Текст книги "Курс 1. Октябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 30 страниц)

27 октября. Оранжерея Маркатиса

Вечерние сумерки мягко окрашивали стеклянные купола Императорской оранжереи в оттенки сизого и лилового. Воздух внутри был густым, влажным и тяжёлым от тысяч цветущих ароматов – сладких, пряных, пьянящих. Под высокими сводами, увитыми лианами, царил полумрак, нарушаемый лишь мягким свечением магических шаров, похожих на застывшие светлячки. В секторе «Сад Лунных Орхидей» было тише всего. Призрачно-белые, почти прозрачные цветы испускали едва уловимый серебристый свет, отбрасывая причудливые тени на песчаные дорожки. Здесь пахло нежностью, холодной красотой и тайной.

И на фоне этой холодной красоты, у небольшого мраморного фонтанчика, стояла она. Мария. Вопреки моим ожиданиям увидеть её в строгом костюме, на ней было вечернее платье. Не пышное бальное, а нежное, из слоёв струящегося светло-сиреневого шифона, которое мягко обволакивало её стройную фигуру, оставляя открытыми плечи и ключицы. Её обычно идеально убранные алые волосы сегодня были распущены. Они спадали тяжёлыми, огненными волнами почти до талии, и лишь с одной стороны небольшая прядь была закреплена изящной серебряной заколкой в виде снежинки. Она выглядела потрясающе. И абсолютно не похоже на себя – не неприступной принцессой, а… девушкой. Очень взволнованной девушкой.

– Привет, – буркнул я, останавливаясь в паре метров от неё. Звук фонтана заглушал мои шаги.

Она вздрогнула и обернулась. Её светло-синие глаза, обычно такие ледяные, сейчас были огромными и полными тревоги.

– А вот и ты, – выдохнула она, и её голос прозвучал не властно, а почти робко.

Она сделала нерешительный шаг вперёд, будто порываясь подбежать, но тут же резко остановилась, сцепив руки перед собой. Её пальцы теребили складки платья. Она явно боролась с собой, с каким-то внутренним запретом. Вся её осанка кричала о желании сократить дистанцию и о смертельном страхе это сделать.

– Что случилось? – спросил я, оглядевшись. Оранжерея казалась пустой, но кто знал. – Что за официальное письмо с печатями? Империи что-то угрожает? – последний вопрос я задал уже шёпотом.

– Нет, – быстро, почти виновато ответила она, опустив глаза. – Не в этом дело.

Она замолчала, и я видел, как краска заливает её щёки, шею, даже кончики ушей. Это было не смущение от того поцелуя. Это было что-то глубже, серьёзнее.

– А что тогда? – настаивал я, чувствуя, как нарастает раздражение, смешанное с непонятной тревогой. – Мария, я устал от игр. От твоих, от Кейси, от всех. Говори прямо.

Я сделал шаг вперёд, затем ещё один, сокращая расстояние между нами. Она не отступила, лишь подняла на меня взгляд. В её глазах плескалась настоящая буря – страх, надежда, стыд и какая-то отчаянная решимость.

– Нам пора быть вместе, – произнесла Мария, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не робость, а что-то вроде испуганной решимости.

– Чего? – я не поверил своим ушам.

– Нам пора быть парой, – повторила она уже твёрже, подняв подбородок. В её глазах загорелся знакомый огонь – не страсти, а воли. Воли, загнанной в угол.

– Нет, – отрезал я, разворачиваясь к выходу. В голове гудело от усталости и бешенства. – Если это всё, что ты хотела сказать, то у меня есть дела поважнее.

– Роберт! – её шаги быстро застучали по каменной дорожке. Она догнала меня и вцепилась в руку, её пальцы были холодными и цепкими. – Это не просьба! – её голос сорвался на высокую, отчаянную ноту. – Хватит от меня бегать!

Я резко выдернул руку.

– Я не бегаю от тебя, Мария! Я тебе уже всё сказал. Чёрт возьми, я давал тебе понять каждый раз! Мы не будем вместе. Никогда.

– Нет! Это невозможно! – она почти крикнула, и в её голосе зазвучала паника. – Бумаги между нашими домами, обещания, договоры…

– Да мне плевать на пыльные бумаги, которые наши предки понаподписывали! – взорвался я. – Я не хочу и не буду. У меня есть девушка, и…

– Тогда мы объявим войну Бладам! – выпалила она, и её слова повисли в пьянящем воздухе оранжереи, как ядовитый запах. – Все великие дома встанут за Императора. Даже Дарквуды. Особенно Дарквуды. Ты хочешь этого? Чтобы из-за твоего упрямства лилась кровь?

Холодная ярость, медленно кипевшая во мне весь день, наконец вырвалась наружу. Я шагнул к ней так близко, что она отпрянула.

– Ты мне угрожаешь? – спросил я тихо, и мой голос прозвучал опаснее любого крика.

– Нет, что ты! – она ахнула, и её надменность мгновенно испарилась, сменившись испугом. Она снова схватила меня за руку, уже нежно. – Я… я люблю тебя, Роберт.

– Маша, это не любовь! – я не сдержался, называя её так, как называл когда-то в самые редкие моменты простоты между нами.

– А что же тогда⁈ – её голос снова взвизгнул от обиды и боли.

– Амбиции! – выдохнул я, глядя прямо в её полные слёз глаза. – И эгоизм, которым тебя пропитали с пелёнок. Ты не можешь смириться, что что-то может не достаться тебе по праву рождения. Даже человек.

Щёлкающий звук пощёчины прозвучал в тишине оранжереи неожиданно громко. Удар был не сильным, но оскорбительным. По моей щеке разлилось жжение.

– Вы забываетесь, с кем разговариваете, барон, – прошипела она, но в её глазах уже читался ужас от содеянного.

Я медленно повернул к ней лицо, не поднимая руки к щеке.

– А Вы забываете, принцесса, что наше нынешнее… общение, – я с презрением окинул взглядом её разгорячённое лицо и свою, наверное, краснеющую щёку, – окончательно стирает все рамки Вашего драгоценного аристократического этикета.

Она замерла. Гнев сошёл с её лица, оставив лишь бледность и растерянность. Она опустила глаза.

– Да, – прошептала она. – Ты прав. Больно было? Прости.

– Нормально, – буркнул я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя лишь горькую усталость.

Она осторожно, почти робко протянула руку и ладонью коснулась моей щеки – той самой, которую только что ударила. Её прикосновение было прохладным и дрожащим. Она нежно провела пальцами по коже, будто пытаясь стереть след своей вспышки, её взгляд был полон мучительного раскаяния и той самой, настоящей, неуклюжей боли, которую она не умела выразить словами. Но даже в этом жесте была та же собственническая нежность, что и в её угрозах. Она не отпускала. Она просто меняла тактику.

– Мы можем попробовать, – ласково, почти умоляюще прошептала Мария, не отпуская мою руку. Её пальцы гладили мою ладонь. – Если тебе не понравится, если будет неловко… я откажусь. Откажусь от идеи быть вместе. Обещаю.

– Ну что за упрямство, – устало пробормотал я, пытаясь освободиться, но она держала цепко.

– Роберт, – протянула она, и в её голосе звучало настоящее бессилие, смешанное с гордостью, которая не позволяла ей просто сдаться. – Я же прошу. Принцесса просит тебя! Мне, что, на колени встать?

– Было бы забавно, но не стоит унижать императорское достоинство, – сухо парировал я.

– Может… – она запнулась, её щёки вспыхнули. – Может, так… обычно в книгах так и начинают… пылать чувства…

И прежде чем я успел что-либо сказать или отстраниться, она резко потянула меня к себе и прижала свои губы к моим. Поцелуй был резким, неумелым, но… её губы были мягкими и сладкими. Чертовски сладкими. Она использовала какой-то блеск или помаду с фруктовым, дурманящим вкусом. Стерва подготовилась. Мой разум на секунду отключился, захваченный этой внезапной атакой на чувства. Но всего через три секунды я собрался с мыслями и резко отстранился, оттолкнув её.

– Не думаю, что мы… – начал я, переводя дыхание и отворачиваясь, чтобы собраться с мыслями.

И в этот момент я увидел её.

В дальнем углу оранжереи, в тени гигантского папоротника, стояла Лана. Она не двигалась. Её алые глаза были широко раскрыты, и в них читался не просто шок, а настоящий, животный ужас. Это был взгляд человека, увидевшего самый страшный кошмар из всех возможных – не монстра, а предательство. Её губы беззвучно дрогнули. Затем, не издав ни звука, она резко развернулась и убежала, её лёгкие шаги быстро затихли в лабиринте растений.

Я сглотнул ком горечи и злости.

– Ну спасибо, – буркнул я в сторону Марии, чувствуя, как всё внутри закипает.

– Это… это поставит точку, – сказала Мария, но в её голосе уже не было уверенности, только виноватая настойчивость. – Отпусти её уже. И…

– Иди на хуй, Мария, – сказал спокойно, без повышения голоса, но с такой ледяной чёткостью, что она физически отпрянула.

– Да как… ты… – она захлебнулась воздухом, её лицо побелело от шока и обиды. – Это… слишком грубо.

Я уже развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, по направлению к тому месту, где исчезла Лана. Но Мария, словно одержимая, снова настигла меня и вцепилась в рукав.

– Я пройду курсы! – выпалила она, и в её голосе звучала отчаянная, абсурдная решимость. – По ублажению! Я научусь! И тебе будет всегда хорошо, я обещаю!

Я остановился и медленно повернулся к ней. Взгляд мой, наверное, был пустым от усталости и презрения.

– Что ты несешь, Маш? – тихо спросил я, выдергивая рукав из её пальцев. – Если хочешь сделать хоть что-то положительное, то лучше пойди и объясни Лане, что тут только что произошло. Всё, что угодно, но объясни. А потом оставь меня в покое. Всё. Давай.

Не дожидаясь ответа, я зашагал прочь, оставив её одну среди благоухающих, холодных орхидей.

Мария осталась стоять у фонтана, сжимая в кулаках складки своего красивого платья. Когда звук моих шагов окончательно затих, она с силой ткнула ногой в каменную плитку.

– Упрямый козёл! – выдохнула она в пустоту, и её голос дрожал от обиды и досады. – Так и знала, что в интернете пишут чушь! «Блеск для соблазнения», «инициатива в романтической обстановке»… Для чего я вообще красилась и наряжалась целый день⁈

Она тяжело вздохнула, её плечи поникли. Всё её королевское величие в этот момент выглядело как детская игра, которая провалилась. С ещё более надутыми щеками и блеском невысохших слёз на ресницах, она развернулась и пошла прочь из оранжереи, потерпев очередное, сокрушительное поражение в войне за сердце того, кто её сердца не хотел.

27 октября. Завершение дня

План развалился почти сразу, когда мы собрались для поиска Громира. Лана молча взяла за руку Таню и потянула её в сторону библиотечного крыла, даже не глядя в мою сторону. Та разделяющая нас стена из ледяного молчания снова воздвиглась, ещё выше и неприступнее. Мы с Зигги переглянулись – что поделаешь – и отправились в противоположном направлении, к спортивному комплексу и дальним лабораторным корпусам.

Поиски превратились в унылый, методичный кошмар. Мы проверили все возможные и невозможные места: заброшенные чердаки над аудиториями, подвалы под кухнями, где пахло квашеной капустой и старым страх, даже запутанную сеть вентиляционных ходов, куда Зигги совал свою голову со светящимся шаром, надеясь увидеть хоть что-то. Ничего. Ни звука, ни намёка, ни обрывка ткани от формы. Академия, обычно такая живая и шумная даже ночью, казалась вымершей и безразличной к нашей потере. Тишина в коридорах была зловещей, и каждый скрип двери или далёкий шаг заставлял нас вздрагивать.

Часы пролетели незаметно, сменившись глубокой, холодной ночью. Мы уже не надеялись, просто механически продолжали, потому что остановиться означало признать поражение. Ноги ныли, глаза слипались. Мы стояли на одном из пустынных мостиков между корпусами, глядя на тёмные окна спящей академии, и Зигги нарушил тягостное молчание, которое длилось уже добрый час.

– Слушай, Роб… У вас с Ланой всё… нормально? – он спросил негромко, не глядя на меня, а уставившись в тёмную бездну двора. – Я видел её сегодня вечером, перед тем как мы собрались. Она… она плакала. Сидела у фонтана у восточного крыла. Просто сидела и плакала. И выглядела… пустой.

Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает новой, тяжёлой волной. Всё внутри сжалось от боли, вины и бессильной ярости – на себя, на Марию, на Евлену, на весь этот безумный мир.

– Честно? – мой голос прозвучал хрипло и устало. – Я сам уже не знаю, Зиг. Совсем не знаю. Что «нормально» и есть ли у нас сейчас хоть что-то общее, кроме этой… забей.

Я облокотился на холодный камень парапета. Где-то в одном из этих тёмных окон, может быть, была она. Или то, что от неё осталось. А мы тут искали одного потерянного друга, сами окончательно потеряв друг друга.

28 октября. 🗡️

Весь следующий день прошёл в тяжёлой, ватной дымке. Ночная вылазка, закончившаяся ничем и едва не закончившаяся поимкой дежурным патрулём, вытянула последние силы. На занятиях мы с Зигги буквально клевали носами, а профессора бросали на нас неодобрительные взгляды. Магия, обычно отзывавшаяся внутри живым, пусть и слабым, током, сегодня казалась спящим углём – тлёным и безжизненным. Я механически записывал руны, чувствуя, как буквы расплываются перед глазами.

После пар я по инерции побрёл в Питомник, но на пороге меня остановил Мартин. Его обычно добродушное лицо было серьёзным, а глаза беспокойными.

– Сегодня не надо, Роберт, – сказал он тихо, но твёрдо, перекрывая собой дверь. – Не к добру. Все твари… на взводе. Чуют что-то в эфире, чего я не могу уловить. Дёргаются, шипят на пустое пространство, отказываются от еды. Даже медведь забился в самый дальний угол и рычит. Лишнее присутствие, особенно… – он запнулся, тщательно подбирая слова, – особенно чужеродное, может спровоцировать их. Лучше не тревожить.

Он не сказал прямо, что это «чужеродное» – я. Но это висело в воздухе. Я лишь кивнул, слишком уставший, чтобы спорить или интересоваться, как же моё присутствие связано с их состоянием. Да и желания возиться с существами, которые смотрели на меня как на призрак или предзнаменование, не было никакого.

А потом была она. Лана.

Если вчера она была моей безмолвной тенью, цепким хвостиком, то сегодня превратилась в призрака, мастерски избегающего встречи. Она не просто игнорировала меня – она растворялась. Стоило мне появиться в конце коридора, как её силуэт моментально скрывался за поворотом. На лекциях она садилась так, чтобы между нами была минимум дюжина человек. В столовой, когда я с подносом направился к нашему привычному столу, она вскочила, даже не прикоснувшись к еде, бросила на меня один-единственный взгляд – пустой, отстранённый и бесконечно далёкий – и быстро вышла, оставив полную тарелку.

Зигги, видя моё состояние, пытался утешить, похлопывая по плечу:

– Всё наладится, Роб. Дай ей время. Она в шоке, ей нужно переварить…

Его слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Таня же просто молчала. Сидела, смотрела в окно или на свои руки, и её молчание было красноречивее любых обвинений. В нём читалось понимание, смешанное с осуждением, и холодный вопрос: «И что ты теперь будешь делать?»

И я принял решение. Не сгоряча, не в порыве ярости. Это было холодное, тихое, выстраданное решение, созревшее в бессонную ночь среди пустых коридоров и отравленное сегодняшним ледяным бегством той, которая была мне дорога.

Они думали, что играют в свои игры. Императорская фамилия с её пыльными договорами и угрозами войны. Евлена со своей изощрённой местью. Даже Кейси со своими интригами. Они думали, что я – пешка на их доске, мальчик, которого можно прижать обстоятельствами, разменять или сломать.

Они ошибались.

Если система, призванная защищать, позволяет одним калечить души, а другим – торговать чувствами и судьбами под угрозой кровопролития, то такая система не имеет права существовать. Если стены этой академии, этого мира, видят предательство и называют его политической необходимостью, то эти стены нужно расшатать до основания.

Я пойду против Императорской семьи. Не по-детски, не с криками и вспышками магии. Я сделаю это тихо, хитро и неумолимо. Я найду рычаги. Воспользуюсь их же правилами. Раскопаю грязь, которая есть под позолотой любого трона. Я обращу против них их же оружие – договоры, связи, долги. Возможно, мне придётся вступить в ту самую игру, которую я так презирал. Возможно, мне придётся стать тем, кого они боятся больше всего, – не бунтарём, а холодным, расчётливым разрушителем изнутри.

И начну я с малого.

29 октября. 🕸️

От занятий меня освободили с той же безоговорочной эффективностью, с которой Кейси фон Эклипс делала всё. Я не присутствовал при разговоре, но результат был налицо: утром ко мне подошёл замдекана и, сверяясь с планшетом, сухо сообщил, что по просьбе студенческого совета и лично княжны Эклипс я назначен ответственным за подготовку Главного зала к празднику Осеннего Равноденствия. Все лекции и практикумы отменяются.

Всё, что происходило после, напоминало странный, монотонный сон. Я ходил по лестницам, таскал коробки с украшениями из запасников, расставлял вдоль стен тыквы с мерцающими внутри голубоватыми огоньками – не свечами, а застывшими шариками холодного пламени. Воздух постепенно пропитывался запахом специй, сушёных ягод и старого дерева. Я действовал механически, погружённый в свои мрачные планы, а праздничная суета вокруг казалась нелепым карнавалом на краю пропасти.

Именно в этот момент ко мне подошла она. Я не сразу даже понял, кто это.

– Держи, Роберт. Её нужно повесить на центральную люстру.

Голос был тихим, почти застенчивым. Я обернулся и увидел розовые волосы, собранные в два небрежных пучка, и большие, чуть раскосые зелёные глаза, смотревшие на меня с робкой решимостью. Графиня Изабелла фон Шарлаттен. Моя фанатка из клуба, та самая, что когда-то восторженно смотрела на меня на вечеринке клуба, а потом стёрлась из памяти под грузом более острых проблем – Ланы, исчезновений, войн.

В её вытянутых руках была летучая мышь. Большая, бархатная, цвета ночного неба, с блестящими бусинами-глазами. Она была игрушечной, но магия оживляла её: при малейшем движении воздуха её перепончатые крылья мелко и жутковато подрагивали, а крошечный магический кристалл, вшитый в брюшко, излучал слабые, пульсирующие всполохи.

– Да, спасибо, – пробормотал я, отрываясь от своих мыслей, и взял игрушку.

В тот момент, когда я взял её, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Её рука была удивительно тёплой, почти горячей на фоне общего осеннего холода в зале. Изабелла вздрогнула, будто от лёгкого удара током, и мгновенно отдернула ладонь, спрятав её за спину. По её щекам, под легчайшим слоем пудры, разлился яркий, чистый румянец, доходящий до самых мочек ушей. Она опустила взгляд, уставившись на собственные ботинки, и её ресницы, нежно-пепельного цвета, задрожали.

– Не за что, – выдохнула она так тихо, что слова почти потерялись в общем гомоне зала. Она простояла так ещё секунду, словно парализованная внезапной неловкостью, затем резко кивнула и почти побежала прочь, смешавшись с группой девушек, развешивавших паутину из серебристых нитей.

Я остался стоять с бархатной мышью в руках, чувствуя на пальцах остаточное, призрачное тепло её прикосновения. Это был крошечный, нелепый эпизод в море хаоса – но почему-то именно он на секунду вернул меня в реальность, напомнив, что вокруг, помимо интриг и угроз, всё ещё существуют простые, человеческие и такие хрупкие вещи. Я вздохнул, взглянул на высокую, сложную люстру и пошёл искать лестницу.

Весь день шёл своим чередом, монотонно и утомительно. Пока я натягивал гирлянды из сушёных стручков призрачного перца, личный коммуникатор в кармане брюк тихо завибрировал. Достал, глянул одним глазом. Неизвестный номер. Но сообщение было подписано.

От: Марии – твое будущей жены.

Я дам тебе время. Залечить свое сердце. Потом приходи.

А под текстом – вложение. Я машинально ткнул в него. На экране всплыла фотография. Кадр был снят со спины, в большом зеркале, судя по всему, в будуаре. Девушка стояла вполоборота, через плечо. Длинные алые волосы ниспадали на обнажённую, идеальную спину, тонкую талию. И ниже… Ниже были только алые кружевные трусики, обтягивавшие округлую, безупречную форму. Шёлк и кожа. Вызов, отправленный в холодном, расчётливом смс.

Внизу живота что-то дёрнулось, резко и непроизвольно. Кровь ударила в виски, а потом прилила куда ниже, заставив ткань брюк внезапно стать тесной. По телу пробежала волна жара, краткая, но невероятно интенсивная.

«Вот же сучка, – пронеслось в голове, гневное и оскорблённое. – Хватит играться со мной. Хватит дёргать за эти нитки».

Но глаза, предав разум, не отрывались от экрана. Они скользили по линии изгиба, ловили игру света на шёлке, цеплялись за каждую деталь этого откровенного, высокомерного послания. Она знала, что делает. Чёрт возьми, она всегда знала.

– Роберт, мне нужна твоя помощь.

Голос, тихий и писклявый, прозвучал прямо у плеча. Я вздрогнул так, будто меня хлестанули по спине, и чуть не выронил коммуникатор. Сердце бешено колотилось, смешивая гнев, возбуждение и испуг. На экране ещё пылало то проклятое изображение. Я судорожно нажал на кнопку блокировки, пряча его, будто улику, и обернулся.

Изабелла. Она стояла, теребя край своего свитера, её зелёные глаза были полны беспокойства – не из-за того, что подглядела, а просто потому, что отвлекла.

– Ах, да. Идём, – выдохнул я, голос звучал хрипло. Я сунул коммуникатор глубоко в карман, словно пытаясь засунуть туда и вспыхнувшую там реакцию тела, и навалившийся на плечи гнёт её игры.

Мы пошли в подсобку, где стояли коробки с тыквами. Последующие полчаса прошли в молчаливой, почти медитативной работе. Я таскал тяжёлые, прохладные тыквы, расставлял их по углам уютной комнаты, которую отвели под «чайную у котла». Изабелла указывала, куда ставить, её голос был тише шепота. Десять тыкв. Двадцать. Тридцать. Физическая усталость постепенно вытесняла жар в жилах, оставляя после себя лишь приятную тяжесть в мышцах и лёгкую испарину на спине.

Когда последняя тыква заняла своё место у камина, комната преобразилась. Тёплый свет, тыквы с голубоватым свечением, гирлянды. И кромешная тишина. Мы остались вдвоём. Я с облегчением плюхнулся на деревянную лавку у стены, слыша, как моё дыхание немного учащённое.

– Фух. Ну и денёк. Какая же академия огромная, – пробормотал я, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

Изабелла стояла посередине комнаты, оглядывая нашу работу. Она кивнула, её розовые хвостики колыхнулись.

– Да, – тихо согласилась она. – Надо ещё многое украсить.

Она говорила о гирляндах, о паутине, о летучих мышах. Но в тишине комнаты, пахнущей деревом и специями, эти слова повисли в воздухе чём-то большим. Как будто она говорила не только о празднике. Как будто и нам с ней, в этой внезапной, хрупкой тишине, тоже нужно было что-то «украсить» – найти слова, или просто молча посидеть, отдышаться от долгого, сложного дня.

Тишина в комнате стала густой, уютной и слегка напряженной. Я оглядел нашу работу – тыквы, гирлянды, – и спросил скорее для проформы:

– Мы тут хоть закончили?

– Да, – кивнула Изабелла, но не сделала движения, чтобы уйти. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и её зелёные глаза смотрели куда-то в сторону камина. – Но… может, останемся тут? Немного. Просто… посидим.

В её голосе была такая наивная, детская неуверенность, что я не смог отказать. К тому же, мысль ещё на несколько минут отдалиться от всей этой внешней каши с интригами и уколами эго казалась раем.

– Было бы неплохо, – сказал я с лёгкой, усталой улыбкой, откидываясь на спинку лавки.

Но Изабелла, видимо, поняла мои слова и улыбку совсем иначе. Вместо того чтобы сесть на противоположный конец, она робко, но решительно подошла и опустилась рядом, так близко, что её бедро коснулось моего. А потом, сделав, видимо, над собой невероятное усилие, она прижалась ко мне плечом, а голову осторожно опустила мне на плечо. От неё пахло ванилью, пылью с чердака и чем-то тёплым, чистым – как от только что выглаженного хлопка.

Я замер. Это было… мило. И чертовски опасно.

– С огнём играешь, – тихо произнёс я, глядя прямо перед собой на тыкву, чьё голубое «лицо» кривилось в усмешке.

– Ой, да что ты сделаешь, – прошептала она в ответ, и в её голосе вдруг прозвучала не робость, а какой-то вызов. Лёгкий, почти невесомый, но вызов.

Внутри что-то ёкнуло, а потом сорвалось с цепи. Всё, что копилось за эти дни – ярость, обида, унижение от Марии, боль от Ланы, беспомощность, – внезапно нашло выход в одном резком, необдуманном движении. Я развернулся, обхватил её за плечи и мягко, но решительно повалил на широкую деревянную лавку, оказавшись сверху. Наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Я чувствовал, как бушует во мне что-то тёмное и жаждущее, и как её тело подо мной замерло – не от страха, а от предвкушения.

– И это всё? – она улыбнулась, и её улыбка была уже совсем не робкой. В ней читался азарт. Вызов принят.

– Не провоцируй, – прошипел я, всё ещё пытаясь хоть как-то обуздать стихию внутри себя. Я сжал зубы, оттолкнулся от неё и сел на краю лавки, спиной к ней. Закрыл глаза, пытаясь перевести дух. Чёрт. Чёрт! Это не та, не та игра…

Но стоило мне, вздохнув, начать поворачиваться обратно, как картина переменилась кардинально. Изабелла уже сидела, и её свитер лежал на полу. На ней… розовый кружевной лифчик, аккуратно подчёркивающий небольшую, но совершенную грудь. Она смотрела на меня прямым, решительным взглядом, вся робость испарилась без следа.

– Ты не правильно меня поняла… – начал я, но голос звучал уже без прежней твёрдости.

– Заткнись уже, – грубо перебила она, и в её тихом голосе прозвучала такая железная воля, что я онемел. Её пальцы потянулись к моему ремню, ловко расстегнули пряжку, затем ширинку. Я не сопротивлялся. Не мог. Во мне бушевал хаос, а её действия были единственной ясной, простой и понятной вещью в этот момент. Она залезла рукой внутрь, её пальцы обхватили мой уже полностью напряжённый член, и она вытащила его наружу.

– Расслабься уже, – приказала она тем же тихим, но не допускающим возражений тоном.

И я расслабился. Потому что сил сопротивляться не было. Потому что терпеть уже не было сил. Потому что эта девушка, которую я почти забыл, оказалась здесь и сейчас, в тот самый момент, когда я был максимально уязвим, зол и жаждал хоть какого-то, самого простого, физического подтверждения того, что я ещё что-то могу контролировать. Хотя бы это.

Она наклонилась. Её розовые волосы скользнули по моему животу. Её губы, мягкие и влажные, обхватили меня. И я не остановил её. Я запрокинул голову на спинку лавки, глядя в тёмные деревянные балки потолка, и позволил волне нарастающего, животного удовольствия смыть на время всё остальное – боль, гнев, сложные планы. Здесь и сейчас была только она, её усердный, неумелый, но невероятно сладкий рот и стремительно нарастающее, простое освобождение.

Контроль, который я пытался удержать, лопнул. Тонкая нить сдерживания порвалась, и мной двинуло что-то более древнее и требовательное, чем разум. Моя рука сама потянулась к её затылку, пальцы вцепились в розовые пряди. Я не толкал её, но моё движение было твёрдым, неоспоримым, заставляя её голову опускаться ниже, принимать меня глубже. Член упёрся ей в горло.

Изабелла сдавленно кхыкнула, её тело напряглось, но она не отстранилась. Её руки упёрлись в мои бёдра, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы найти опору. Её глаза, полные слёз от рвотного рефлекса, смотрели на меня снизу вверх, и в них читалось не сопротивление, а полная, почти пугающая покорность. Это подстегнуло ещё сильнее.

Свободной рукой я потянулся к её спине. Пальцы нащупали застёжку лифчика. Лёгкий щелчок – и ткань ослабла. Я стянул его с неё, отбрасывая в сторону. Передо мной обнажилась её грудь – небольшая, аккуратная, с тёмно-розовыми, уже твёрдыми сосками.

Изабелла на мгновение замерла, затем резко, по-детски, попыталась прикрыть себя ладонью, её щёки пылали.

– Ты серьёзно? – процедил я, не ослабляя хватки в её волосах.

– Я стесняюсь, – пробормотала она сквозь член, и её голос прозвучал жалко и искренне.

– Девственница? – спросил я, уже почти зная ответ.

– Угу, – еле слышно кивнула она.

– Тогда сочувствую твоей попке, – грубо выдохнул я, и мои пальцы в её волосах снова направили её движение вниз.

– Нет! Только… – она попыталась протестовать, но я уже не слушал.

Я вынудил её взять меня ещё глубже, чувствуя, как её горло сжимается в спазме. Потом резко вытащил. Она откашлялась, захлёбываясь воздухом. Блестящие нити слюны тянулись от её опухших губ к моему члену, стекая по её подбородку. Она тяжело дышала, глаза блестели от непролитых слёз.

– Чуть не кончил. Давай. Я быстро. Разворачивайся, – приказал я, голос хриплый от возбуждения.

– Может, не надо? – снова попыталась выпросить пощады её дрожащая улыбка.

Я не стал тратить время на уговоры. Взяв её за плечи, я грубо развернул её ко мне спиной. Задрал её юбку. Колготки, тонкие и тёплые, я стянул до колен, а затем и совсем сбросил на пол. Кружевные трусики, влажные спереди, я приспустил ей до середины бёдер. Она не сопротивлялась, лишь вздрагивала от каждого прикосновения.

– Сама же захотела… – прошипел я, больше для себя, чем для неё.

– Давай уже, – выдохнула она, и в этом выдохе была капитуляция и остаток того самого вызова.

Я смочил пальцы её же слюной и провёл между её ягодиц, нащупав тугую, неготовую розетку. Смазки было катастрофически мало. Я приставил к ней свой член и, не церемонясь, начал вдавливаться.

– Медленнее! – вскрикнула она, её тело стало тетивой.

В ответ я шлёпнул её ладонью по обнажённой ягодице. Звук был громким и звонким в тишине комнаты.

– Ссс… скотина, – выдохнула она, но её протест был уже формальностью.

Я продолжил давить. Она была невероятно тесной, горячей и сопротивляющейся каждой клеткой. Я стиснул зубы, проклиная всё на свете, и одним резким, жестоким толчком вошёл до конца. Она вскрикнула – тихо, глухо, больше от шока, чем от боли.

А потом начал двигаться. Сначала медленно, чувствуя, как её внутренности судорожно обхватывают меня. Потом быстрее, яростнее, сбрасывая с себя все оковы. Лавка скрипела под нами в такт нашим движениям. Изабелла стонала – сначала от боли, потом в её стонах начало пробиваться что-то иное, влажное и прерывистое. Она сама начала двигать бёдрами навстречу, её ногти впились в дерево лавки.

Я не смог долго сдерживаться. Всё, что копилось – злость, отчаяние, горечь, – нашло выход в этом грубом, животном акте. Волна накатила внезапно и сокрушительно. Я глухо застонал, вжался в неё, вонзившись как можно глубже, и выплеснул в её упругую попку всё своё семя, конвульсивно содрогаясь. Мир на несколько секунд сузился до тёмной, влажной теплоты и хриплого, совпавшего с моим, стона Изабеллы.

Потом наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым, неровным дыханием.

Изабелла медленно, осторожно выскользнула из-под меня. На её лице была странная смесь – физического облегчения, смущения и чего-то ещё, что я не сразу смог определить. Она присела на корточки передо мной, её глаза, влажные и огромные, поднялись навстречу моему взгляду.