Текст книги "Курс 1. Октябрь (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц)

4 октября. 09:15

Я взял в руки коммуникатор. Экран слепил глаза. Долго смотрел на пустое поле для сообщения, перебирая в голове слова. Все они казались либо слишком пафосными, либо слишком простыми. В конце концов, я просто написал то, что чувствовал в эту секунду.

Я тоже тебя люблю. Возвращайся скорее. Скучаю.

Я отправил сообщение и откинулся на подушки, закрыв глаза. От этих слов в груди стало и тепло, и тревожно.

Похоже, я и вправду влюбился в Лану, – подумал я, прислушиваясь к странному чувству пустоты, оставшейся после её отъезда. – Или… может, я просто привязался к ней из-за её заботы? Из-за этой её одержимости, которая граничит с безумием, но всегда направлена на меня?

Перед глазами внезапно всплыла та самая сцена, где она меня убила.

Я с силой потёр лицо, пытаясь стереть воспоминание.

Нет, это просто так вышло. Нужно выкинуть это из головы. Она не хотела…

Но вместо этого я представил её алые глаза, полные то огня, то слёз, её роскошные белоснежные волосы, которые так мягко рассыпались по подушке… Её улыбку, которая могла быть и ангельской, и дьявольской. Её руки, которые могли так нежно прикасаться и так яростно защищать…

Мысли прервал резкий, отрывистый звук. Дверь в палату с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

В проёме, очерченная светом из коридора, стояла принцесса Мария. Её каблуки отчётливо и гневно выстукивали дробь по каменному полу, пока она делала несколько стремительных шагов вглубь комнаты. За её спиной я успел мельком заметить свиту из пяти девушек, которые попытались было последовать за ней, но Мария, не оборачиваясь, резко бросила через плечо:

– Ожидайте меня снаружи!

Дверь захлопнулась, оставив нас в гнетущей тишине палаты. Она стояла, тяжело дыша, её взгляд был прикован ко мне, а в зелёных глазах бушевала буря из обид, вопросов и чего-то ещё, чего я не мог понять.

Мария плавно подошла и опустилась на соседнюю койку, сохраняя между нами дистанцию в метр. Её поза была прямой, а взгляд – холодным и разочарованным.

– Это довольно странная попытка извиниться передо мной, Роберт, – начала она, и её голос звучал ровно, но в нём слышалась затаённая обида. – Ты снова пытаешься вызвать у меня жалость, как тогда во дворце? Упасть, заболеть, чтобы я забыла обо всём и снова начала заботиться о тебе, не отходя ни на шаг? Но этого не будет.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что это чушь, но она резко подняла руку, останавливая меня.

– Я очень расстроена, – продолжила она, и в её глазах вспыхнул огонь. – Ты на моих глазах открыто изменяешь мне. Сначала эти грязные слухи про Блад, а теперь ещё и эта… Алена. Ты вообще не думаешь о моих чувствах?

– Мария, какую хрень ты… – попытался я вставить, но она снова меня перебила, её голос зазвучал твёрже.

– Я не собираюсь терпеть эти унижения. Я – принцесса, а ты ведёшь себя как последний… – она с силой выдохнула, сдерживаясь. – Так что я готова простить тебя. Но только если ты немедленно перестанешь вести себя как капризный мальчик, которому постоянно нужно внимание со стороны.

Наконец, сделав паузу в её монологе, я выкрал возможность вставить слово, мой голос прозвучал хрипло и устало:

– Я реально заболел, Мария. Но если ты искренне так считаешь, что это спектакль, то зачем ты пришла? Мне нужен покой, а не выяснение отношений.

Ради шутки, чтобы снять напряжение, я с театральным видом приложил тыльную сторону ладони ко лбу и слабо вздохнул:

– Моё и без того ослабевшее тело… а теперь ещё и твои нападки. Как же мне вынести все это бремя?

Мария резко встала. Я внутренне приготовился к гневной вспышке, к тому, что она назовёт мои слова очередной манипуляцией. Но вместо этого она сделала два быстрых шага, наклонилась и… нежно обняла меня. Её руки мягко сомкнулись на моих плечах, а губы коснулись моего лба в лёгком, почти мимолётном поцелуе. От неё пахло дорогими духами и слегка дрожал голос, когда она заговорила:

– Прости… Прости меня, Роберт. Я не подумала. Я была ужасно эгоистична. Я… я просто так сильно приревновала, а потом всё узнала. Ты просто ходил на собрание клуба, это была обычная формальность. Я позволила эмоциям взять верх над разумом.

Я мягко, но настойчиво отодвинул её, размыкая объятия.

– Всё в порядке. Ты можешь идти. Я и правда начинаю чувствовать себя лучше, – я сказал это спокойно, глядя ей прямо в глаза. – Но пойми, я не твоя игрушка, Мария. И не нужно обращаться со мной так грубо, будто я вещь, которую можно то отшвырнуть, то прижать к себе, когда вздумается.

Мария, отступая на шаг, бросила рассеянный взгляд на тумбочку. Её взгляд скользнул по вазе с фруктами, задержался на сладостях и… вдруг остекленел, уткнувшись в лежавший у моей подушки конверт. Бумага, пахнущая духами Ланы, должна была кричать о своём происхождении.

– Что это? – её голос стал тонким и опасным.

Не успел я и рта раскрыть, как она метнулась вперёд, выхватила письмо и отскочила назад, как кошка, завладевшая добычей. Её глаза бегали по строчкам, впитывая каждое слово. Пальцы сжимали бумагу так, что костяшки побелели. Затем её голова резко дернулась в мою сторону.

Её глаза… они не просто расширились. Они стали огромными, двумя изумрудными озёрами, в которых плескались шок, неверие и нарастающая буря.

– Это что⁈

Я, не видя смысла скрывать или смягчать, ответил просто и прямо, глядя ей в глаза:

– Письмо от моей девушки. С которой я встречаюсь.

– Скажи правду! – выкрикнула она, и в её голосе была истеричная нота.

Я остолбенел. В голове пронеслось: Какую ещё, к чёрту, правду? Я только что её и сказал. Что тут может быть непонятного?

– Герцогиня Лана фон Блад – моя девушка, – медленно и чётко повторил я, стараясь вложить в каждое слово неопровержимую уверенность. – Я её люб…

– Замолчи! – прошипела она, и её лицо исказилось гримасой ярости и боли. – Ни слова больше! В тот вечер… я… я подумала, что у нас есть шанс!

Внутренне я вздохнул. Тот разговор в столовой… он и впрямь вышел двусмысленным.

– Я же сказал, что поддержу тебя. Но я не говорил о чувствах и, тем более, что мы будем вместе.

– Так я не правильно поняла⁈ – её голос сорвался на высокую, почти визгливую ноту.

– Да.

Ответ повис в воздухе, короткий и беспощадный, как удар гильотины. Мария замерла на секунду, её грудь тяжело вздымалась. Затем на её лице появилось странное, почти отрешённое выражение. Она медленно подняла письмо, взялась за края и, не сводя с меня взгляда, с тихим, шелестящим звуком разорвала его пополам. Потом ещё и ещё, пока от послания Ланы не осталась лишь горстка клочков.

Я молча смотрел на её действия, не пытаясь остановить. Во мне не было злости, лишь глубокая, леденящая усталость и разочарование.

– Нравится⁈ – её голос дрожал. – Ты сделал тоже самое с моим сердцем! Ой… Оно было тебе так дорого? Уж, извини!

Она с силой бросила горсть бумажных обрывков в мою сторону. Они, словно снег, покружились в воздухе и усеяли одеяло.

Я, превозмогая слабость, чуть приподнялся на локте. Моя рука дрогнула, но я дотянулся и подобрал один из клочков, на котором угадывался обрывок фразы «…люблю тебя…».

– Девушки очень жестоки в этом, – тихо сказал я, глядя не на неё, а на этот клочок бумаги. – Вы, желая ударить по душе, бьёте сразу же, не думая. Это насилие. Равноценно тому, как избить человека. Жаль, что в обществе ещё этого не понимают. – Я наконец поднял на неё взгляд, холодный и спокойный. – Я думал, что Вы, принцесса, будете сдержанной. А не станете вести себя, как обычная девка.

Мария замерла на месте, её спина выпрямилась, а плечи отведены назад с горделивой, почти неестественной резкостью. Она медленно повернулась, и её взгляд был теперь холоден и безразличен, как полированный лёд.

– Вы заблуждаетесь, – её голос звенел, как сталь. – В данном случае Вы – мой будущий муж. Договорённость. Наши семьи заключили контракт. Вы принадлежите мне. И только мне. С момента подписания той бумаги Ваша судьба была предрешена.

– Я не вещь, принцесса, – спокойно, но с железной твердостью сказал я. – Не делайте из меня врага и не создавайте причин Вас ненавидеть. Привыкли, что все будет идти так, как Вам хочется? Со мной так не будет. Прошу, оставьте меня. Мне…

– Я не собиралась тут задерживаться! – отрезала Мария, её губы искривились в холодной, безрадостной улыбке. – Выздоравливайте, бар… будущий граф Дарквуд. Надеюсь, что Ваше самочувствие придет в норму. Ах, да. Забыла сообщить, что в конце октября у нас обручение. Всего хорошего.

Не дав мне и секунды на ответ, она резко развернулась на каблуках, и её отступление по коридору было оглушительным. Каждый удар каблука по каменному полу отдавался в моих висках, словно выстрел – отчётливый, гневный и полный презрения. Дверь в палату захлопнулась с таким грохотом, что задребезжала стеклянная ваза на тумбочке.

Я сидел, уставившись в захлопнувшуюся дверь, и в голове у меня стоял оглушительный гул.

Я в ахуе. Она же… она всегда была такой уверенной, такой сдержанной, холодной аристократкой. А сейчас… это был срыв. Настоящая, бешеная истерика, прикрытая ледяной маской. Что случилось? Что, чёрт побери, происходит со всеми?… Мир сходит с ума, или это я?

Мой взгляд упал на одеяло, усеянное клочками бумаги. Я медленно протянул руку и подобрал один из обрывков, на котором угадывался завиток её почерка.

Это всего лишь письмо. Всего лишь бумага и чернила, – пытался я успокоить себя. Но внутри всё сжималось в тугой, холодный узел. – Но если она пальцем тронет Лану…

Мысль обожгла, как раскалённое железо. Внезапно я с абсолютной, животной ясностью осознал: если Мария или кто-либо из её семьи посмеет причинить вред Лане, я не буду разбираться, кто прав, кто виноват. Я не буду искать справедливости. Я выжгу дотла всю их императорскую семейку, не оставив камня на камне от их многовекового величия. Будто прочитав мои мрачные мысли, на экране коммуникатора, лежавшего рядом на простыне, мягко загорелось уведомление.

Я машинально взял его в руки. Новое сообщение. От Ланы.

Я открыл его. Там не было ни слова. Только фотография. Лана, её алые глаза смотрят прямо в объектив, с её губ срывается озорной, нежный воздушный поцелуй. Она была дома, в своей комнате, и казалась такой беззаботной и живой.

Я сжал коммуникатор так, что треснул корпус, и прижал его к груди, закрыв глаза. Глядя на этот безмятежный образ, на это простое доказательство её любви, я почувствовал, как та ледяная ярость, что копилась внутри, начала медленно отступать, сменяясь новой, ещё более страшной решимостью. Никто не отнимет у меня это. Никто.

4 октября. 🕸️

Весь оставшийся день моя палата напоминала проходной двор. Не успевали одни посетители скрыться за дверью, как на пороге появлялись следующие.

Первым, отбрасывая на пол широкую тень, возник Громир. Он молча, с суровым видом десантника, водрузил на тумбочку мешок с чем-то хрустящим и ароматным.

– Жрать. Выздоравливай, – буркнул он и, не находя слов, смущенно потыкал меня в плечо кулачищем, словно проверяя прочность. Его визит был краток, но ощутим, как удар тараном.

Следом, почти на пороге столкнувшись с уходящим Громиром, появился Зигги. Он нервно поправил очки и, запинаясь, принялся объяснять новую теорию пространственных завихрений, явно пытаясь отвлечь меня от болезни. Он оставил на стуле стопку книг, «чтобы не скучал», и удалился, несколько раз споткнувшись о собственные ноги.

Потом пришла Катя Волкова. Стояла у двери, прямая и неуместная, с лицом, выражавшим суровую озабоченность.

– Надеюсь, Вы понимаете, как Ваше отсутствие может сорвать учебный процесс, – начала она, но голос дрогнул. Она резко подошла, поправила на мне одеяло с какой-то исступленной точностью и так же резко развернулась к выходу, бросив на прощание: – Не выходите без справки. Это приказ старосты.

Даже члены клуба, Маркус и Лео, заглянули на пять минут, пробормотав что-то невнятное о «ценном кадре» и «несвоевременном выбывании». Алена просунула в дверь лишь руку с коробкой изысканных шоколадных конфет и, алая, как мак, мгновенно исчезла.

И, несмотря на тяжесть на душе после сцены с Марией, мне было чертовски приятно. Приятно чувствовать, что ты не один. Что ты кому-то нужен. Эта простая, неловкая, местами грубоватая забота согревала лучше любого зелья.

Но у всего есть своя цена. Каждый новый визит, каждая попытка поддержать беседу высасывали из меня остатки сил. К вечеру я был похож на выжатый лимон. Голова раскалывалась, жар, который, казалось, начал отступать, вернулся с новой силой, и любое движение давалось с трудом.

Самое странное было в том, что маги-целители существовали. Они приходили, щупали пульс, водили руками, оставляя на коже мурашки от прохладной магии, и разводили руками. Их заклинания, способные срастить кости и выжечь лихорадку за минуту, на мне работали, как вода на камне. Моя хворь, простая простуда, подхваченная под дождем, не желала поддаваться. Она вцепилась в меня с какой-то первобытной, магической упрямостью, будто была чем-то большим, чем просто болезнь тела.

Я помню, как в палату зашёл вечерний целитель, седовласый маг с усталыми глазами.

– Странно, – пробормотал он, снимая с моих висков руки. – Организм борется, но… сопротивление какое-то. Будто сама твоя сущность отвергает исцеление.

Последнее, что я помню того вечера – это как медсестра, цокая языком, дала мне горькое снотворное. Дальше – провал. Память отказывалась фиксировать ничего, кроме обрывков бреда и давящей тяжести в груди. Вечер стёрся, растворился в лихорадочном забытьи.

Вне времени…

Сознание вернулось ко мне не резко, а медленно и неохотно, как скрип заржавевших ворот. Первым, что я ощутил, был не привычный запах антисептика и трав, а тяжелый, спертый воздух, пахнущий пылью, древним камнем и влажным тленом. Я лежал не на больничной койке, а на чем-то холодном и неровном.

Я открыл глаза и сел, зажмурившись от внезапной рези в висках. Головная боль и жар исчезли. Вместо них было лишь пустое, вымершее безмолвие и ледяная тяжесть в конечностях.

Где я?

Передо мной был не белый потолок палаты, а стрельчатые своды, теряющиеся в густых тенях где-то на недосягаемой высоте. Я сидел на холодном каменном полу в центре огромного зала. Скудный серый свет лился сквозь разбитые витражные окна, в которых застыли безликие лики святых и демонов. Росписи на стенах потускнели и осыпались, обнажая грубый камень. По стенам плелась серая плесень, а между плитами пола проросла жухлая трава.

Я медленно поднялся на ноги, слыша, как мое дыхание эхом отдается в гробовой тишине. Это был замок. Старый, заброшенный и явно давно не видевший ни единой живой души. Готические арки, массивные колонны, полуразрушенные галереи – всё дышало забытьем и вековым упадком.

Как я здесь оказался? – этот вопрос застучал в висках навязчивой, тревожной дробью. – Последнее, что я помню… палата. Снотворное. Я уснул. И… всё?

Я сделал несколько неуверенных шагов. Гулко и одиноко зазвучали мои шаги по пустому залу. Я обошел колонну, и взгляд мой упал на массивный дубовый трон в конце зала. Он был покрыт толстым слоем пыли, а на его подлокотнике сидела окаменевшая летучая мышь, будто застывшая в полете много лет назад.

Это сон? – я ущипнул себя за руку. Больно. Слишком больно для сна. И слишком… реально. Каждая трещина на камне, каждый завиток паутины в углу, каждый порыв холодного ветра, гуляющего по заброшенным коридорам – всё кричало о своей подлинности.

Магия? – следующая мысль. Но чья? Кейси? Марии? Аларика? Ни одна из этих версий не казалась убедительной, даже походила на бред. Зачем кому-то понадобилось телепортировать спящего и больного студента в руины?

Я пошел вперед, в арочный проем, ведущий в длинный коридор. Мои шаги были единственным звуком, нарушающим мертвенную тишину. Стены коридора были украшены свисающими лохмотьями гобеленов, изображавших сцены охоты на невиданных зверей. Краски выцвели, и теперь это были лишь блеклые тени былого величия.

Я шел, и чувство тревоги нарастало с каждой секундой. Это было не просто странное место. Оно было… пустым. Выжженным. Здесь не просто не было людей – здесь не было ничего живого. Ни мышей, ни насекомых, ни даже призраков. Лишь камень, пыль и всепоглощающая, давящая тишина.

И самый главный вопрос, от которого кровь стыла в жилах, висел в спертом воздухе: Если это не сон и не чья-то шутка… то как отсюда выбраться?

Я остановился посреди коридора, прислушиваясь к тишине. И в этот момент до меня донесся едва уловимый, похожий на шепот звук. Он длился меньше секунды и затих, но его было достаточно, чтобы леденящий страх впился в меня своими когтями. Я был здесь не один.

Шелестящий вибрирующий звук, больше похожий на эхо чужой мысли, чем на реальный шум, застрял в ушах назойливым комаром. Он исходил откуда-то снизу, из самых недр этого каменного чудовища. Леденящий душу страх шептал разумно: «Сиди тут, не двигайся, пережди». Но жгучее, иррациональное любопытство, похлеще любого наркотика, дергало за нерв и заставляло делать шаг. Еще один. Вперед.

Я пошел на этот зов, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Бесконечные коридоры сменяли друг друга, стрельчатые арки нависали подобно каменным ребрам гигантского зверя. Воздух густел, наполняясь запахом старой пыли, влажного камня и чего-то еще… чего-то металлического и холодного, как лед на грани весны. Свет из разбитых витражей не достигал этих глубин; здесь царил полумрак, который, казалось, сам по себе был живым и враждебным.

Что это за место? – вопрос, не находивший ответа, отдавался эхом в пустоте черепа. – И этот звук… он не в ушах. Он в костях. В крови. Он будто знает меня. Зовет по имени, не произнося ни слова.

Я нашел узкую винтовую лестницу, уходящую в кромешную тьму. Ступени были скользкими от влаги, а стены, на которые я опирался, покрылись шершавым инеем. Морозный узор расползался по камню, как паутина, и каждый мой выдох превращался в маленькое облачко пара. Холод пробирал до костей, но был странно… знакомым. Не враждебным, а своим.

С каждым шагом вниз, в эту каменную утробу, чувство чужого присутствия нарастало. Но его природа менялась. То, что сверху казалось угрозой, здесь, в подземелье, ощущалось иначе. Это было не зло. Это была агония. Глухая, бесконечная, одинокая боль, взывающая о помощи, которую никто и никогда не мог оказать. И этот вибрирующий шепот был ее голосом. Голосом заточения. Голосом той, кого следовало бояться, но кого почему-то отчаянно хотелось найти.

Лестница оборвалась, упершись в тупик – узкую нишу, замыкаемую громадной железной дверью. Она была не просто старой; она казалась слепленной из самого мрака и холода. Металл почернел от времени и покрылся причудливыми наплывами льда, будто дыхание зимы веками вымораживало его изнутри. Из-под щели у порога сочился тот самый синеватый, мерцающий свет, а вибрация здесь была такой сильной, что звенели зубы.

Это был её зов. Теперь я в этом не сомневался.

Я уперся ладонями в шершавый, ледяной металл. Боль, острая и жгучая, тут же пронзила кожу, но я лишь стиснул зубы и навалился всем весом. Сначала ничего. Потом раздался скрежет, звук, от которого кровь стыла в жилах, – будто будили ото сна сам замок. Дверь медленно, нехотя поползла внутрь, вычерчивая на каменном полу дугу из обломков льда и вековой пыли.

Я переступил порог.

Воздух ударил в лицо – не просто холодный, а жидкий, густой, обжигающий легкие, как крепчайший ментол. Крошечная камера. Ледяной склеп. Своды над головой были усеяны сталактитами изо льда, с которых с тихим, размеренным «кап-кап» падали капли воды, словно отсчитывая секунды вечного заточения. Стены промерзли насквозь, сияя неестественным синим сиянием, исходящим из самого центра комнаты.

Она была там.

На коленях, прикованная к стене цепями из черного, матового, ненатурального металла. Они не просто лежали на ней – они впивались в её запястья и щиколотки, будто голодные корни, и из мест этого соприкосновения сочилось морозное марево, та самая леденящая аура, что наполняла комнату. Длинные волосы цвета зимнего неба, почти белые, раскидались по грязному полу мертвым, безжизненным ореолом. Её фигура, облаченная в рваный, истончившийся до прозрачности серый балахон, казалась хрупкой и невесомой. Голова была безнадежно опущена, скрывая лицо.

Я стоял на пороге, не в силах пошевелиться, глядя на это воплощение немого страдания. И в этот момент вибрация, ведшая меня сюда, смолкла. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь зловещим капаньем воды.

Она медленно подняла голову.

Ее лицо было бледным, почти прозрачным, как фарфоровая маска. И глаза… Бездонные озера. Того самого ледяного синего цвета, что и ее волосы, что и свет в этой проклятой темнице. В них не было ни капли жизни, лишь бесконечная, застывшая мука. Но когда ее взгляд упал на меня, эти озера вдруг взволновались, расширились, наполнились чистым, немым ужасом.

Ты… Роберт…

Ее голос. Он был похож на скрип ржавых петель, на шелест разрываемой старой бумаги. Она давно не говорила. Слова давались с мучительным трудом, прерывались хрипом.

Как… Уходи… Прошу, уходи отсюда! Тебе не должно быть здесь!

Я сделал шаг вперед, камень под ногой вдруг показался зыбким. Ошеломление парализовало мысль.

– Ты… ты знаешь меня? – выдавил я. – Кто ты? Что это за место? Что с тобой произошло?

Она медленно, с трудом покачала головой, и цепи звякнули.

Я – забытая правда. Подавленный холод. Я – суть магии, что была в тебе… но меня сюда бросили. Заточили. Этот замок… это не твое творение, Роберт. Это наша общая тюрьма. — Ее взгляд блуждал по моему лицу, видя что-то недоступное мне. – Мои страдания… эта темница… это ничто по сравнению с тем, что случится, если ОН узнает, что ты здесь. Если ОН почует тебя!

ОН. Это слово прозвучало так, будто сама тьма за дверью насторожилась. Но у меня не оставалось места для страха. Его вытеснила волна чудовищного сострадания и ясности: кто бы ни сделал это с ней, это было неправильно.

Я бросился вперед, забыв обо всем. Упал перед ней на колени, схватился за цепь на ее запястье. Металл был обжигающе холодным.

– Я освобожу тебя! Я должен!

Я дернул что было сил. Мускулы натянулись, дыхание перехватило. Но цепи даже не дрогнули. Они были прочнее самой горной породы. И от моего прикосновения по моим собственным пальцам пополз иней. Холод, жгучий и живой, стал пожирать плоть, превращая ее в ледяную статую.

Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали, пронзительной и безнадежной.

Не сейчас… Не силой. Ты не готов… принять то, что я открою. Но… то, что ты нашел меня… это уже начало.

Потом ее лицо исказилось паникой. Она рванулась вперед, натягивая цепи до предела.

А теперь, ПОЖАЛУЙСТА, УХОДИ!

Ее крик еще витал в ледяном воздухе, как новый звук обрушился на нас – нет, не на уши, а на все существо сразу, вдавливая в самое нутро.

ТУУУМ… ТУУУМ…

Тяжелые, мерные, оглушительно громкие шаги. Они доносились сверху, сквозь толщу камня, но казалось, что их источник – сама твердь, само сердце этого проклятого места. Это не было похоже на поступь человека или даже зверя. Слишком тяжело. Слишком древне. Слишком… осознанно. Каждый шаг отдавался в груди болезненным ударом, заставляя содрогаться не только стены, но и воздух, выжимая из легких последние крохи кислорода.

ТУУУМ…

Своды темницы затряслись. С потолка посыпались каменная крошка, пыль и осколки льда, с шипением падавшие вокруг нас. Синеватый свет в клетке замигал.

Девушка металась на цепях, ее глаза, полные абсолютной, животной паники, были прикованы к потолку.

ОНО идет! – ее голос сорвался на визгливый шепот, полный отчаяния. – Оно близко! Оно стережет нас обоих! Беги! СЕЙЧАС ЖЕ!

Я инстинктивно отпрянул от нее, взгляд лихорадочно забегал по темнице в поисках выхода, оружия, чего угодно! Но был только камень, лед и эта дверь, ведущая в лапы к…

ТУУУМ…

Шаг раздался прямо над нами. Казалось, что существо уже стоит на потолке. Каменные плиты под ногами затрещали.

Я обернулся к ней в последний раз, чтобы крикнуть, что не оставлю ее, но не успел и рта раскрыть.

Синеватый свет, исходивший от самой девушки, вспыхнул с такой силой, что я зажмурился от боли. Не свет – чистая энергия, холодная и безжалостная. Она ударила меня в грудь с силой тарана, отбросив к двери. Не физический толчок, а что-то иное, будто сама реальность вытолкнула меня, как инородное тело.

Все поплыло. Каменные стены затрещали и пошли трещинами, расплываясь в водовороте ослепительного белого света и сгущающейся тьмы. Я почувствовал, как падаю, проваливаюсь куда-то в бездну, а последним, что видел, было ее лицо – искаженное не болью, а отчаянной надеждой, что мне удастся уйти.

А потом все исчезло.

Я резко сел на койке, как будто меня ударило током. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным ритмом, вышибая из груди короткие, прерывистые вздохи. По телу бегали мурашки, а на ладонях выступил липкий, холодный пот.

ТУУМ… ТУУМ… – эхо тех шагов все еще отдавалось в висках.

Я метнул взгляд по сторонам. Белые стены. Стерильный запах антисептика. Сквозь полупрозрачную штору лился мягкий утренний солнечный свет. Я был в палате. Снова в своей палате.

Рядом послышалось легкое покашливание. Я повернул голову и увидел того самого седовласого целителя, который сидел на стуле у моей койки и наблюдал за мной с невозмутимым профессиональным интересом.

– Ну вот, наконец-то. Доброе утро, – произнес он спокойно. – Вы очень крепко спали.

Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки ледяного ужаса, все еще цеплявшиеся за сознание. Голова была тяжелой и ватной.

– Что… что случилось? – мой голос прозвучал хрипло и чужим.

Врач усмехнулся, коротко и сухо.

– Состояние стабилизировалось, жар спал. Организм, видимо, сам справился, – он покачал головой, с легким укором. – Я, конечно, все понимаю, молодость, любовь к долгому сну… но проспать почти двое суток, да еще и с таким температурным скачком – это даже для мага перебор. Надо знать меру.

Двое суток?…

Его слова долетели до меня словно сквозь воду. Я смотрел на свои руки, на простыни, на солнечный зайчик на полу.

Замок… Цепи… Девушка со льдом в глазах…

Это был не сон. Слишком реально. Слишком ярко. Я все еще чувствовал леденящий холод тех цепей на своих ладонях и тот толчок в грудь, что вышвырнул меня оттуда.

Она была там. В темнице. И кто-то… или что-то… стерегло ее. А она…являлась моей истинное сутью. Моей магией. Не енот, которого силком впихнули в мое тело и жилы. А…она…

Мысль застыла, недорисованная и пугающая. Я сглотнул и медленно, все еще не веря, откинулся на подушки, уставившись в безупречно белый потолок.

– В общем, – врач поднялся со стула и сделал несколько пометок в заговоренном блокноте, – формально я Вас выписываю. Температура в норме, магические показатели стабилизировались. Организм, похоже, исчерпал все резервы на эту… болезнь. Сегодня можете отдыхать, на занятия идти не обязательно.

Он посмотрел на меня поверх очков, и в его взгляде читалась легкая укоризна.

– И, по возможности, воздержитесь от любого перенапряжения. Эмоционального в том числе. Я понимаю, что сегодня… – он вздохнул, – но, возможно, стоит пропустить. Ваше здоровье важнее.

Я уставился на него, пытаясь расшифровать этот намек. Мой мозг, все еще затуманенный образами ледяных сводов и звоном цепей, отказывался работать. Какое перенапряжение? Какой сегодня день?

– Пропустить что? – спросил я пусто.

И тут, словно вспышка, в памяти возникло осознание. Календарь. Разговоры с Громиром и Зигги еще до болезни. Понедельник. День первой игры турнира по «Горячему Яйцу». Наша команда, «Венценосцы», должна была сыграть с «Монокль сэра Пауля».

Все внутреннее напряжение, вся гнетущая тяжесть от кошмара на секунду отступили, сдавшись перед простой и ясной мыслью: «Матч».

Уголки моих губ сами по себе поползли вверх, складываясь в слабую, но уверенную улыбку. Я посмотрел на врача.

– Доктор, я понимаю. И спасибо за заботу. Но… нет. Мне важно быть там. Хотя бы посмотреть. Поддержать команду.

Врач покачал головой, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он махнул рукой, сдаваясь.

– Как знаете. Только с трибун, ага? Никаких геройств. И при первых же признаках недомогания – сразу назад, в палату. Договорились?

– Договорились, – кивнул я, уже чувствуя, как адреналин прогоняет остаточную слабость.

Я потянулся к тумбочке, нащупав прохладный, гладкий корпус коммуникатора. Экран ожил, и у меня перехватило дыхание. Десятки непрочитанных сообщений. Все от Ланы.

Самое первое, отправленное еще вчера вечером: «Врач сообщил, что ты крепко спишь. Не смей болеть. Скучаю.»

Потом, несколько часов спустя: «Почему не просыпаешься? Они говорят, что всё в порядке, но я не верю.»

Затем, сегодня утром, тон стал резким, почти отчаянным: «Я всё знаю. Двое суток. Эти бездарные лекари не понимают, что с тобой. Я ЛЕЧУ.»

Сердце ушло в пятки. Я лихорадочно пролистал ниже. И замер.

Последнее сообщение пришло всего пятнадцать минут назад. Там не было текста. Только одна-единственная фотография.

Я увеличил ее.

И обомлел.

На снимке, сделанном, судя по всему, с высоты птичьего полета, был… летающий галеон. Настоящий, огромный, с раздутыми магией парусами и грозным деревянным корпусом, рассекающий облака. А на его носу, в плаще, развевающемся на ветру, стояла она. Лана. Её белые волосы были растрепаны ветром, а в алых глазах горела стальная решимость. Она смотрела прямо в объектив, и вся ее поза кричала: «Я лечу, жди.»

Какого… хрена⁈ – пронеслось в голове, полностью вытеснив остатки кошмара. – Откуда у неё… летающий КОРАБЛЬ⁈

Я пристально вглядывался в снимок, пытаясь найти подвох, монтаж, что угодно. Но нет. Это был он. Тот самый стиль её семьи – показной, древний, пугающе могущественный. Она не просто «летела». Она мчалась ко мне на боевом артефакте, который, вероятно, не видел поля боя со времен основания Империи.

Сначала мной овладело чистое недоумение, смешанное с долей абсурда. А потом, сквозь толщу усталости и воспоминаний о ледяной темнице, прорвалось другое чувство. Глубокое, нелепое, всепоглощающее облегчение.

Чёрт побери. Она летела ко мне. На летающем галеоне. Потому что я проспал два дня.

Я откинулся на подушки, сжимая коммуникатор в руке, и не смог сдержать смеха.