, а ни авторитет к ним, ни успех не приходят.
– Да нет, не думаю бросать, – он ответил.
Верочка предстала неожиданно. Чувствует за собой силу, знает, что любуются ею многие, и, конечно же, приглашение к танцу этому молодому человеку, учителю, тренеру не может быть неприятным. Сделала легкое приседание – книксен, что ли, и протянула руку. Восточные глаза блестят, и так это подчеркивает ее красоту! Он потянулся к ней, взял ее в свои руки, живую, энергичную.
– Рад здесь видеть вас.
– Я уже не первый раз, – она похвалилась.
– Соревнования вам нравятся?
– Нравятся. Но переживаешь: хороший мальчик, а нос разбит, кровь течет. А вам нисколько не жалко?
– Горячие, бьют неточно, потому – кровь, – увильнул от прямого ответа. И подумав: какая же ты хорошенькая!
Неизреченная и сокровенная мысль его какими-то неисповедимыми путями дошла до Верочки – она покраснела, приклонила голову ему на плечо. Стала говорить. Спрашивать.
– А сами вы… вы почему не выступаете? Вы же такой… ну, молодой! – Она отстранилась и посмотрела на него. – Ну, почему, почему, в самом деле?
От слова «молодой» ему сделалось весело, он засмеялся и на какое-то мгновение прижал ее к себе, действительно, молодую и, действительно, хорошую.
– Хочу настоящего боя, да противника пока не находится. Упрашиваю, уговариваю – отказываются. Думаю, скоро появятся.
Играли фокстрот, он делал легкие выпады, она – то же самое и так же, как он, и так ладно все у них получалось! От ее способностей был в восторге, проводил ее туда, откуда пришла, сказал, что придет приглашать еще. Кивнула и улыбнулась. Так улыбнулась!
Боря Тарасов сидел на той же скамье, только не один: с ним рядом были Женя Егорченко, Гена Седов и… внезапно откуда-то появившийся… Гоша Цаплин! Компания внимала Гошиному рассказу и смеялась. Гоша рассказывал, как ехал, как торопился к Новому году, как толкали на Камышевом перевале машину. Казалось бы, над чем хохотать, а они смеялись, укатывались. Олег подошел, Гоша встал, обнялись. И смех возобновился. Гоша был в тренировочных штанах и толстом свитере, нисколько не пахнущем потом после тренировок: он был свеж, как из магазина.
– Кто это о тебе позаботился? – Олег потрогал свитер.
– Люда это, – походя, бросил Гоша Цаплин. И стал безразлично смотреть на танцующую публику.
– Какая Люда? – заинтересовался Олег.
– А все та же. Которая живет в Южном. Расскажу дома.
– Так есть о чем рассказывать?
– Есть.
– А как ты выступил?
– Устроился в десятке. Был на сборах.
– Уж мы догадались. В управление заходил? Чего там нового?
– Полугара сняли за пьянку. Зампредом поставили вот его друга, – указал на Борю Тарасова, – Юру Заваленова.
– Ну, ну, я же говорил! – горячо вставил Боря Тарасов и приподнялся на скамье.
– Это, братцы, хорошо, но как же теперь мой вызов? Кто вызовет меня на соревнования? Он же обещал… – Олег растерялся.
– А никак! Готовишь ты боксеров – и готовь. Весной вызовут в Южный на лично-командное первенство области. И ты сам будешь участвовать. За работу с боксерами Заваленов тебе будет платить. А про Полугара ты забудь. Нет его, все! Ну, давай, иди танцуй – вон девушка тебя ждет.
Верочка в самом деле ждала Олега, другим парням отказывала. Пошел по залу, лавируя туда-сюда; избежав столкновения, с улыбкой предстал перед ней. Она сделала шаг навстречу.
– У меня друг вернулся с Южного. Был на лыжных соревнованиях, потом на сборах, около месяца его не было дома, – доложил Верочке.
– Это светлый такой?
– В техникуме мы его звали сивым. Вместе сюда добирались, за дорогу надоели друг другу. А сейчас… ну, соскучились.
– Хорошая у вас дружба: оба спортсмены, вместе работаете, живете. Интересно, откуда вы приехали? Давно хотела спросить.
– Есть на Урале, в Уфе, железнодорожный техникум. Оттуда мы сюда приехали.
– Про Уфу слышала. А большая она?
– Больше Александровска.
– У-у, какая большая! А я из Приморья, из Уссурийска. Это недалеко от Владивостока. Приехала вместе с папой, с мамой, с сестренкой, сразу после победы над Японией. Была тогда маленькая, училась в шестом классе.
– Хотите, познакомлю? – кивнул на Гошу.
– Ух! Ну, конечно, хочу.
Танец кончился, подошли к беседующим Гоше и Боре Тарасову. Увидев, кто идет, оба встали, вытянулись. Олег представил:
– Познакомьтесь, друзья мои: это Вера. – На этих словах она чуть присела. – А это мой друг Гоша. И это друг, физрук четвертого училища, москвич, звать Борисом.
Гоше первому подала руку, потом Боре Тарасову. Сказала, что видела его замечательное выступление на сцене. Гоше отдельно улыбнулась, просто так, как новому знакомому.
– Вы сегодня приехали из Южного?
– Да сейчас только. И сразу сюда. А где вас еще искать? – Он засмеялся.
– Как дорога?
– Ничего, доехали. Два раза пришлось толкнуть.
– Как там Южный?
– Живет – веселится! В магазинах все есть. Кроме спирта.
– Даже крабы? – Замечание о спирте пропустила.
– И крабы. Мальчишки прямо на дороге торгуют. Вареные. Десять рублей штука. Кета, кижуч – тоже десять. Прямо с икрой, из одного кижуча – литровая банка икры.
– Ну, этого и у нас хватает, а вот крабов… Говорят, открыли там учительский институт? – она поинтересовалась.
– Чего не знаю, того не знаю, – Гоша вздохнул.
– А вы почему не танцуете? – неожиданно спросила Верочка.
– Не умеем, – пожав плечами, признался Боря Тарасов.
Заиграли вальс. Холостяк Миша включил радиолу, на весь клуб разнесло залихватскую песню Лидии Руслановой: «Окрасился месяц багрянцем…». Олег взглянул на Верочку, она – на него. Пошли. Тем более, что к ней уже приближался Эдик Ларионов. Песня бросала в дрожь, она напоминала им первую встречу, за которую Верочке Олег вручил приз. Танцевали с подъемом, тем более, что этот танец был последним.
– Провожу вас? – не то спросил, не то постановил. Буркнул.
Она расслышала, кивнула. И тесней прижались друг к другу, и такт стал единым, как у солдат на параде, и кружение стало изящней, и танцующие будто расступались и давали дорогу.
Музыка, наконец, смолкла. Все вокруг зашевелилось, задвигалось, Верочка ушла в свой закуток одеваться. Олег вышел на улицу, бегом пробежался до своей комнатки, накинул шинель и шапку. Вернулся в клуб. Нос к носу встретились с Женей Егорченко.
– Собрался уходить? – спросил он. – А я хотел вас поздравить: танцевали вы здорово. Хоть опять вас награждай призом.
– Так в чем дело? Мы не против.
– Ишь, какой хитрый: за одну песню дай вам два приза.
Верочка появилась в окружении девушек. Олег пошел следом, попал в кучу парней, было их человек двадцать, в том числе Эдик Ларионов. Были и городские – все шли толпой позади девушек. Не первый раз идут провожать табором, вместе пели песни и травили анекдоты. Спустясь с горы, радостно пританцовывая, шли по улице Чехова мимо дома, где когда-то жил великий писатель. Улицу освещала полная луна.
Девушки по одной, по двое уходили вправо, влево – в переулки. Парни отделялись от ребячьей ватаги, в основном, тоже по одному, остальные шли вслед за кучей девушек. Верочка свернула вправо, за ней увязались сразу трое. Олег – четвертый… Таким сопровождением Верочка осталась недовольна: пошла рядом с Олегом.
– В прошлый раз вы почему-то на вечер танцев не приходили?
– Писал письма, готовился к урокам.
– Целый вечер?
– До одиннадцати.
– А потом?
– Лег спать.
– О-о! И спалось вам?
– Это мой режим.
– Соблюдаете, да?
– А как же – я боец. До сего дня ждал вызова и поездки на материк. Не дождался. Сейчас начал готовиться к весне, на первенство Сахалина.
– Хотелось бы увидеть вас на ринге, – мечтательно проговорила Верочка. Она вдруг остановилась, заговорила другим тоном: – Ну, вот я и дома. Спасибо, что проводили. До свиданья. – Руку подала только Олегу, остальные стояли в сторонке, им помахала рукой. И взялась за щеколду. И еще раз обернулась, чтобы взглянуть, как ему показалось, на него одного. И все: калитка захлопнулась. Олег осмотрел дом, в котором она жила. Стоял он вначале переулка, недалеко от улицы Чехова; тремя окрашенными в голубой цвет ставнями окон обращен в этот самый переулок. От остальных домов ничем не выделяется; так же, как и другие, нахохлясь шатровой крышей, тихо подремывает под луной.
Парни ожидали поодаль. Все они, Олег заметил, относятся к нему с уважением. Дорогой донимали вопросами о боксе, о боях, о тренировках. Один Эдик Ларионов молчал.
– Давайте песню, – предложил Олег и, не встретив возражений, начал:
Глухой, неведомой тайго-ю…
Парни дружно подпевали. Песня сближала едва знакомых парней. В перерывах вели разговор, из которого Олег понял, что все они приехали с материка и здесь осели надолго. Слово за слово Олег рассказал, как учился в Новосибирском железнодорожном училище, как направили в Уфу, в техникум трудовых резервов, и как он там учился. Поднявшись к Рыбному городку, где все они жили, парни пожали друг другу руки. Эдик Ларионов, подавая Олегу руку, прошипел:
– Перешли вы мне дорогу… – И, пошатываясь, пошел в общежитие.
18. Встреча Нового года
Какое это освобождение от лямки – передача группы мастеру Кучину! Олег поправляет на себе и натягивает сшитый в мастерской пиджак. Вздыхает: «Нет, я еще не наставник в полной мере. Вот как мне быть с этим Ларионовым? Угораздило-то его, лентяя, влюбиться в красавицу Верочку…»
Гоша соглашается, но не совсем:
– Не обращай внимания на этого Ларионова. Да можно и поговорить: куда, мол, тебе до нее: хотя и с шевелюрой, но не по своей харе выбираешь… А насчет свободы – это ты правильно сказал. Только директор Москальцов о тебе не зря печется: дает приработать дополнительно к зарплате. Он, гляди, и еще что-нибудь надумает.
Гоша говорит без зависти: любит друга, радуется за него. Почистив туфли, Олег потягивается.
– Ну, пора выходить. До столовой еще пока дойдешь.
– Выходить, так выходить. – Гоша оправляет на себе новую, купленную в Южном, рубашку, одевает пиджак, шинель.
Идут сквозь сетку падающего снега, он набухает на плечах, нависает на шапке и на бровях. Идут, наклоняясь к встречному ветру, но шаг нетороплив, размерен, как и положено в праздничный вечер. В прихожем тамбуре столовой отряхиваются от снега, входят. Разноцветными огнями горит наряженная елка. В зале разодетая публика; сбившись в небольшие группы, гости ведут беседу, входящих приветствуют и опоздавших, и задержавшихся, среди которых оказался и сам директор Иван Кузьмич с супругой. Пришел холостяк Миша с баяном. Мастер Терентьев забрал у него баян, тут же заиграл. Он такой. Бывший военный моряк, любит и требует от ребят полного порядка, чтоб койки были заправлены, как по линейке. Чтоб сами были готовы к урокам. Когда в общежитии дежурит, играет на баяне и улыбается, ребята слушают с удовольствием. Легко и быстро проходят мимо или, остановившись, соблюдая такт, о чем-нибудь спрашивают. Казалось бы, мелочь – баян-то, а задумываются. Он заиграл вальс «Дунайские волны» – женщины, девушки встали, закружились. Гоша, к Олегову удивлению, пригласил толстушку Свету из бухгалтерии и довольно сносно стал танцевать.
Стоя во главе стола, директор Москальцов подал команду:
– Всем садиться! – И повторил: – Я сказал: садиться! Я хозяин здесь или не хозяин? – спросил, оглядываясь налево-направо. Послал Женю Егорченко, оторвав его от смуглой, худощавой супруги, бухгалтерши, остановить «всякую неорганизованную музыку». Стали занимать места за длинным столом, составленным из множества квадратных столиков, накрытых белыми скатертями.
Тут явились Вена Калашников с женой, явно опоздавшие, и вызвали, к неудовольствию директора, дополнительное оживление, особенно мужской половины. Усатый и кудрявый Борух Талалай вскочил и, в шутку ли, всерьез ли, стал помогать женщине раздеваться. Она сняла валенки, одела туфли на высоком каблуке и огладила на себе легкую, красивую голубую кофточку и черную юбку. Посмотрелась в зеркало, прибрала рассыпавшиеся светлые волосы. И все, готова. Отмахнулась от надоевшего ей усатого Талалая и, подтолкнув своего благоверного, вместе с ним направилась к столу. Заняла свободное место рядом с Олегом и Гошей.
– Здравствуйте, молодые люди! – негромко поприветствовала она.
– Ну, что, все собрались или еще кого подождем? – спросил стоящий во главе стола директор училища. Он был в темно-синем костюме и белой рубашке с галстуком. – Ну, начинаем. Собираемся мы последний раз в этом году: через три, нет, – посмотрел на часы, – даже через два с половиной часа будем встречать Новый год. Пятидесятый. А что он нам принесет? Интересно бы знать. Но поживем – увидим. Похоже, наша жизнь еще улучшится, как улучшается каждый год: в марте опять снизятся цены на продукты питания и промтовары. А зарплата? У приезжих она определенно повысится, на десять процентов пока… И другим, наверно, прибавят, – помолчал. Продолжал говорить о делах, о работе. – Наше училище становится заметным, видным в городе: молодежь к нам тянется со всего города. Это она на наши вечера и на наши соревнования. Тут уж надо отдать должное нашим молодым специалистам, в первую очередь – Сибирцеву Олегу Ивановичу.
Олег пошевельнулся, сел прямее: неудобно стало сидеть…
– Ну, это уж я начал говорить, как жили мы в уходящем году. Работали мы хорошо. Серьезных нарушений дисциплины не было ни со стороны учащихся, ни со стороны работников. Не будем уж говорить о прошлогодних потерях. И о мелочах не будем… – Директор при этом посмотрел на пожилого мастера группы судовых механиков Первоткина.
Тот не выдержал его намекающего взгляда:
– Это вы на меня намекаете?.. Так заявляю: одеколона я не пью. Еще раз говорю: собираю флакончики из-под одеколона – это верно. Потому что оформляю кабинет – готовлю на показ учащимся образцы масел.
Мастера и преподаватели тихонько захихикали, стол затрясся. Всем было известно, что Первоткин не трезвенник, а спирт завезли в Александровск с большим опозданием, в магазинах долго оставались одни кавказские вина, и в аптеках сразу исчез одеколон… Так что нет дыма без огня.
– Ну, не будем вспоминать мелочи, – Москальцов усмехнулся. – А вот теперь мы все на один год становимся старше. Значит, мудрей. Так сейчас я предлагаю тост за то, чтобы хороший был год, хорошо мы его провели и надо теперь достойно его проводить. Ну, подняли: за все, что было хорошего!..
Тост не был поддержан: задержал его замполит Михаил Осипович: стал произносить свои «пару слов». Как всегда, разговорился. О международном положении, главным образом… За столом гремели стаканы, мужчины доливали их спиртом, водой; кто заранее наполнял тарелки щедрой закуской: нарезанной колбасой, соленой и копченой рыбой, икрой, отварной картошкой, зеленью.
– А вы чего, молодые люди? – спросил старший мастер. – Или вы у нас непьющие? – со смехом обратился к Олегу с Гошей.
– Дай, налью, – потянулся Гоша к графину. – Ты чего это? – обернулся к нему Олег.
– Сегодня напьюсь, – ответил Гоша.
Олег внимательно посмотрел на него: изменившимся приехал с Южного. Встретил попутчицу Люду, что-то между ними произошло. Гоша налил спирта, долил воды. Олег – одной воды и тоже поднял… Замечал, что наблюдают за ним во все глаза соседи и сидящие близко женщины. Закусывал и слушал, как усиливается гул в зале. Отдельные мужчины наливают чистый спирт. И все-таки запивают водой.
Миша, наконец, заиграл. Возле Тони Калашниковой вырос Борух Талалай. Не спросясь Вены, пошел с ней танцевать. Большинство мужчин заняты своими женами. Гена Седов кружится с Машенькой, Олег слушает горячие разговоры, продолжает изучать коллектив, в котором уже работает почти пять месяцев. Его, конечно, тут уважают, это верно. Главным образом за воздержание от спиртного. Но до конца понять коллектива, нет, не может. К примеру, почему многие недолюбливают нового директора Москальцова. Кого бы, кажется, стоит не любить, так это кудрявого Михаила Осиповича: в воспитании пацанов участия не принимает, хотя в руководство училищем вмешивается. Как-то спросил Олег мастера Первоткина: как его друзья относятся к кудрявому замполиту? Тот ответил: «А так: не трогай г…, оно и не пахнет. Никто всерьез его не воспринимает: сидит – пусть сидит, говорит – пусть говорит: никто ведь не слушает…» и не ведут о нем никаких разговоров. А о Москальцове толкуют. Даже его странный навык ходить зимой без пальто ни у кого не вызывает уважительного отношения.
Стол шумел: мужчины над чем-то смеялись. Дошло дело до песен. Жена отставного моряка, помощника директора по хозяйственной работе, Александра Никитича звонко запела:
На позицию девушка
Провожала бойца.
Темной ночью простилися
На ступеньках крыльца…
Подхватили все, почти все. Пели, вкладывая душу: переживали о пареньке, который ушел на войну, не допев песен и недолюбив свою любимую. Пели и «Катюшу», и «Землянку» – «Бьется в тесной печурке огонь…». Замахали руками: «Опять про войну – ну, ее!» Александра Никитична снова запела сильным голосом:
На Волге широкой, на стрелке далекой
Гудками кого-то зовет пароход.
Под городом Горьким,
Где ясные зорьки,
В рабочем поселке подруга живет.
Идет пятый послевоенный год, казалось бы, война ушла в прошлое, но песни о ней рождались одна за другой и являлись на широкий простор, и пели их и за столом, и на улице. Но хотелось песен о мире, о жизни и о любви. И эта «На Волге широкой…» была, как нельзя, кстати!
Миша заиграл танцевальную. Тоня прислонилась к плечу:
– Олег, пригласи меня, а то вон опять этот, усач кудрявый.
Олег кивнул, встал, подтянулся и, дождавшись Талалая, увел Тоню у него из-под носа. Еще и показал ему «козу». Спросил партнершу:
– Вы с Веной поругались?
– Нет, – возразила москвичка Тоня. – А с чего ты взял?
– Дак сели рядом, а как чужие.
– Дома наговорились. И условились: он мне не мешает, я – ему… А я тебя вот что хочу спросить: я тебе нравлюсь? Хоть немножко, ну, хоть чуточку? Ну, скажи, давай скажи, скажи!
– Ну, нравишься. – Хотел добавить: «чуть-чуть», но не сказал.
– Так поухаживай за мной, на этом вечере хотя бы. Поприставай, поприглашай на танец.
«Зачем это?» – он удивился. Ну, видно, так надо. Где холостяку догадаться – зачем! Музыка закончилась, он проводил ее, посадил рядом. Предложил закусить, она с удовольствием согласилась. Позволила себе налить спирта и развести водой. И ему налила собственноручно, как ни отбояривался. С обворожительной улыбкой пригласила выпить за дружбу. И, к ревнивому неудовольствию следящих за ним женщин, он не устоял: выпил.
Миша заиграл «Барыню», мужчины поднялись, стали отплясывать. Олег заметил, как физрук Вена зорко следил за плясунами и сам уже готов пуститься в пляс – теперь ему вовсе было не до жены. Выждал, когда Миша перешел на «Цыганочку», приподнялся, вышел. Отлично сложенный и накачанный, чего не мог скрыть его просторный темно-синий костюм, выпрямился, откинул назад голову и, дождавшись к себе внимания, стал стройно вышагивать по кругу и по сверкающим туфлям ладонями пришлепывать. И остановился вдруг, и стал наконец бацать. Плясать русскую. Четкое печатанье, без участия рук. Из-за стола все поднялись, восхищенные, передвинулись к Вене поближе, обступили вокруг, чтобы разглядеть его блестящую пляску – не пропустить какого колена. Встала и ушла, поближе к своему благоверному, жена его, Тоня. Дождалась триумфального конца его пляски – завершил он опять по-цыгански, с руками, – заняла то место, откуда он начинал, и вмиг сделалась грациозной – дожидалась от баяниста нового начала. По желанию женщины он начал с выхода. И пошла по кругу, ибо услужливыми кавалерами круг был освобожден для нее. Красиво шевеля руками и выгибаясь великолепным телом, шла по кругу, чуть откинувшись назад, поочередно била руками то по одной, то по другой туфельке, и когда ритм ускорился, заняв середину свободного пространства, стала впечатывать такую дробь! Миша увлекся, кивал головой, ускорял и ускорял темп музыки, и когда выпечатывать ритм стало невозможно, она, чуть двигаясь по кругу, стала потряхивать плечами, мелко сотрясаясь и всем телом. Мужчины все потянулись вперед, ближе к кругу, в котором, творя чудо, она приколдовывала мужскую братию.
Не пляска это, блеск искрометный! Где они, муж да жена, выучились? Оба? Один другого лучше! Вена Калашников мельком взглядывал на круг, восторгался зажигательными движениями дражайшей своей половины, а как только она завершила пляску, отвернулся в сторону, будто нисколько ею не восхищался. Дал мужчинам и ее, и себя окружить и, переживая головокружительный успех, довольно улыбался. В толпе мужчин и молодых людей она прошла совсем близко от Олега, но – мимо. Мимо и своего благоверного.
Баян заиграл фокстрот – Тоня обернулась, протянула Олегу руку, он подхватил ее зажигательно и свободно, как когда-то в техникуме стал делать выпады и шутливые па, ведя за собой легкую и послушную, с неменьшей выдумкой жену своего друга Тоню Калашникову.
– Видел? – она спросила.
– Видел, это было здорово! Поздравляю! – Пожал руку.
Эх, цыганка, ты цыганка,
Золоты колечки!
У тебя, моя смуглянка,
Трепетные плечики…
– Ух, ты какой! Вот ты какой! – она воскликнула и на мгновение прижалась – обожгла своим прикосновением!
Музыка между тем скоро закончилась, все, как по уговору, стали садиться за стол. Гвалт стоял невообразимый. Мужчины обменивались по поводу Авенировой и Тониной пляски, а более активные тянулись к ней и к нему со стаканами чокнуться. Она обернулась к Олегу, глазами показала на графин, глазами же спросила: будет ли пить? Он помотал головой: нет. Отказался. Рядом сидящий Гоша, к его удивлению, опять «принял на грудь».
Вена Калашников пил, закусывал и, кажется, нисколько не хмелел, делался только тяжелым и грузным. Свою Тоню он уже потерял и, похоже, забыл о ней, а анекдоты мужикам по-прежнему рассказывал в образах. Когда Олег подошел, тот заканчивал матерную пародию на басню Михалкова.
Мужики разинув рот слушали и, оглядываясь на веселящихся женщин, ржали.
Впрочем, оглядывались и на подходящее начальство. Директор и его заместитель по теоретической и производственной работе, подойдя ближе, пригласили мужчин к столу. Олега персонально взяли под руки, будто насильно повели к еде и питью.
– Пойдем-ка, посидим да поговорим, как следует, – на ходу Иван Кузьмич приговаривал.
– Поговорить-то есть о чем, есть, – в тон поддакивал его заместитель Александр Васильевич.
И рядом, между собой, усадили его за стол, налили ему спирта и развели водой. И когда он, отказавшись пить, помотал головой, оба уважительно покивали и удовлетворенно согласились: правильно делает, что не пьет, так и надо.
– Хотя… Что-то не видно никого другого, который бы так же отказывался от предложенного стакана. Даже Гоша, друг твой.
Начальство, впрочем, выпило без Олега, закусив кусочком хлеба с икрой и какой-то зеленью.
– А вот Слава твой, тяжеловес-то… – начал было директор училища.
– Полутяж, – Олег поправил.
– Ну, полу… Полутяжеловес, пускай. Дак он, похоже, принимает это зелье. Выпивает, говорю. Я как-то видел его: идет и качается. Ты поговори с ним. А то он другой раз у Демина не выиграет ни за что. Поговори!
– Нет, не выиграет, если пить будет, – поддакнул замдиректора.
– А этот… в самом легком весе, Грибанов-то… – с восхищением заговорил директор Иван Кузьмич.
Олег рад был такому вниманию начальства к боксу. Слушал их комментарии. Больше слушал, не принимал участия в разговоре. Не сразу и заметил, как они переменили тему беседы.
– Мало ты у нас зарабатываешь, – заметил директор.
– Да-да, и я говорю мало, – утвердил Александр Васильевич.
– Куда мне еще? – Олег удивился. – И за третью группу вы доплачивали.
– Ну да, ну да. А сейчас-то третью группу передали Кучину, он же вернулся из плаванья. А группа-то ничего, получше стала. Дисциплину, по-моему, наладил.
– Да. А то совсем было заделались мариманами: подошвы по земле волочили, – добавил замдиректора.
– Ничего, поправим. В феврале у нас тут будут проводиться курсы судоводителей и судомехаников. Сейчас они в отпусках, а потом почти до апреля будут свободные – ну, тут и курсы им. А то что они закончили, где учились? Насчет тебя у нас был особый разговор. Грамотный, имеешь учительскую практику. Тебя и рекомендовали.
– Какой предмет вести? – Олег заинтересовался.
– Да физику твою. И техническую механику.
– По какой программе?
– Есть у них, в Госрыбтресте, и программа, и учебники. И у нас возьмешь в библиотеке, если надо будет.
Баян между тем играл, не переставая: мастер Терентьев сменял Мишу, а тот его. Танцевали почти все, кроме этих троих, занятых деловым разговором. Гоша вытанцовывал с толстушкой Светой из бухгалтерии, зубы его блестели в постоянной улыбке, и, смеясь, он то и дело прижимал партнершу к себе. Необыкновенному его подъему Олег удивлялся: произошли в нем какие-то перемены.
– Я смотрю, ты какой-то невеселый, – говорит директор Москальцов. – Дай, думаю, с ним побеседую.
– Да, все какой-то задумчивый, – добавляет замдиректора.
– А наши бабы говорят, у тебя есть тут хорошая партнерша на танцах. Красавица будто. Говорят, ты с ней и приз заработал… Кстати, почему ее не пригласил на этот вечер?
– Еще молодая, в школе учится.
– В каком классе?
– В десятом.
– Ну, какая это молодая? Окончит школу – и, пожалуйста, аттестат зрелости.
– Рано ей ходить по вечерам.
– Дак это же не «по вечерам». Это с тобой прийти на вечер туда, где ты работаешь.
– Да, это большая разница: ходить или с тобой вместе прийти на вечер, – подтвердил и Александр Васильевич.
– А Тоня эта Калашникова, – глядя в стол, задумчиво говорит Иван Кузьмич, – она, конечно, кого хочешь, собьет с толку. Вон как мужичье на нее зарится. – Глазами он поискал ее в толпе танцующих: она вытанцовывала с Семеном Гавриловичем что-то непонятное – не то полечку, не то краковяк. – И куда только Авенир Палыч смотрит? Вот такую вот вертихвостку только не возьми, Олег Иванович!
– Москвичка, что с нее взять, – подтвердил замдиректора, будто сам не был коренным москвичом.
– Поговорили и ладно. – Иван Кузьмич прихлопнул ладонью по столу. – Иди, веселись, как вон веселится твой друг Георгий. Это ведь наши бабы, женщины то есть, попросили нас с Александром Васильевичем, деликатно с тобой побеседовать: парень ты холостой, молодой – не сбили бы тебя с толку. Ну, иди, танцуй себе. Вон, гляди, Тоня Калашникова как на тебя смотрит…
Как только Олег встал из-за стола, она бросила своего партнера Семена, пошла к Олегу. Откуда ни возьмись, явился Дед Мороз, ходил вдоль столов, что-то говорил про трудную северную дорогу, да кто его слушал? И его усадили за стол и налили ему спирта. Кто он, откуда? Когда сняли с деда парик и усы, и бороду, оказался он просто Геной Седовым. Машенька сидела одна и смотрела в его сторону. Гена с другой стороны. Колдовал над налитым ему спиртом.
