Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
– Давеча я спросил тебя, – прикурив от зажигалки, возвращался хозяин к начатому разговору. – Недаром же я спросил: не думаешь ли поступать в военную школу?
– Да нет, не думал. На это как-то не сориентирован.
– А то есть такая специальная школа в Свердловске. Новая специальность тебе нисколько не помешает. А спорт дак, наоборот, выделит тебя из всей массы. Условия, я тебе скажу, там хорошие. Служба будет как раз по тебе… Слышал, что ты без особых хлопот сладил с одним опасным бандитом. С боксером, к тому же. И сам ты чемпион Башкирии и Приволжской зоны. Так по нашей рекомендации тебя зачислят туда в первую очередь. И будешь учиться. И служить. И расти…
Петр Игнатьевич сопел, докуривал сигарету. Олег молча слушал.
– Сейчас можешь не говорить и не отвечать. Подумай. Все взвесь. Возьми на всякий случай мой телефон; надумаешь – позвони. Решим вопрос с направлением, все вопросы обговорим.
Он приласкал разделавшегося с пирогом Джульбарса, погладил, потрогал его за уши, и пес, кажется, разулыбался, ласкаясь к хозяину; не знавал он большего собачьего счастья. – Закусил маленько? Понравился тебе пирог? Ну, вот. Скоро еще получишь. Ну, а этого парня, видно, ты уже знаешь и узнаешь, – кивнул на Олега. – Это хорошо. Парень он, как видно, хоть куда. – Обернувшись к Олегу, спросил:
– Приехал-то ты откуда, из какого города?
– Из Новосибирска.
– У-у! Главный сибирский город, узловая станция. Стоит на перекрестке дорог. Большой он? Красивый?
Олег кивал: большой, красивый. Проспекты, площади, скверы. Отменные вокзал и оперный театр. И драматический театр «Красный факел»… И целых три станции: Новосибирск Первый, Алтайка, Кривощеково. И город рассекает река Обь… Называл, что знал, и Петр Игнатьевич со знанием кивал, похоже, и он сколько-то ориентировался в Новосибирске.
– А Уфа как тебе показалась? Все-таки четыре года здесь прожил.
– Спокойный, тихий, уютный город. И зеленый.
– Ну да, Уфа спокойная. Не то, что Новосибирск.
– Уж это да. Ночью там хорошо одетым в одиночку лучше не выходить. По крайней мере так было.
– Ну, сейчас грабителей поубавилось, немного почистили. А раньше так и было, как тебе запомнилось. И сейчас еще нет-нет да… А наша Уфа стоит в стороне от главных магистралей, здесь спокойней. И люди хорошие, и жить здесь можно.
Двери скрипнули, с крыльца сошла Леночка. Джульбарс оставил хозяина, подбежал к ней. Опять не прогадал: она тоже угостила пирогом и погладила.
– Папа, Олег! Идите чай пить. У Олега, пап, режим, ему надо домой.
– Ну, Лена! – запротестовал Петр Игнатьевич. – Гостя из дому не выпроваживают: он не хуже нас с тобой знает, когда ему уходить.
– Она права, Петр Игнатьевич. Мне в самом деле пора: уже доходит двенадцать…
Часов у него не было, но он чувствовал время, и Петр Игнатьевич это заметил и улыбнулся.
Вечер был тих, светила луна, из сада веяло ароматом цветов…
И прекрасные эти люди, и интересный разговор, и замечательный ужин, и чай со сладким пирогом – все было здорово, все напоминало что-то давнее, довоенное. Теперь даже терпимость Джульбарса настраивала на близость к этой семье и к этому дому. И, возможно, последнее прощанье с матерью и отцом Леночки, и с наказом Олегу быть осторожным в дороге и беречь себя, было трогательно и незабываемо.
Леночка вышла проводить и проститься. Она была печальна, смотрела на него пристально, слушала, что говорит и как говорит. И вздыхала. Дошли до шаткого мостика через пахнущую речку Сутолоку, Леночка собралась было дальше идти, но Олег не велел уходить от дома. Вернулись – теперь он провожал ее. Кажется, в этот вечер все было как всегда: так же светила луна, и на улице, вдалеке, отражаясь в ее лучах, по-прежнему блестела то ли бутылка, то ли консервная банка. Так же навстречу попадались редкие прохожие, и так же, когда они возвращались, за воротами гремел цепью и подавал голос Джульбарс. Все было как обычно, только куда-то подевалась прежняя радость; не было ее, была одна только печаль от предстоящего расставания. Нелегко было говорить: язык ли сделался косным, перехватывало горло. В одно время Олегу даже хотелось заплакать. Может, и заплакал бы, если б не сдержался. Отвлекал он ее и себя беспечным, мало значащим разговором, о чем в дальнейшем будет, конечно, жалеть. Не сказал самого главного…
– Н-ну… – Остановился наконец для последних слов. Взял ее за руки.
Леночка уткнулась ему в грудь, всхлипнула, и на груди он почувствовал: мокро. Подняла зареванное лицо, заговорила со всхлипом:
– Бережешь меня… Провожаешь… Но оставляешь… Одну оставляешь! – то ли воскликнула, то ли прошептала, но едва-едва выговорила последнее слово.
– Есть и будут у тебя знакомые, – успокаивал ее нарочито бодрым голосом. И шумно выдохнул сдерживаемый в груди воздух.
Она резко отстранилась, поглядела ему в глаза:
– Нет, нет и нет! Мне никого не надо! Никого, понимаешь? Ни-ко-го! Кроме тебя… – прибавила еле слышно.
– Тебе пришла пора учиться. Ты уедешь в Москву. А я исполню свой долг: буду работать там, куда посылают.
– Так и разъедемся в разные, ну, совсем в разные стороны? А почему обязательно уезжать друг от друга?!
– Дак не надолго же! Я окончил учебное заведение и с сего дня представляю Государственные трудовые резервы. Раз посылают… на восток… значит, я должен! Вот. А ты свободна. Ты можешь учиться и здесь, в Уфе, рядом с мамой, с папой, рядом с братишкой Саней.
– Ну, уж нет! Ты уедешь, и я уеду. – Она заупрямилась.
– Ну, должен же я встать на ноги. И я буду тебе писать, – объявил он нечто из своих задумок.
– А я… – обреченно она вздохнула, – буду тебе отвечать. И ждать твоих писем. Каждый день ждать!
Помолчали, осмысливая наговоренное, а больше – недоговоренное.
– Когда уезжаете?
– Как получим литеры.
– Сразу сообщи, приду провожать.
– Это можно не говорить, это само собой…
– А я буду переживать и плакать. И вспоминать тебя, и думать о тебе.
– Я приеду к тебе до окончания срока, в отпуск. Во время летних каникул, вот увидишь.
– И зачем же только я с тобой познакомилась? Зачем, зачем?!
Ладонью он погладил вздрагивающее ее плечо.
– Видно, твое время пришло. Не со мной, так с кем-нибудь другим. Сдружилась бы с тем же Феликсом Телицыным…
– Не говори о нем, не надо. – Она положила руки ему на плечи, обвила шею. Губы их встретились. Сжал гибкое и сильное ее тело, и замерли оба, и почувствовали друг в друге мужчину и женщину, и что-то новое в этот миг народилось в их отношениях.
С кажущимся спокойствием, со сдерживаемым дыханьем стали говорить о своем будущем. Которое, конечно же, ожидает их и состоится. Несмотря ни на что!
– Мне кажется… Кажется… – Она смотрела на него с любопытством, а он прервал:
– Да вот что я сейчас надумал: у нас с тобой дети будут… крепкие и здоровые!
Она спокойно отнеслась к сказанному. Но что-то ее удивило, кажется:
– Это ты сейчас надумал? – сверкнув слезинками на ресницах, спросила и весело как-то улыбнулась. – Это сейчас, да? Сейчас?! – голос ее возвысился, она залилась своим переливчатым смехом.
Смотрел он на нее и слушал эти заливистые колокольцы.
– Самое интересное, – говорила она, отходя от свалившегося на нее веселья, – самое интересное, что и я… и я тоже об этом подумала!
Опять она обвила шею руками и, не стесняясь, крепко его поцеловала.
Последний поцелуй – ее поцелуй! – всколыхнул в нем хранимые до поры силы, и унес он с собой, в себе, оберегая, как самое дорогое, не сопоставимое, нет, он летел и подлетывал. И отбрасывал от себя мысль о скором расставании со ставшей ему дорогой Леночкой. «Лена навсегда, навсегда!» – думалось ему под каждый шаг. Только где-то в глубине возникал вопрос: а расставание? Э, два года пролетят, не заметишь, – он отмахивался. Да и не увезут ли они в себе образ друг друга, и не станет ли это их расставание последним?
После войны все, как и светлая мечта сама, виделось в радужном свете. И рядом с любовью шли вера и надежда.
Другое дело, не следовало ли ему повернуть на спортивную дорогу? Посвятить себя боксу? Поступить в Московский институт физкультуры, чтобы быть рядом с Леночкой? Суровый бокс не допускает работы наполовину, ему надо отдаваться полностью, как мог, трезвехонько рассудил он. Вот. А не захочется ли тебе искусства, театра, литературы? А как жить на стипендию: самому прозябать и не помогать родителям, потерявшим в войну сыновей и здоровье? И надо ли что-нибудь теперь исправлять, если техникум дал специальность и позаботился о твоем трудоустройстве? Вот и военная эта карьера, на которую сговаривает Леночкин папа. Снова учиться, а когда работать?
До общежития было уж недалеко. Впереди в ту же сторону, что и Олег, ковылял, еле переставляя ноги, сильно пошатываясь, пьяный мужчина в добротном костюме и белой рубашке с галстуком. Иногда он останавливался, как будто уточнял свой ход. Передохнув и помычав, продолжал движение в известном только ему одному направлении.
– Не помочь ли, дяденька? – Олег взял его под руку. И через какое-то время спросил: – Правильно идем?
– Н-не… дал-леко тут… Направ-во тут… – мужчина из себя выдавил.
Свернув в переулок, подошли к дому с железной крышей. Мужчина отворил калитку и стал звать Олега с собой. К себе. В гости, возможно… Из дому вышла женщина. Заговорила с ним. Стала ругать.
Ну, если ругает, Олег рассудил, значит, человек пришел домой. Значит, все в порядке и можно идти. Он закрыл калитку. И, окрыленный свиданием, откровеннейшим разговором с Леночкой и последним тем поцелуем, он шел, он летел к себе в общежитие.
17. Расставание
Мечтал Олег Сибирцев, как и многие из парней, о путешествии. Не на Ямайку, конечно, или какой-нибудь иной островок, забытый в океане, из архипелага, скажем, Кокосовых. Нет. Но, видно, жизнь была не такая уж завалящая: преподнесла и ему, и его товарищу Гоше Цаплину, это самое путешествие, как на блюдечке.
Начиналось с распределения. Их, одновременно явившихся, разглядывали директор техникума Титов и начальник управления трудовых резервов Абдуллин. Пожилая секретарша Дина Викторовна в списке учащихся против фамилий ставила «птички» и другие пометки. И тоже разглядывала парней, как будто впервые увидела.
Ну, парни были как парни, как им и положено – в форменной одежде железнодорожников: в темно-синих шерстяных кителях с хромированными пуговицами и в таких же брюках с узеньким зеленым кантом. Видом своим давали понять, что люди они свободные, ни от кого не зависимые. Олег держался в спортивной стойке «вольно», товарищ его, Гоша, одну ногу в рабочем ботинке выставил и носком тихонечко поколачивал половицу.
– Ну, что, хлопцы? Холостые, неженатые так и поедете? – вместо вступления пошутил начальник Абдуллин, рослый мужчина, восседающий за столом как раз посередине. Не хотелось ему начинать с уговоров, а дело, видно, предстояло нелегкое: некоторые девушки покидали кабинет зареванные.
– Холостые поедем, – Гоша ответил за двоих, бесстрашно постукивая носком рабочего ботинка.
– Что, ни одна уфимская так и не приглянулась? – Начальник Абдуллин сделал большие глаза.
– А не в этом дело! – друг Гоша вступил в дискуссию. – Ведь сколько же нам еще?
– А сколько же? – Поняв Гошин намек, начальник Абдуллин разулыбался и разглядывал Олега с Гошей с головы до ног.
– А по двадцати еще не исполнилось. Хлеба еще не наелись досыта. Так что с женитьбой не торопимся. Так что холостые поедем, неженатые, – заключил он. – А куда нам спешить? – пошевеливал бровями и шпарил, как по шпаргалке рассудительный Гоша.
И Олеговы карие глаза стерегли начальство. Прислушивался он к разговору, готовый при нужде вступить в диспут.
Но диспут не состоялся: выбрали Сахалин, и со стороны комиссии возражений не возникло. Поговорили только о рыбе, о повышенной зарплате и о давнем путешествии на Сахалин великого писателя Чехова. И поулыбались, и пожали руки…
И показалось, что четыре года улетело, как не бывало… Самое далекое путешествие теперь виделось только в радужном свете. Дороги, нет, не боялись: летом каждый год ездили домой, в Сибирь. Попривыкли.
И вот прощание с техникумом, с общежитием на Кирова, 65. И, нагрузившись чемоданами и сумками, – на вокзал. И прощальное обозрение большой и высокой горы, на которой разместилась вся Уфа.
Вечер влажный, душный. Станционные часы показывают, что до отхода осталось еще тридцать минут, но к поезду уже прицеплен стоящий под парами паровоз, и идет, как всегда, взбалмошная посадка пассажиров – ни порядка, ни очереди, лезут в вагоны все враз. Зашагнув сбоку через поручень на подножку, Олег через головы суетящихся и ругающихся принял у Гоши чемоданы. Освободившись от груза, тот подал проводнице билеты для проверки и скоро сам присоединился к товарищу. За ними, той же дорогой и Стас с Ваней Шамшуриным. Вагон общий, места на билетах не указаны, чемоданы задвинули на свободные верхние полки. И, вздохнув, успокоились.
Олег вышел из вагона, огляделся. Посадка заканчивалась. По перрону в одиночку и группами туда-сюда сновал народ. В окружении кучи матросов навстречу шли две девушки. В которых он тут же признал Веру и Леночку!..
И она увидела, выбежала навстречу и взялась с ним за руки, сразу забыв все и всех на свете. Остановилась рядом и Вера. Изумленные матросы разглядывали всех троих.
– Накинулись на вас, как мухи на мед. – Олег кивнул на стоящих неподалеку матросов.
– Сразу набросились, как мы пришли, – Леночка усмехнулась. – «Вы здесь живете, в Уфе? Здесь все такие красивые? Скажите, как вас зовут? Дайте адрес – письмо вам напишем». Едут в отпуск вашим поездом. В дороге вы с ними еще увидитесь. Только не рассорьтесь: их много, вам их не одолеть. – Она рассмеялась, хоть глаза ее были печальны.
Тем временем два ладных морячка приблизились. Один, пониже ростом и поплотней, завладел вниманием Веры: стал рассказывать ей про дорогу, про свои мечты и про то, как ждут его дома мама, сестренка и братишка. Другой, высокий и стройный, остановился возле Олега с Леночкой. Обоих оглядел по очереди.
– Вот что скажу тебе, кореш, – обратился к Олегу. – Вижу, повезло тебе в этой жизни: отхватил ты такую красавицу!
Со сверстниками Олег умеет сходиться:
– Быстро же ты разглядел, браток, ну, спасибо! – И расплылся в улыбке, и протянул матросу руку, и тот, ощутив ее железную крепость, пожал, а другой рукой приобнял Олега за плечи, и какое-то время они постояли так.
– Ну, не буду вам мешать. Прощайтесь, – кивнул обоим, и Леночка ему ответила за двоих, таким же кивком. Олег поднял сжатый кулак, «Рот фронт!» то есть.
И обратились они друг к другу, и говорили что-то важное. Ну, нет, далеко не самое важное: пустяки какие-то, мелочь какую-то…
– Напиши с дороги… В крайнем случае – как приедешь к родителям. Я отвечу тебе, мое письмо еще тебя захватит…
– Хорошо. Только ответь сразу, в этот же день!
– А другое напиши, как поедете на восток, с дороги. Я буду ждать.
Ну, не пустяк ли это? Не мелочь ли?
Да, он понял, он согласен, напишет о впечатлениях, о настроении и прочем. И уж непременно напишет, когда доберутся до места назначения и устроятся.
– Если меня дома не будет – письмо мама перешлет в Москву.
Он покивал, утвердил в памяти. Ну, не пустяки это? Не мелочь?
– Ну, как же, как же? Ведь скоро мы, сейчас вот прямо, расстанемся, и тебя не будет, долго не будет… – Положила ему на плечо руку.
– И тебя не будет, – приблизил он ее к себе, другая ее рука легла ему на другое плечо. – Будем вспоминать друг о друге и писать письма. И ожидать встречи. Которая… состоится обязательно. Через год!
– О Господи, – она вздохнула, – через год!
В дверном проеме появились Гоша и Стас. Сошли с подножки. Вежливо поговорили и посмеялись тоже вежливо – знают, что никому тут, кроме них, невесело. Пожали Вере и Леночке руки. Простились, как хорошо воспитанные, преклонили головы. И поднялись на подножку, вошли обратно в вагон.
Гоша предварительно остановился, оглянулся направо, налево. Сказал: «Закругляйтесь!» – уж без этого он не может, и тоже скрылся. Раздался двойной удар колокола. Проводница велела уезжающим войти в вагон и вынула флажок. В Олеге что-то надорвалось: тоскливо взглянул он на проводницу, пронзительно – на Леночку. По лицу ее побежали слезы, и так ему жаль ее стало, родную, милую!
– Не плачь, Лена. Увидишь, все будет хорошо… – Обнял ее, надолго соединил свои губы с ее солеными губами, отстранясь, посмотрел в заплаканные глаза. И поцеловал еще. И, ласково похлопав по спине, подбодрив будто, оставил одну.
Она закрыла лицо руками: «Одну! Совсем одну!» И открыла опять, стала все видеть. Вот шагнул он на подножку и стал в дверях, рядом с проводницей. Медленно набирая скорость, поезд пошел, Леночка потянулась за вагоном, глядя на него, на уезжающего. Машущего теперь рукой. И, не обращая внимания на прощальные восклицания отбывающих тоже матросов из соседнего вагона, все шла и шла. И рядом с ней, держась за руку, шла ее подруга Вера, и обе они тянулись за вагоном, за поездом, пока не кончилась платформа.
Олег все видел их. Пока вовсе они не уменьшились в размере и не стушевались, растворившись и потерявшись в посторонних предметах. Ну, все, вот все. И нет уже никого. Как будто и не было… Проводница велела пройти в вагон. И закрыла двери. И между прочим посочувствовала Олегу, оставившему такую красавицу. Так и назвала Леночку: «красавица».
Стал у окошка, где толпились его друзья, уступившие ему место, как пострадавшему. Города было совсем не видно: ну, он же весь на горе! Смотрели на тянувшиеся вдоль путей цеха паровозоремонтного завода, где группа проходила практику на токарных и фрезерных станках; проехали переезд со свежевыкрашенными шлагбаумами, миновали огромную, нависшую над железной дорогой гору, на верху которой, на лесной опушке, Олег с Гошей готовились к государственным экзаменам. А по другую сторону поезда, тоже рядом с дорогой, текла, бежала, теперь не видная, река Белая. На той ее стороне – памятный пляж, куда приезжали едва не целой группой купаться. Где, впрочем, у Олега состоялась проба сил с самбистом Анатолием Нестеровым. И с его отцом ли, с товарищем ли – так и не выяснил…
Впереди была Черниковка. В пошивочном ателье там шили им форменные кителя и брюки, а девушкам – платья. Ездили туда на примерку. Скоро будет эта станция. Но Черниковка – это уже не Уфа…
Все четверо толпились возле окошка, обменивались мнениями, о чем-то спорили. А, в общем-то, прощались с великолепной Башкирией, с уральской природой. Прощались, прощались…
18. Начало путешествий за туманами
Когда со станции Новосибирск поезд тронулся и пошел не на запад, как всегда, а на восток, сердце Олега екнуло. Посуровело и лицо Гоши. Касаясь друг друга плечами, стояли у раскрытого окошка, за которым все убегало назад, будто в невозвратное прошлое, – и семья: папа с мамой, сестра, братишка, старшие братья, – и учеба, и спорт. И труд. И милая Леночка…
И город Уфа. Ах, Уфа!..
И заглядывали к ним через окна и в душу прямо разнообразная сибирская природа и деревенская беспросветная нужда – вся как есть жизнь…
Да, шел поезд, подрагивая на рельсовых стыках и выколачивая дробь. Не на запад, как в былые времена, а на восток… Вспоминали теперь уже давно прошедшие времена учебы, встреч, соревнований, дружеских отношений; картины себе рисовали молча, только иногда воспоминания вырывались с комментариями и сдерживаемым смехом. Смеялись, как на прощанье в Уфе встретили Женьку Леконцева, пожелавшего им в дорогу «семь футов под килем» и прочитавшего на прощанье скабрезные стихи собственного сочинения. И из последних встреч в Новосибирске: в училище, откуда были направлены на учебу, встретили своего бывшего мастера Павла Сергеича, у ближайшего киоска угостили его пивом. И обнялись на прощанье. И Олег с Гошей, и Ваня Шамшурин со Стасом – все сходили в кино. На обратной дороге их захватил ливень – никуда не приткнуться, нигде не укрыться, побежали к цветочному павильону. До ниточки вымокли. И расхохотались, ну, совсем мальчишки еще! И простились со Стасом и Ваней, направленными в Алтайский край. А им с Гошей надлежало уже отправляться: ждала их дорога дальняя.
На вокзале нос к носу столкнулись с красавцем Толей Койновым из седьмой группы, плясуном и заядлым картежником. Только что он возвратился из Барнаула, от своего дяди, известного в том городе картежника, прошел у него «практикум» тонкого шулерства. Скоро вместе с прекрасной девушкой Розой Максюковой он отбывает в Хабаровск. В соседнем купе собрались девчонки, окончившие педучилище. Шумят, песни поют и, то и дело, снуют около наших путешественников, проходя и пробегая из одного конца вагона в другой. И, похоже, прибились к ним два добрых молодца с Донбасса, с Горловки будто, едущие на Дальний Восток. Один из них, не шибко уже молодой человек – лет под тридцать ему, отзывающийся на имя дядь Микола, смуглый, горбоносый и черноглазый, с ладными усами – ни дать ни взять Григорий Мелехов. После войны он за что-то был осужден и на востоке отбывал наказание. Там и свил гнездо – женился, есть ребенок. Туда возвращается. Другой, Иннокентий, этот едва постарше Олега с Гошей, но солиден-то! С поставленным начальственным баритоном, правда, рыхловат для молодого человека. Работает где-то в шахтоуправлении и достиг уже какого-то продвижения по службе. Похоже, не женатый, так как заинтересованно посматривает на девчонок, будто выбирает из них себе невесту. Вразнобой они все хохочут. Иногда и поют довольно слаженно. Пристроились к их компании и наши герои. Гошино присутствие на первых порах сдерживало веселье девушек. Казалось, пошевеливая густыми бровями, вот-вот обратится он к ним с вопросом: «А в чем тут идея, товарищи? Над чем это вы все время хохочете?» Но скоро они попривыкли к Гоше, снисходительно и даже с улыбкой слушали, когда он изрекал какую ни есть истину, комментарий ли к чьему-нибудь высказыванию. Так что от внимания к своей персоне он бывает даже зарумянится.
Олег казался (или хотел казаться) равнодушным к девушкам. Участвовал и в разговорах, шутил, смеялся и вызывал смех слушателей, но со всеми был ровен и одинаков. Иногда задумывался о чем-то своем: глаза останавливались на невидимой точке в пространстве, на предметах, на вещах, тогда он не замечал окружающего его общества, и чтобы выйти из этого состояния, ему надо было брать себя в руки – отвлекаться от точки, к которой то и дело приковывались глаза. О чем задумывался? Или о ком? Что на душе у него, что было в прошлом? Кто там был, такой дорогой ему и незабываемый? Иногда забавлял компанию анекдотами или показывал фокусы, каких, слава богу, навидался в общежитии, и сам он тогда смеялся, забывая обо всем на свете. Пока глаза не находили ту самую точку в пространстве. Тогда умолкал и на какое-то время снова отключался от жизни.
Глаза его, однако ж, делались – так был он рожден и устроен – избирательны: из смеющихся и задумчивых, из разных и разнообразных, непохожих одна на другую девчонок, они выбирали одну. Самую, кажется, самую… Как-то, исподволь рассматривая девчонок, натолкнулся он на пронзительные зеленые глаза, которые тут же были отведены от него, заинтересованные кем-то другим. К обладательнице этих глаз присмотрелся: видна собой – и лицом, и сложеньем, и светлыми волосами, вот разве что эти сторожащие глаза… Начни он сказывать какую историю из своего ремесленского быта или запевать сибирскую песню, которых довольно певал его отец за работой, она заглядится, как на какую невидаль. Зовут ее Волей. Не Олей, а Волей – имя какое-то ненормальное. Догадывалась что ли, что чем-то ему не пришлась и все не переставала подстерегать глазами.
Между тем, как он заметил, солидный Иннокентий тоже положил на нее глаз, явно выделив ее из прочих подружек. И заметил этот же Иннокентий Волин интерес к Олегу. Молчит Олег – Иннокентий занимает ее внимание, а заговорит – он сразу перебьет, вспомнит какой-нибудь случай из своей распрекрасной жизни. Гоша раз не выдержал. Ввязался:
– Плохо же ты, Иннокентий, воспитан.
– При чем воспитание? – тот набычился.
– А при том. Ты послушай и выслушай, что человек говорит, – кивнул на Олега. – А уж потом, ежели чего…
– Ты еще молод – учить-то, – возразил Иннокентий.
– На год, разве что, помоложе тебя. Ну, на два.
– А вообще, не учил бы ученого.
– Это кто тут у нас ученый? Уж не ты ли?
Гошу, нет, не переговоришь: ни за что не уступит. И ревностно он относится к своему другу, Олег это знает.
Другой украинец, дядя Микола, был Олеговым партнером в подкидного, он удивительно угадывал, какие у кого остались карты, эта его способность запоминать карты поражала. Увлекающийся и горячий в игре, по-видимому, был он таким и в жизни. В партнеры всегда звал Олега, и тот с удовольствием составлял ему компанию. Однажды в вагон к ним зашел слепой человек с баяном, играл и пел. И все испортила проводница. Была не в духе, что ли, раскричалась:
– Сейчас же убирайтесь со своим баяном! Ходят здесь всякие!..
Парни вступились: зачем прогонять? Чем он помешал? Дядя Микола даже расстроился:
– Кого ж ты гонишь, женщина? Побачь, ну, погляди же ж – кого го-онишь? Сле-по-ого!!! – В смешанном его говоре пробились слезы. Уткнувшись в платок, он плакал – плечи сотрясались от переживаний за несчастного человека.
Олег попросил Гошу принести воды. Воля выхватила из его рук стакан и принесла. И дала попить. Зубы дяди Миколы стучали о край стакана. Выражая сочувствие, Олег сел с ним рядом.
– Далеко ехать? – спросил, когда тот успокоился.
– До Артема. Слыхал такую станцию? Город? Жена у меня там и дочка. О-о, там же ж все у меня!.. А повидал я в своей жизни, братец ты мой, очень много. И слепых, и глухих, и безногих…
В купе установилась тишина. Девчонки бросали взгляды на дядю Миколу, и каждая думала о чем-то своем. Олег следил за рассказом и слушал, как колеса поезда выколачивают неровную дробь. И не замечал на себе взгляда одной девушки.
19. Маленькое дорожное приключение
В разговорах пассажиры часто упоминали Байкал. И скоро о нем только и говорили. Проводница сказала: надо дождаться Иркутска.
И дождались наконец. Иркутск, станция Байкальск.
Перед этой станцией поезд замедлял скорость, Олег с Гошей приготовились, стали на подножку. Сиганули и понеслись к распахнувшемуся перед ними знаменитому озеру. На шевелящемся плоту молодая бурятка полоскала белье, дыханьем своим то и дело согревала покрасневшие руки. Не усмотрев в ее действиях никаких дурных знамений, скинули с себя спортивные шаровары и… В коротком полете Олег услыхал испуганное «Ай!» С головы до пят пронзило жутким холодом, занялся дух!.. Вырываясь из подхватившего течения ледяной воды, один за другим, как ошпаренные, вымахнули они на тот же, шевелящийся плот… Нет, теперь девушка растерянно глядела на этих ненормальных… Олег хохотал, а Гошины глаза наполнились испугом ли, злостью ли – черт-те что было в его глазах.
– Ить дурак-то, едри йе корень! Меня туда же сманил! – Гошины зубы громко выстукивали дробь, выговаривал он невнятно.
Да откуда ж было знать заранее? Бурятка только и пояснила, когда вылезли, что здесь, в Байкальске, берет начало студеная Ангара… И захотелось им поскорей обратно – в свой развеселый теплый вагон.
Как раз надо было спешить: поезд уже дал сигнал отправления и тронулся. А ноги никак не попадали в штанины. Из открытых дверей и окон махали им и кричали: «Давайте! Скорей! Скорей!» А бежать было в гору. Сообразительный Гоша, как поднялись, вскочил на подвернувшуюся подножку и подвинулся, высвобождая место для Олега, Олег же, несмотря на увеличивающуюся скорость поезда, устремился к своему вагону, где соседки уже подняли переполох. Да вот же – он уже догнал его – подножка в пяти шагах, не далее. Впереди, однако ж, заметил стрелку для перевода путей – о, она может доставить неприятность! – и, чтобы успеть, врезал так, как бегают стометровку. Тут протянулись к нему милосердные руки – десять, сто рук!.. Отпихнул он чьи-то руки, помешавшие ему, вцепился в поручень, подтянулся немного – и стрелка благополучно проплыла под ним. С помощью тех же рук шагнул в тамбур. Рассерженная проводница отругала его во весь голос и шлепнула по голой спине. И затворила двери. И прогнала всех в вагон, подальше от беды. Девчонки, как стая встревоженных птиц, верещали:
– Чуть не опоздал, бедненький…
– Успел-то!
– Хорошо, что успел!..
– А где Гоша?
– Гоша где?! Он, что, остался?! – теребили Олега со всех боков, а он отшучивался. Он же видел, как тот сел на подножку заднего вагона.
В этом гвалте, однако ж, чего-то не доставало. Воли, вот кого тут не хватало! Он поднялся, пошел по вагону, якобы навстречу Гоше, который, пробиваясь через переходные площадки и тамбуры, должен был уже вот-вот появиться… В соседнем купе дядя Микола читает свежую газету, спутника его, Иннокентия, не видно… Ага, ну, вот он где: в конце вагона, опершись рукой в межоконный простенок, рядом с Волей этой, втолковывает ей, глаза в глаза, какую-то важную мысль, и она, усмехаясь, слушает его, и зеленые ее глаза излучают озорные искорки.
Оказывается, у нее, у Воли этой, веселый характер. И очаровательная улыбка. Сногсшибательная!
А Гоши, и правда, все нет, как нет. Где запропал, бродяга? Олег собрался было идти навстречу, разыскивать, да поезд стал притормаживать. И на глухом каком-то полустаночке вовсе остановился. И дядя Микола вышел прогуляться.
Да и вот же, никуда не делся этот Гоша Цаплин. Прибежал, объявился. И девичий гвалт возобновился с новой силой. Так позарез им всем надо было узнать подробности: где был, как ехал? Оказывается, двери были закрыты: ехал на подножке…
– Это же страшно – на подножке…
– И опасно!
Ну, чего страшного, если с четырнадцати лет осваиваешь поезда, подумаешь, подножки, площадки! И даже крышу!.. На лице его, и в ушах, и в уголках глаз – следы угольной пыли, сивые волосы раскосмачены. Пошел он умываться. И за расческой руку протянул Олегу. Аккуратный товарищ.
А Воля с Иннокентием все не возвращались. Поглощала она вдохновенные мысли отпускного товарища. Иннокентия этого. Была занята-презанята. Демонстрировала очаровательную улыбку. Олег якобы иронически, но и не без тревоги, усмехнулся.
Ничего, вернулись, в конце концов. Воля укоризненно поглядела на Олега. Показала синяк на руке.
– Откуда это? – он спросил.
– От верблюда, – сердито ответила.
Догадался, что это ее рука подвернулась, когда он догонял подножку вагона.
– Ох, виноват! – покаялся с опозданием.
Устремленные на него глаза были обижены, но волна доброты уже стирала с лица холодную строгость; независимо от ее сурового взгляда лицо уже просияло. Отходчиво сердце, – отметил про себя Олег. Что-то вроде «Больше не буду», – пробормотал он, дотронувшись до ее руки. И она кивнула ему. Простила, выходит.
