Текст книги "Курс 1. Октябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

25 октября. 23:00

Выход из склепа стал для меня не возвращением, а переходом в другую реальность. Воздух в подземном зале, ещё недавно наполненный напряжённым ожиданием, теперь был ледяным и враждебным. Родственники Бладов не приближались. Они отворачивались при моём появлении, отходили в сторону, их шёпот затихал, а алые глаза, скользнув по мне, устремлялись в пол или в потолок. Я стал невидимым в худшем смысле – меня видели, но предпочитали делать вид, что не замечают. Каин и вовсе смотрел сквозь меня, его лицо было каменной маской, за которой бушевала буря. Ни слова упрёка, ни вопроса – только тяжелое, гробовое молчание.

Лана ушла за каменную дверь. Минуты тянулись в часы. Суета в зале сначала была приглушённой, затем нарастала: перешёптывания стали громче, движения – резче, в глазах мелькала паника. Что-то пошло не по плану. Их древний механизм дал сбой, и виновником, в их глазах, был я.

Когда дверь наконец открылась, и вышла Лана, по залу прокатился вздох – не облегчения, а нового, леденящего изумления. Она вышла не той. Её осанка, всегда такая гордая и немного развязная, стала неестественно прямой, почти церемонной. Походка – плавной, размеренной, без привычного стремительного напора. Лицо… на нём застыла слабая, безупречно вежливая улыбка, но глаза были пустыми, как отполированные алые камни. Она выглядела так, будто её перезагрузили и вставили на старую карту памяти новую, чужую программу.

Каин, не глядя ни на кого, резко двинулся к склепу, бросив на ходу: «Всем разойтись. Совет окончен». В его голосе звучал приказ, не терпящий возражений. Толпа начала медленно, неохотно расходиться, бросая на меня и на Лану последние, полные непонимания взгляды.

Мы остались вдвоём в опустевшем, холодном зале. И тут Лана повернулась ко мне. Её движение было плавным, как у манекена.

– Пойдём, – сказала она мягко, без привычных дерзких интонаций. Её пальцы нашли мою руку и обвили её – не цепко и страстно, а с какой-то почтительной, бережной осторожностью.

Всю дорогу до её комнаты она держала меня за руку, не отпуская ни на секунду. Её взгляд не отрывался от моего лица, и в нём светилось нечто новое – не страсть, не ярость, не привычная ей азартная искорка, а… обожание. Слепое, почти религиозное. Она смотрела на меня, как на святыню, которую боится уронить. Она пропускала меня вперёд, придерживала дверь, её движения были лишены всякой естественности.

В комнате гнетущая атмосфера только сгустилась. Я, измождённый, опустился на край кровати с тяжёлым вздохом. И тут Лана, не сказав ни слова, плавно опустилась передо мной на колени. Её руки потянулись к пряжке моих штанов, пальцы принялись расстёгивать ширинку с сосредоточенной, почти ритуальной точностью.

– Эм… Лана, – я взял её за запястья, останавливая. – Всё хорошо?

Она подняла на меня взгляд. На её лице всё так же сияла та же безупречная, натянутая улыбка.

– Да, – ответила она, и в её голосе не было ни капли смущения или досады.

– А что сказала Евлена? – спросил я, вглядываясь в её пустые алые глаза.

– Ничего такого… – она попыталась мягко высвободить руки, чтобы продолжить, но я не отпускал.

– Малыш, – сказал я, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот. – Давай просто поспим. Сегодня и так слишком много всего произошло.

Лана замерла. Затем, не меняя выражения лица, не моргнув, она плавно кивнула.

– Как скажешь.

Она поднялась с колен, её движения были такими же плавными и безжизненными. Без единого слова возражения, без привычного фырканья или язвительного комментария, она начала готовиться ко сну: аккуратно сложила одежду, поправила подушки, всё с той же странной, механической точностью.

Я сидел на кровати и наблюдал, а в голове билась одна и та же мысль, нарастая, как панический звон:

Хм. Она даже не возмутилась моему отказу. Ни тени обиды, ни сарказма. Даже мускул на лице не дрогнул. Это вообще… моя Лана? Та самая, что могла придушить за взгляд не туда и сгорала от ревности? Что, чёрт побери, с ней сделали? Или что сказала та… чертова древняя вампирша⁈

Это была не покорность. Это была ломка. Стирание. И я сидел рядом с красивой, послушной куклой, в которую превратили ту девушку, которую я, кажется, любил. И от этой мысли становилось страшнее, чем от любого зелёного пламени или угрозы Каина.

26 октября

Утро было не свежим началом, а продолжением того же тревожного, сюрреалистичного кошмара. Ночь прошла в странном полубодрствовании. Лана не отпускала меня ни на секунду. Она прижималась всем телом, её руки обвивали меня с неестественной, цепкой силой, а пышная грудь настойчиво терлась о бок, вызывая чисто физиологическую реакцию. И мужская часть моей натуры зверела и шептала: «Дурак! Девушка сама лезет! Отодрать её как следует – и всё встанет на свои места!» Да и она определённо была не против – каждое её движение, каждый прерывистый вздох говорил об этом.

Но её поведение… оно вымораживало душу. В её ласках не было ни страсти, ни игривости, ни того дерзкого вызова, что заводил меня с полоборота. Это было похоже на работу отлаженного механизма, выполняющего программу «ласкаться». Она целовала и касалась меня с тем же пустым, сосредоточенным выражением, с каким накануне расстёгивала ширинку. От этого становилось не по себе. Ощущение было такое, будто со мной в постели не живой, пылающий человек, а невероятно сложная, тёплая кукла, смастерённая по образу и подобию Ланы. И эта мысль леденила кровь вернее любого отказа.

Утром она проснулась с той же безупречной, пустой улыбкой. Помогла собрать вещи – быстро, эффективно, без единой шутки или ворчания. Когда Малина попыталась привлечь её внимание, вкрадчиво взяв за рукав, Лана вежливо, но очень твёрдо высвободилась. Её ответ сестре был образцом светской холодности:

– У нас, дорогая, свои планы. Не сейчас. – Это прозвучало так, будто она отмахивалась от назойливой мухи, а не от двоюродной сестры, с которой ещё вчера была неразлучна.

У кареты нас никто не провожал. Каин не соизволил показаться. Родственники, попадавшиеся на пути, спешно ретировались в боковые коридоры или делали вид, что усердно рассматривают гобелены. Их страх и отторжение были почти осязаемы. В иной ситуации это бы задело, но сейчас я был почти благодарен. Импульсивного, искусственного внимания Ланы мне хватало с избытком.

В карете расстановка сил сменилась. Лана уверенно устроилась рядом со мной, прижавшись всем телом, и сразу же начала ластиться. Она клала голову мне на плечо, проводила пальцами по руке, обнимала за талию – движения были плавными, навязчивыми и абсолютно бездушными. Она напоминала кошку в период течки, если бы та была запрограммирована роботом. Напротив, стиснув тонкие губы, сидела Малина. Её обычно бесстрастное лицо сейчас выражало редкую для неё эмоцию – чистое, немое недовольство. Её алые глаза сверлили сестру, а затем переключались на меня, и в них читался немой вопрос и нарастающая досада.

Так мы и ехали весь долгий путь обратно в академию. В полной, гнетущей тишине, нарушаемой лишь скрипом колёс да прерывистым дыханием Ланы у моего уха. Я смотрел в окно на мелькающий осенний лес, а внутри росла и крепла одна-единственная мысль: что-то сломано. И я не знал, смогу ли это починить, и не превратил ли я сам, своим неосторожным визитом к Евлене, свою дерзкую, живую, невыносимую и такую дорогую Лану в эту прекрасную, покорную и абсолютно пустую оболочку.

Карета остановилась у знакомых ворот Академии Маркатис. Воздух, пахнущий магией, книгами и свободой, после удушающей атмосферы поместья Бладов показался невероятно свежим. Я почти вытолкнул Лану наружу, где её уже ждала, словно тень, Малина.

– Забери её, – буркнул я, сунув небольшой свёрток с вещами Ланы в руки двоюродной сестры. – Она… устала.

Малина вспыхнула не от возмущения, а от внезапной, почти детской радости. Её алые глаза загорелись, когда Лана безропотно позволила обнять себя за плечи и мягко, но настойчиво повести в сторону женского крыла. Лана даже не обернулась. Это окончательно добило меня.

Я побрёл в свою комнату, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно не совсем правильно. В голове гудело: образ пустых глаз Ланы, холодная улыбка Евлены, молчаливая ненависть Бладов.

Комната встретила меня привычным беспорядком и тишиной. Я плюхнулся на кровать, уставившись в потолок, пытаясь хоть как-то переварить этот адский уик-энд. Мир должен был остановиться хоть на минуту, дать передохнуть.

Не остановился.

Дверь с треском распахнулась, и на пороге, запыхавшийся, с глазами, полными паники, появился Зигги. Его очки съехали на кончик носа.

– Роб! Ты здесь! Боже, слава богам ты вернулся!

– Что стряслось, Зиг? – спросил я, не поднимаясь. Голос прозвучал уставшим и плоским.

– Громир! – выпалил Зигги, врываясь в комнату. – Он… он исчез! Пропал из лазарета!

Я медленно сел, как будто мои кости вдруг стали свинцовыми.

– Что значит «пропал»? Он же в коме был! Или… очнулся?

– Никто не знает! – Зигги заломил руки. – Дежурная сиделка зашла вечером – кровать пуста! Его искали врачи, префекты, студенты по всему крылу и парку! Нигде! Как сквозь землю провалился!

Во мне всё похолодело. Одна мысль, чёткая и леденящая, пронзила весь туман усталости и отчаяния.

Эля. Это должна быть она. Должна.

– Роберт? – Зигги тронул меня за плечо. – Ты как? Мы что делать будем? Его же могли… могли похитить! Или он сам куда-то пополз в беспамятстве!

Я поднялся на ноги, чувствуя, как адреналин снова начинает жечь жилы, но теперь смешанный с горькой, слабой надеждой.

– Делать? Искать. Иначе нельзя. – Я посмотрел в окно, на пасмурное небо.

Эля, — подумал я, сжимая кулаки . – Надеюсь, это ты. Надеюсь, ты его спрятала, чтобы защитить от этого чёртова рыцаря. Потому что если нет… тогда у нас новая, куда более страшная проблема.

27 октября. 07:00 🥀

Весь выходной превратился в одно сплошное, выматывающее чувство беспомощности. Мы обыскали всё, что можно было придумать: опросили свидетелей (никто не видел Громира после того дня), проверили все его любимые места в академии и городе, даже облазили окрестности, где теоретически могло проявиться что-то связанное с тем проклятым цикличным октябрём. Зигги, бледный и осунувшийся, не отходил от архивов и коммуникатора, строча запросы и перебирая городские слухи. Таня, с обычно весёлым лицом, теперь хмурилась и использовала все свои «нетрадиционные» связи. Мы с Ланой проверяли места силы, старые здания – любую точку, где могла быть брешь в реальности.

Но главной загадкой была не пропажа Громира, а сама Лана. Вернее, то, что от неё осталось. Она была со мной. Физически. Шла рядом, смотрела в ту же сторону, кивала, когда я предлагал проверить очередной пустырь. Но это была не она. Её глаза, обычно такие живые, яркие, полные огня или ярости, были пусты. Она смотрела сквозь мир, будто наблюдала за какой-то другой реальностью. На вопросы отвечала односложно: «Да», «Нет», «Не знаю». Не шутила. Не огрызалась. Не цеплялась за мою руку. Она была похожа на изящную, прекрасную марионетку, у которой внезапно перерезали все нити, кроме самых базовых, поддерживающих жизнь в теле.

Внутри меня зрело холодное, яростное понимание. Это было делом рук Евлены. Той самой «милой бабушки». Их разговор в склепе длился достаточно, чтобы она смогла высосать из Ланы всё, что делало её Ланой. Осталась лишь оболочка, послушная кукла. И с каждой минутой это молчаливое согласие со всем на свете становилось всё невыносимее.

Нужно встретиться с Евленой. И вытрясти из неё, что, чёрт побери, она сделала. И как это исправить.

Утро следующего дня началось не с тревожных мыслей, а с конкретного, материального сюрприза. Я проснулся от привычного чувства тяжёлой усталости и, потягиваясь, сполз с кровати. И тут мой взгляд упал на маленький письменный стол у стены. На его полированной поверхности, там, где вчера вечером лежали только учебники, теперь покоился конверт.

Не просто конверт. Он был из плотного, дорогого пергамента цвета слоновой кости. По краям шёл сложный тиснёный узор, а в центре, на алом сургуче, оттиснута массивная печать – орёл Империи, сжимающий в когтях меч и магический кристалл. Рядом, чуть меньшая, но не менее изящная печать – личная монограмма: переплетённые буквы «М, А, Р, И, Я»

Сердце неприятно ёкнуло. Мария.

Могла бы и в коммуникатор написать, – с раздражением промелькнула мысль. Но это было не в её стиле. Принцессы не пишут сообщения. Они шлют официальные послания. С печатями. Чтобы ты сразу понял всю весомость и… неизбежность того, что внутри.

Я подошёл к столу, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Конверт был тяжёлым, бумага шуршала под пальцами с дорогим, шелковистым звуком. Пахло чем-то цветочным и официальным – её духами и имперским воском. Я взял серебряный нож для писем (ещё одна деталь интерьера, в которой я до сих пор не нуждался) и аккуратно, поддевая, вскрыл конверт по краю. Сургуч хрустнул, издав тихий, но отчётливый звук, похожий на щелчок замка.

Внутри лежал сложенный лист той же великолепной бумаги, исписанный ровным, каллиграфическим почерком. Я развернул его, уже предчувствуя, что этот выходной, начавшийся так скверно, сейчас станет ещё хуже.

Его Сиятельству

Роберту фон Дарквуду,

Учащемуся Академии Маркатис.

От Её Императорского Высочества,

Кронпринцессы Марии,

Наследницы Аметистового Трона.

Барон фон Дарквуд,

Настоящим письмом, скреплённым личной печатью и печатью Императорского Дома, Вам передаётся официальное приглашение, а равно и повеление, от лица, облечённого высочайшим доверием.

В связи с возникновением обстоятельств, затрагивающих интересы стабильности Империи и требующих конфиденциального обсуждения, Вам надлежит явиться для личной аудиенции.

Место: Главная оранжерея Академии Маркатис (сектор №3, «Сад Лунных Орхидей»).

Время: Сегодня, с наступлением сумерек, ровно в девятнадцать часов тридцать минут.

Условия: Беседа с глазу на глаз. Никакие сопровождающие лица, магические средства записи или средства коммуникации допущены не будут.

Данное приглашение носит характер императивного. Отказы, опоздания или нарушения оговорённых условий будут расценены не как личное пренебрежение, а как несоблюдение воли Императорского Дома со всеми вытекающими последствиями для Вашего статуса, положения Вашей семьи и Вашего дальнейшего пребывания в Академии.

Вопрос, подлежащий обсуждению, выходит за рамки личных амбиций или академических неурядиц. Речь идёт о вопросе государственной важности, в центр которого, волей судьбы или по чьему-то недосмотру, оказались Вы.

Рекомендуется сохранять полную конфиденциальность относительно данного послания и предстоящей встречи.

Да будет так.

Собственноручно начертано:

Мария – ВАША БУДУЩАЯ ЖЕНА!

Приложены:

Большая Императорская печать (в сургуче). Малая личная печать Кронпринцессы (в сургуче).

«Её Императорское Высочество, Кронпринцесса… Боже, какая же чушь. И „повеление“. И „воля Императорского Дома“. И „вопрос государственной важности“. Приписка „моя будущая жена“ была лишней, Мария. Слишком уж много пафоса на одну голову, даже на твою, принцесса. Могла бы просто написать: „Приходи, а то будет плохо“. Эффект был бы тот же, а бумаги и сургуча сэкономила бы кучу.»

Я с лёгким презрением, смешанным с досадой, свернул дорогой пергамент в плотную трубку. Бумага упруго сопротивлялась, пытаясь сохранить свою изначальную форму, но я сунул её во внутренний карман мантии, где она безропотно смялась. Ещё одна проблема. Как будто мне не хватало принцесс для полного комплекта: одна вампирша-прародительница, сделавшая зомби из моей девушки, теперь вот эта – с ледяными глазами и имперскими амбициями.

В памяти всплыло то нелепое, влажное прикосновение её губ к углу моего рта в столовой. Смущение, паника в её глазах. И теперь это – «вопрос государственной важности». Я с силой тряхнул головой, будто пытаясь стряхнуть с себя и этот образ, и тяжёлое предчувствие.

– Роберт, спокойно, – тихо, но твёрдо сказал я сам себе, глядя в пустоту перед собой. – Ты просто перегрелся. Тебе просто… хочется трахаться. Вот и всё. А мозг ищет сложности.

– Надеюсь, ты не обо мне думал в таком контексте, – сонно, с кровати, протянул Зигги. Он лежал, укрывшись с головой одеялом, и лишь один торчащий черный вихор выдавал его присутствие.

Я обернулся к нему, и на моё лицо, почти против воли, наползла знакомая, хулиганская улыбка. Нужно было сбросить напряжение. Хотя бы на минуту.

– Не знаю, Зиг… – протянул я с притворным раздумьем. – Береги свои булочки, когда будешь засыпать. А ещё лучше – сразу смажь их вазелином. На всякий пожарный.

Из-под одеяла на миг показалось заспанное, удивлённое лицо в очках.

– А я-то думаю, – сказал Зигги, моргая, – чего это у меня с утра жопа болит и намеков просит.

– Все вопросы к Тане, – парировал я, разводя руками. – Ваши с ней ночные фетиши и игры в «архивариуса» меня, честно говоря, не интересуют. Пока вы там копаетесь в старых бумагах, я тут один за всех отдуваюсь.

Мы обменялись короткими, хриплыми ухмылками. На секунду стало легче. Простота и пошлость этой бравады были глотком нормального воздуха в этом удушливом мире интриг и древних ужасов.

Но смех быстро стих. Я отвернулся к окну, глядя на серое утро. Улыбка сползла с лица. В кармане лежало смятое письмо с печатями, которое жгло ткань. В другом крыле поместья, наверное, до сих пор бродила пустая оболочка Ланы. Где-то в цикличном октябре маячила тень безголового рыцаря. А вечером меня ждала «аудиенция», от которой нельзя было отказаться.

«Просто трахаться», – горько усмехнулся я про себя. – Мечты идиота. Сначала нужно выжить. И понять, с кем вообще останешься в этом бардаке.

27 октября. В течении дня

Занятия по магии прошли как в тумане. Я механически повторял жесты, бормотал слова заклинаний, выдавая положенный минимум магических искр(в моем случае это были кристалл льда), чтобы не привлекать внимания. Голова была занята другим: смятым письмом в кармане, пустым взглядом Ланы, тенью Евлены. Но я цеплялся за рутину, как за якорь – она хоть как-то возвращала ощущение нормальности.

После пар я отправился в Питомник. Но и здесь привычный мир дал трещину. Существа, обычно шипящие, рычащие или демонстративно проявляли внимание ко мне, сегодня вели себя… странно. Мерзкий уродец с клешнями не пытался ущипнуть, а почтительно отполз в угол. Пара разумных тварей, обычно спорящих из-за корма, затихли и смотрели на меня не отводя глаз. Даже самый агрессивный чешуйчатый зверь лишь потянулся ноздрями в мою сторону, издал тихое урчание и улёгся, свернувшись клубком. Смотритель Мартин только качал головой, бормоча что-то про «аномалию» и «эфирный фон». Мне было не до его бормотания. Эта тишина, это почтительное внимание со стороны тварей было жутковатым. Как будто они чувствовали во мне что-то, чего не чувствовали раньше. Или кого-то. Даже медведь…в его глазах читался какой-то страх.

В столовой я взял поднос и автоматически понёс его к свободному столу, но путь мне преградила Кейси. Она стояла, идеально прямая, с планшетом в руках, будто проверяла расписание.

– Дарквуд, – начала она без предисловий, её голос был ровным и деловым. – Насчёт праздника. Если ты выступишь с речью безупречно, хорошо покажешь себя на церемонии, я рассмотрю вопрос о твоём возвращении в основной состав «Венценосцев». Спонсор имеет право на рекомендацию.

Я посмотрел на неё, и всё накопившееся раздражение – из-за Ланы, письма, Питомника, этой всей ситуации – вырвалось наружу.

– Кейси, мне твоя команда нахрен не нужна, – отрезал я, не скрывая тона. – Понимаешь? Не нужна. Я выступлю отменно. Не потому что ты этого хочешь, и не ради места в запасе. А потому что я так решил. Так что можешь не дергать меня по пустякам и не строить из себя благодетельницу. И на репетиции я приду сам, когда будет время. Без твоих приказов.

Она не моргнула. Её лицо осталось холодной, красивой маской. Лишь тонкие брови чуть поползли вверх.

– Очень хорошо, – произнесла она, и в её голосе, казалось, промелькнула тень чего-то, отдалённо похожего на… уважение? Нет, скорее, признание достойного противника. – У Вас, Дарквуд, действительно очень хорошо получается выступать. Когда Вы этого хотите.

И с этими словами, кивнув мне с ледяной вежливостью, она развернулась и ушла, её каблуки отстучали чёткий ритм по каменному полу. Я остался стоять с подносом, чувствуя, что этот короткий обмен стал ещё одной мелкой, но ощутимой победой в этой войне на измор. И от этого не стало легче. Стало только яснее, что отступать некуда. Ни в чём.

Во время обеда, мы сидели в углу столовой, отгороженные от общего гама. Таня ковыряла вилкой в тарелке, Зигги нервно постукивал пальцами по столу, а Лана прижималась ко мне плечом, будто котёнок, но её глаза были пусты. Она лишь изредка подносила ложку ко рту и тут же опускала её.

– Ничего, – мрачно констатировал Зигги, отодвигая свою тарелку. – Ни в архивах, ни в полицейских сводках, ни в слухах. Он будто сквозь землю провалился. Точнее, сквозь октябрь.

– Не может он просто исчезнуть, – Таня бросила взгляд на Лану, который был полон немого вопроса и подозрения. – Должна быть какая-то точка входа. Или выхода. Может, связаться с той… Элей? Спросить?

– Она сказала, он очнётся в ноябре, – ответил я, чувствуя, как Лана слабее прижимается ко мне, будто услышав это имя. – Но ноябрь не за горами, а я не готов ждать, пока он там, в цикле, Бог знает что испытывает. Идём искать сегодня. Ночью. Когда академия уснёт.

Зигги кивнул, его глаза за очками блеснули решимостью.

– Я с тобой. Точки, где ты видел рыцаря, коридоры возле того класса… Начнём оттуда.

– Я тоже, – быстро сказала Таня, её взгляд скользнул по безучастному лицу Ланы. – Четверо – лучше. И… – она запнулась. – Может, стоит её оставить? – Она едва заметно кивнула на Лану.

Я обнял Лану за плечи. Она тут же уткнулась носом мне в шею, но это было не лаской, а чисто механическим движением, как у заводной куклы.

– Она идёт со мной, – твёрдо сказал я. – Без обсуждений.

Таня вздохнула, но не стала спорить.

Занятия шли своим чередом. Но на каждой перемене происходило одно и то же. Я выходил из аудитории – и тут же, будто из ниоткуда, появлялась Лана. Она не улыбалась, не говорила «привет». Она просто подбегала, хватала меня за руку – её пальцы были холодными и цепкими – и молча тащила за собой по коридору к следующей аудитории. Дойдя до двери, она останавливалась, отпускала руку и отступала на шаг, глядя на меня тем же пустым, ожидающим взглядом. Я пытался заговорить:

– Лана, всё в порядке?

Молчание. Лишь лёгкое давление её руки.

– Что ты делала?

Ничего. Она просто ждала, пока я зайду внутрь, и тогда растворялась в толпе студентов, чтобы появиться снова ровно через полтора часа. Диалога не получалось. Это была не забота. Это была тень заботы, ритуал, лишённый всякого смысла и тепла. И с каждым таким молчаливым «сопровождением» холодная ярость внутри меня закипала всё сильнее. Евлена забрала не просто её характер. Она забрала её саму. И сегодня ночью, после поисков Громира, мне предстояло выяснить, как это исправить. Ценой чего угодно.