Текст книги "За огнями маяков"
Автор книги: Геннадий Баннов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)
38. Неожиданное предложение
Директор Москальцов был несказанно рад приезду боксеров. Вызвал своего зама Александра Васильевича, тот привел с собой свободных преподавателей и мастеров. Все жали руки боксерам. Олег заметил, что к незнакомым ребятам директор проявляет холодное равнодушие. А они, вся троица, как будто назло ему, окружили Олега и оживленно с ним о чем-то беседуют.
– Олег Иванович, как жалко, что вы живете не в Южном. Без вас там все замолкнет. Да и кому там без вас проводить занятия? – печально говорил Юра Атаманов.
– Нам, Олег Иванович, здорово будет вас нехватать, – прибавил Боря Коревский. Володя Щекин покивал и присоединился к их мнению:
– Да, да, Олег Иванович.
Но для александровца Москальцова были они чужие: на них ему даже не смотрелось.
– Вы на корабле прибыли? – спросил у Олега.
– Да. На «Николае Гоголе». Да попали в шторм, дрейфовали.
– Одними сухарями питались! – выскочил с деталями Володя Дорохин, чем вызвал смех.
– Как так? Почему? – заинтересовались пришедшие с Александром Васильевичем педработники.
Пришлось пояснять, что столовой на корабле нет. Ребята делились впечатлениями о Владивостоке, о купанье в заливе Петра Великого, о гостинице, где жили, почти в центре города.
– Ну, а как они там дерутся? – блестя глазами, осведомился мастер Терентьев. – Кулаки-то у них крепкие?
– Такие же, как у нас! – опять выскочил Дорохин. Говорил взахлеб, окончания слов глотал.
– Ты выиграл бой? – обернулся к нему старший мастер, которого почему-то зовут Карамором.
– Я – нет, – глаза Дорохина растерянно забегали. – А Грибанов выиграл. И Шульга, и Коревский. И Маннаберг еще, ну он левша все-таки…
– Дак ты не выиграл?! А шумишь больше всех! – остановил его суровый Карамор.
– Та-ак. Значит, с Владивостоком померялись силами! А счет-то какой? Пять-пять?! Ну, это совсем неплохо, – подвел итог Москальцов. – Пусть они знают наших!
– Неплохо, неплохо, – подтвердил замдиректора. – Ребята, вещи оставьте в общежитии, а сами – в столовую.
– Мы пойдем в столовую ССГРТ. У представителя остались деньги, он угощает. – Олег указал на кивающего каждому его слову Гюмера Азизова.
– Ладно, идите, – согласился директор. – А после обеда, Олег, – ко мне, есть дело. – И, проводив команду, вернулся к столу, где его ожидал заместитель. Педработники ушли в учительскую.
– Как же сказать ему эту новость? От предложения, конечно, не откажется. Молодой, растущий. А мы ему все равно ничего лучшего предложить не сможем, – взялся за голову директор.
– Не сможем, – подтвердил замдиректора.
– И ведь забирают! Лучшего!
– Потому и забирают…
Олег после столовой опять зашел к директору. Он встретил Олега, сощурив глаза. Смотрел долго, как бы вспоминал, зачем он вызван. И встрепенулся вдруг:
– Буду звонить в Южный! Новикову! Велел позвонить сразу, как приедешь. Хочет говорить с тобой сам.
– Что за разговор, Иван Кузьмич, срочный-то?
– Узнаешь… Южный? – трубку держал около уха, назвал номер. – Виктор Владимирович? Ну, вот он, Сибирцев. Приехал, только что подошел. Передаю.
Олег взял трубку.
– Сибирцев у телефона. Здравствуйте, Виктор Владимирович.
– Здравствуй, – услышал он голос начальника. – Когда прибыл из Владивостока?
– Сегодня. Часа полтора назад… Да попали в шторм, дрейфовали…
Новиков перебил, заговорил о другом:
– О результатах ты доложил, поздравляю! Это неплохо, что счет ничейный. Но это – спорт. Разговор пойдет о твоей основной работе.
«Об основной», – отметил Олег.
– Да, уроки пропустил, буду догонять.
– Олег Иванович, дорогой, сейчас речь идет о другом: о твоем перемещении на другое место. О переводе сюда, в Южно-Сахалинск. Мы тут говорили о тебе, советовались с Заваленовым, с Сергеевым. Знаешь Сергеева? Да, председатель обкома физкультуры и спорта. Так вот их мнение – перевести тебя в Южно-Сахалинск. Я согласен с ними. В управлении как раз освободилось место. Работа для тебя новая, но ты – парень с головой, скоро освоишься: бумаги оформлять научишься. Дело, конечно, не спешное, но и отлагательства не терпит. Закончишь дела в училище, в отпуск слетаешь в свою Уфу. И сразу переедешь сюда. Но договариваться я хочу прямо сейчас, заранее. Буду держать место. Ясно я говорю? Понял ты меня?
– Виктор Владимирович, – это же… Ну, переворачивается вся моя жизнь, всю ее должен начинать заново…
– Ты молодой, в твоей жизни еще могут быть перемены и повороты.
– Кем же я у вас буду работать?
– Инспектором областного управления трудовых резервов.
– Ух! Так я должен соглашаться? Немедленно?
– Ну, почему немедленно? Можешь подумать, так даже лучше: мы предлагаем – ты решай. Только не затягивай надолго. Я улетаю в отпуск, в Ленинград. Через неделю. До этого времени я должен знать твердо: согласен ты или нет. Все тебе понятно? Ну, тогда всего доброго.
– До свидания, Виктор Владимирович! – Он положил трубку и шумно выпустил из груди воздух: чего угодно ожидал, только не этого.
– Ну, предложил? – спросил директор. Олег вздохнул:
– Предложил.
– Ну, и… как ты? – Иван Кузьмич вопросительно посмотрел на Олега.
– Как! Я еще не отошел от дороги. Высплюсь, подумаю. И скажу.
И попросил после уроков или в конце занятий собрать всех учащихся в клубе. Расскажет им об областных юношеских соревнованиях, о поездке во Владивосток, о встрече с тамошними боксерами.
Такому предложению Олега директор обрадовался. Заблестели глаза и у Александра Васильевича.
39. Мечты и планы…
Провожал ставших ему дорогими ребят: Юру Атаманова, Володю Щекина, Борю Коревского. И Гюмера Азизова, впрочем. Пока не подошел автобус, возле Олега держались все четверо. Олег расчувствовался, обнял парней напоследок. И так хотелось сказать: «Скоро перееду в Южный», – но что-то его удержало: вопрос до конца для себя не решенный…
Потом встречал александровцев у дверей клуба. Явились извещенные неизвестно какими источниками Вася Шелковников, Ваня Устюгов, Федя Леснов, Тима Соболев, Боря Тарасов. С этими Олег, действительно, долго не виделся, от души радовался, пожимал руки. Слава Маннаберг, Эдик Грибанов, Володя Дорохин, Миша Шульга и Жора Корчак были «героями», прибывшими из Владивостока, они вспоминали детали схваток, бесед со своими бывшими противниками, купание в заливе Петра Великого. И впрочем, – возвращение в Александровск на корабле «Николай Гоголь». Ребятам все было интересно: слушали, рты разинув.
Натянул Олег на себя спортивные шаровары, построил команду и, как всегда, возглавил. Пошли к морю. Разминку делали по полной программе. В коротких перерывах идущему за ним Славе Маннабергу пояснял цель каждого упражнения. «Что бы это значило?» – молча соображал озадаченный юноша.
Вернулись в клуб, отрабатывали серии ударов, защиту. После уклона и нырка развивали контратаку – слева, справа. Раздавалась дробь ударов. Олег требовал ускорений.
Мылись из-под крана. Приводили себя в маломальский порядок. И – в клуб, где уже играл баян, и Миша-электрик на сцене возился с радиолой. А где еще можно собраться компанией во главе с вернувшимся тренером? Где поговорить? Где посмеяться и подурачиться?
Боря Тарасов сидит посередине скамьи, дурацкими жестами смешит ребят, все они, вместе с Олегом, хохочут. Танцующая публика на них оглядывается.
И вот вошла она. Шагом царственным переступила порог видавшего виды клуба. Медленным движением руки поправила на себе новое вельветовое платье и, воспользовавшись паузой в танцах, мимо хохочущей братии прошествовала через весь зал, к задней стенке – к занятой девушками скамейке. Подружки потеснились, уступая ей место.
Музыка заиграла, Олег встал. И она встала. Пошли навстречу друг другу. Остановились посередине ожившего зала, на какой-то миг коснулись головами друг друга.
– Думала не дождусь… – Расцвела маковым цветом.
– Откуда узнала, что приехали?
– Миша ваш позвонил… А то едете и не едете: может, случилось что.
– Что может случиться?
– Мало ли… На Камышевом перевале, например…
– Мы прибыли на корабле.
– На «Гоголе»?!
Какой танец играет радиола, что танцуют, – нет, не знают. Танго, должно быть. Приблизились к выходу, где теснились боксеры. Миша Шульга с Володей Дорохиным освободили место, переместились на другую скамью. Добрый жест ребят Верочка приняла, как должное: села.
– Хороший корабль?
– Да. Только нет буфета.
Буфетная тема ее не заинтересовала, и про сухари он не стал рассказывать.
Вышли освежиться на улицу, направились в сторону моря. В него садилось солнце, оранжевые лучи отражались в воде. Ходили через двор туда и обратно, так что временами слышался плеск волн.
Двором училища прошли к обрыву берега, к шумящему морю. Оно, живое, колышется, бьется, катят по берегу набегающие друг на друга волны, неоставимо бегут по песчано-галечному берегу, и вверх, и выше, пока не иссякнет энергия, – тогда поворачивают назад в море, чтобы набраться новой силы и снова затопить влажные камни, до которых не всякий раз дотягиваются. Вдали море кажется тихим, беззаботно-спокойным. Невидимый материковый берег, вместе с горизонтом, поглощен дымчатой мглой.
– Оно никогда не надоест, – Верочка говорит тихо. – У моря я бываю, весной, летом, осенью уже лет… двенадцать-тринадцать, и не дай Бог, придется его покинуть.
– А что, возможно такое?
Она о чем-то подумала. Неожиданно показала рукой вниз, на уходящую к морю дорогу:
– Вы здесь бывали?
– Здесь мы тренируемся, бегаем.
– Спустимся? Слушаю я вас с удовольствием. Может быть, как человека свежего, приезжего. У вас какой-то жгучий интерес к Сахалину, к Александровску… А еще, мне кажется, что вы здесь – человек временный…
Не возражал, нет. Ведь приехал на два или три года. И вернется в Уфу или Тюмень, домой. Работать, заниматься боксом. Учиться по возможности…
– Да и здесь можно учиться, – она возразила. – Есть учительский институт, в Южно-Сахалинске, почти дома. – Неожиданно она переменила тему: – Вот столько мы с вами знакомы, а для меня вы какой-то загадочный.
– Вы молодая, вам все кажется загадочным.
– Так я молодая, а вы старый? Да?
– Двадцать первый год мне… Впрочем, ты мне кажешься девочкой, ничего в жизни не испытавшей.
– Поеду в Южный, буду учиться, узнаю жизнь. Много событий пройдет за эти два года. Вас здесь уж не будет, конечно…
– А вот и ошибаешься! – он загорелся полемикой. – Не уезжаю я, Верочка, с Сахалина. Перевожусь в Южный!
Она притихла, затаилась. Смотрела снизу вверх с долинкой каприза. Хотелось услышать продолжение к сказанному, а он, как бревно бесчувственное: ни слова больше!
Возвращались к подъему в гору, к Рыбному городку.
– Там и договорим. – Снова он взял ее руку.
– О том, что меня переводят в Южно-Сахалинск – никому ни-ни.
– А что, это секрет? – Улыбнулась, рассмеялась.
– Руководство училища знает, другим пока ни к чему.
– Как это интересно! – по-детски воскликнула.
Опять вернулись к городу. В избах зажигались огни. Заводились и песни. В разных концах города, к наступлению ли сумерек, в тон ли загулявшим сахалинцам, наростал собачий лай. Верочка улыбнулась:
– Хорошо у нас в Александровске: спирт есть – поют и пляшут.
Проходили освещенную одной лишь лампочкой контору училища. Там, с левой стороны, за кабинетом директора, окно молодых специалистов – Георгия Цаплина и Олега Сибирцева. В их комнатке горел свет. Значит, Гоша дома, читает какую-то книжку. Прошли рядом, миновали ворота, остановились у приоткрытых дверей клуба, откуда неслась бойкая музыка. Вышедшие покурить ребята заметили Олега – горящие папиросы спрятали в рукава. «Ах, черти, сожгут ведь!» – он покачал головой.
– В клуб мне не хочется, – Верочка взяла Олега под руку.
На улицу Чехова не спускались, шли по возвышенности Рыбного городка.
– Расскажите что-нибудь о себе. Где родились, учились, о чем мечтаете? Ничегошеньки-то я не знаю.
– Биографию?
– Не то, что… Ну, все-таки… Как стали такой вот?..
– Какой?
– Сильный и это… Представительный!
– Родился в Тюмени, по счету пятым. И не последним. Младший братишка – Толик. Сестра – чуть постарше меня. И три старших брата. Часто переезжали с места на место, в семье всегда чего-нибудь не хватало. Новую одежду мне почти не покупали: донашивал за старшими. Хотел учиться, а тут – война, Из восьмого ушел на завод, потом поступил в железнодорожное училище, на государственное содержание. Было и холодно, и голодно. Ходили на занятия в телогрейках, в ботинках, в мастерские, в столовую. На улице больше сорока градусов, да с ветром… Летом, вскоре после Победы, нас, пятерых, вызвали из мастерских. Направили учиться в Уфу, в железнодорожный техникум трудовых резервов. Тоже на государственное содержание… После техникума – сюда направили.
– А боксу где обучались?
– Сперва в секции техникума, потом – в спортивной школе. Выступал, был послан на большие соревнования, в Пятигорск. Там оставили на сборы тренеров. Вел сборы опытный педагог, заслуженный мастер спорта Борис Семенович Денисов. Ух, талантище! Тогда ему исполнилось семьдесят лет. Он только перенес инсульт. Знаешь что это такое?
– Слышала.
– Ну, вот. А с таким энтузиазмом занимался с нами! Я чем-то ему понравился, много уделял мне внимания… – Олег прервал себя, обернулся: – Имеются еще вопросы?
– Много вопросов. Была у вас в Уфе, ну, девушка любимая?
– Ух, ты! – Посмотрел он на ее настороженные восточные глаза, перевел взгляд вдаль, задумался. Помолчал.
– Она любила вас? Тебя любила? – нарушила молчание.
– Не знаю. Я любил. И сейчас люблю, – тихо прибавил.
Несмотря на долетающие из города песни и лай собак, кажется, установилась вдруг пронзительная тишина. Она не выдержала.
– Когда вас переведут в Южный?
– История долгая. – Он вздохнул. – Подведу итоги учебного года, съезжу в отпуск. Оттуда сразу – в Южный. Сюда приеду в командировку: заберу вещи, книги и – прощай, Александровск!
– А воспитанники, боксеры? Их бросите?
– Спросила бы что-нибудь полегче. Не с собой же брать. Жалко, конечно… Наберу новых пареньков, сам буду выступать. Мои годы еще не ушли, правда?
Кивнула.
– А я приду на ваши выступления, буду болеть, переживать. За тебя, Олег Иванович.
– Если не улетишь в Хабаровск. Там пединститут, туда собиралась.
– Ну, нет, скорее в Южный – куда вы, туда и я. А потом уж в Хабаровск. Сразу на третий курс. И мама согласна: через два года, говорит, повзрослею, – тогда можно и на материк. А сейчас… Поступить бы.
– Училась хорошо – поступишь.
Остановились возле строящегося двухэтажного дома, возле очередного спуска к Александровску. Глядя на возводимое сооружение, Олег рассудил:
– Вид-то выбрали не на море, а на город – тут веселей. И строятся! И собираются жить! О материке не помышляют.
– О материке и я как-то не очень…
– У тебя здесь папа, мама. И сестренка Алена, старшая. Учится в Хабаровске.
– А папа где работает?
Вера не пошевелила бровью. Он повторил вопрос.
– В командировке. В длительной, – сказала, как отрезала.
– Но кто-то же послал его в командировку?
– Не знаю, военный он. Приезжает – ни о чем не рассказывает, только шутит.
Олег задумался: что это значит?
– Маму-то я видел. Красивая. Ты, должно быть, в нее удалась?
– Скорей в папу. Он у нас симпатичный.
Вернулись к клубу, к крутому спуску на улицу Чехова.
Двери в клубе приоткрыты, играет баян. Парни выходят освежиться. Верочка завернула к спуску.
– Давайте лучше в город: погуляем в парке, там светло, весело, потом вы меня проводите. Проводишь ведь?
– Да, Верочка, да!
На Александровск опустилась звездная ночь, на востоке, над городскими окраинами светит зеркальная луна. Издали доносятся голоса и песни горожан с вплетающимся в них собачьим лаем. Прохожих на улицах, как всегда в это время, немного: заняты ли люди домашним делом, подступила ли пора ужина.
Доносится из парка музыка и осколки девичьего смеха. Держат направление туда, откуда долетают эти живые звуки. Держась за руку, Верочка звенит, смеется, ей весело. А Олег, вспомнив об Уфе, о Тюмени, об отце и матери, о сестре и братишке Толике, о Леночке, думает что-то свое, не очень легкое. В чем еще надо разбираться да разбираться…
40. Долгожданная встреча
В Хабаровск он летел самолетом, купил билет на поезд. Ехал и смотрел в окно, считал следующие в обратном порядке станции. Много их, так много, и медленно чередовались они до самой Уфы!
Леночке он дал телеграмму. Как она воспримет известие, что он едет? Придет ли встречать к поезду? Конечно, конечно же, как может быть иначе? Но какой она стала после Москвы? Какой станет, в отличие от него, живущего на далекой окраине огромной страны, в окружении не знакомых ей людей? Да, оба они стали другими, не похожими. Как встретятся? Возобновятся ли старая дружба, тяга друг к другу? Привычно смотрел он в окно. Смотреть в окно, кажется, стало образом его жизни – ведь вся нескончаемая Сибирь прошла перед окнами, теперь уж оставалось совсем немного. Справа, где должна появиться река Белая, проплывали резервуары с нефтью, мазутом, мелькали переезды с пестрыми шлагбаумами, тянулась рядом проселочная дорога с неторопливыми повозками, с редкими грузовыми машинами. Черниковку, где шили им кителя и брюки, уже миновали. И вот она, река Белая, излучиной приближающаяся к железной дороге. Слева вырастало обросшее лесом взгорье. Подступали нависавшие над дорогой скалы. Слева же мелькнул переезд – начинается видимая часть города. Дальше – растянувшийся на полкилометра паровозоремонтный завод, куда с группой паровозников ходили на практику. Но вот надвигается и станция Уфа. Проводница с флажком уже стоит в открытой двери. Олег рядом, причесывает пятерней волосы, берет чемодан. Поезд сбавляет скорость, еще сбавляет. И останавливается. Проводница поднимает фартук – выходи, кто приехал!
На улице разноголосый гвалт. Перрон, как всегда, полон народу, шевелится, шумит, смеется и восклицает на разные голоса. Из недр его появляются спешащие к подножке вагона две девушки. Две, обе! Вместе с Верой – его Леночка, ура!
Олег больше никого не видит, отставив чемодан, протягивает руки. К груди его она припадает, всхлипывает. Русые ее волосы шевелит ветер, она поднимает голову:
– Как тебя долго не было! – Прелестные, мокрые от слез глаза ее останавливаются на нем. – Соскучилась, изболелась, – шевелит губами. – А ведь еще год, целый год!
– Переживем, не расстраивайся, – он шепчет.
С другой стороны ее подружка Вера:
– Тебе, Олег, помочь? Дай чемодан.
– Не надо, справлюсь сам.
В автобусе Вера отстала от них, потерялась – не обиделась ли? Теперь они глядят друг на друга – не наглядятся, беспричинно улыбаются. Вперебой вспоминают детали прошлогодних прогулок: как стоя, например, под луной на покачивающемся подвесном мосту через овраг читали друг другу стихи, рассказывали занятные истории. Вспоминали и смеялись, смеялись.
– Мне, вообще-то, надо бы в общежитие! К ребятам, – от встрепенулся. – Поди, кто-нибудь остался на лето…
– Какое еще общежитие! Дома тебя ожидают папа, мама, Санька. И я сколько ждала!..
– Ну, успокойся. Я ведь на всякий случай.
– Да шибко-то я не расстраиваюсь. Только никакого случая не будет.
Прошли мимо общежития железнодорожного техникума, миновали разрушенную церковь, по переулку вышли к овражку с дурно пахнущей речкой Сутолокой. Поднялись в горку. Вот знакомые дворы. Этот Верин, а вот Леночкин! Загремела цепь – подбежала собака. Стала скулить. Леночка заговорила – сразу успокоился, ждет. Олега Джульбарс узнал, но ласки не удостоил. К Леночке ткнулся в колени.
– Джуличка ты мой хороший.
Санька вылетел, расставил руки – Олег его подхватил, закружил. Отец Петр Игнатьевич и Леночкина мама вышли на крыльцо, поздоровались, сказали: «С приездом!»– и проводили в дом.
Стол, как и прежде, стоял в середине большой горницы, был накрыт, похоже, ждали гостей. Олег разделся, умылся, с улыбкой поглядев на Леночку, приобнял ее.
– Ну, что, граждане, – хозяин провозгласил, – давайте за стол. С дороги оно будет как раз.
Все шевелились, Олегу было указано место, он, садясь, вспоминал детали случившегося в дороге, в его рассказе они казались смешными, Леночка укатывалась от смеха.
– Ну, с приездом, молодой человек, Олег Иванович. Давайте выпьем за твой приезд, за возвращение.
Не сразу, но предложение хозяина, было одобрено. Выпили. В ход шла холодная закуска: селёдка, зелень. И начинались разговоры.
– Ну как, Олег, пролетел твой первый год службы? Понравился тебе Сахалин?
– Не заметил, как он пролетел. Работа, спорт, люди вокруг. Люди такие же, как здесь. Только пьют побольше.
– Деньги есть – и пьют, – вставил Петр Игнатьевич.
– Зима там, – продолжал Олег, – не так сурова. На юге вообще тепло. Снегу, правда, выпадает много.
– Вот как! И на юге, и на севере бывал?
– На Крайнем Севере, в Охе, нет, не бывал. А на юге часто. Работал-то я в середине острова, в Александровске. Часто бывал и в Южно-Сахалинске.
– Костюмчик, вижу, приобрел, – хозяин кивнул на вешалку, где висел пиджак. – Значит, в магазинах там все есть.
– Есть. На Сахалине все есть.
– Ну-ка, ну-ка, – вступила в разговор Ленина мама, трогая костюм. – Сшит как хорошо!
– В мастерской заказывал.
– Дорогой, поди, материал-то?
– Даже не знаю, Наталья Федоровна. Это мне сделали подарок. Премия будто бы.
– Да-а? У-у! – одобрила Ленина мама.
Леночка рассматривала Олега красивыми глазами. В них созревал вопрос: за что? На немой ее вопрос Олег отвечал:
– За подготовку юношеской команды боксеров. За успешное выступление.
И стал глядеть в одну какую-то точку на полном яствами столе. Испытывал неловкость: пришлось хвастать… И потихоньку нанизывал на вилку на резанные огурцы, помидоры. Ел, хрустел. Наталья Федоровна между тем принесла на блюде дымящиеся пельмени.
– Это вот настоящие, сибирские. Такие мы с Гошей ели во Владивостоке. Не наелись, правда, но взяли с нас – ого! Это, видать, за скрипку да за цыгана, который, не переставая, пел.
– Ну, давайте кушайте, пока горячие. И за Владивосток, где не наелись.
После обеда встал Олег, открыл чемодан, достал завернутый в бумагу сверток, протянул Леночке со словами: «Это тебе». Она не трогалась с места, держала руки по швам, только внимательно разглядывала, угадывала ли, что там такое.
– Крепдешин! – развернув, воскликнула. – Ну, придется идти в мастерскую. А? Ты не составишь мне компанию?
– Компанию, так компанию.
И стали собираться. Смотрели на часы, что-то доставали: сумочку, сеточку, по поводу чего-то советовались, над чем-то смеялись. Он видел, что она довольна. Как же, составит ей компанию. Идти рядом, внимать друг другу, держаться за руки. Одним словом, быть вместе!
Да, в альбоме разглядывали модели платьев, советовались. Оказалось, он ничего не понимает в платьях: она выбрала модель по своему вкусу. Заказала, сняли с нее мерку.
На улице Сталина зашли в ювелирный, велел примерить кольцо. И купил.
На обратной дороге шли по знакомому подвесному мосту через овраг.
– Узнаешь? – спросила.
– Узнаю. Остановимся?
– Давай. Может, стихи вспомним.
– Сейчас? Но сейчас неудобно – вон люди идут.
Шли неторопливо, слегка, в такт колебаниям моста, покачивались. Опираясь на его руку, говорила, не торопясь, с паузами:
– Удивляюсь тебе, Олег: таким спортом занимаешься, боксом. Тренер даже… Отмечен премией, как лучший. Но в тебе не умирает любовь к поэзии. И тонкость отношений. И еще стеснительность!
Он помолчал, глядя в даль.
– Говорят, будет так. Любимые у всех на виду будут стихи читать и целоваться. Во мне же, должно быть, больше прошлого, чем будущего. О чем я, конечно, жалею.
– Дорогой мой… – Она сжала ему руку. – Не жалей. Останься таким, какой есть. И я перестану удивляться.
– И будешь любить?
– Да! Да! Люблю и не хочу тебя никуда отпускать!
– Но мы же должны, разъехаться должны. Еще на год, по крайней мере…
– Нет, я с тобой!
– А ты хорошо подумала?
– Лишь бы ты был рядом. Университет бросать мне жалко, да учиться можно и заочно. Когда вместе, все будет хорошо.
Он затаенно вздохнул.
– Ну теперь можно ехать на Сахалин. Осталось совсем немного.
– А что осталось?
– Совсем немного. Мелочь.
– А именно?
– Сходить в ЗАГС, расписаться.
– Ух ты! – вспыхнула, опустила глаза. И подняла их опять. – А что? Или слабо?
…Через две недели, после заезда в Тюмень, к его родственникам, они, как муж и жена, возвращались на остров Сахалин.
