Текст книги "Князь: Попал по самые помидоры (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 30 страниц)

– Естественно, – невозмутимо протянул Годфрик, поправляя на брюхе пряжку ремня. Его верный капитан, кажется, был невосприимчив не только к ядам, но и к любым метафизическим явлениям. – Пол-континента Вас вспоминает, господин. И далеко не ласковыми словами. Куда двинемся дальше? Захватить два города будет непросто. Может, пополним запасы и армию? Дадим людям отдышаться.

Я мрачно посмотрел на свое «войско». Отряды кошколюдов Лиры чистили когти и лениво потягивались на солнышке. Ополченцы барона Отто сбились в кучку и о чем-то робко перешептывались, бросая на меня пугливые взгляды. Моя собственная дружина пыталась наладить какое-то подобие дисциплины, но выглядело это скорее как попытка организовать пикник во время урагана.

– Да, – согласился. – Но чует мое сердце, что нам нужно… в столицу. Что-то тянет меня туда. Сильно. Но не знаю почему. Как будто там меня ждет что-то очень… важное.

Годфрик скептически хмыкнул, окинув взглядом мою «армию».

– Наша армия не осилит всю страну захватить, господин. Даже с армией барона Отто. Это же не ополчение какого-нибудь Кракенфельда, это сердце Эрнгарда. Там стены в десять раз выше, гарнизон в двадцать раз больше, а король Вильгельм, говорят, уже благословление какое-то противное получил. Сквиртоника, кажется.

Я отмахнулся, с важным видом поправив воображаемый галстук.

– Не ссы, Годфрик. Как говорил великий Сквиртоник: «Только бесславный боится дождя. Только верный моряк штурмует грозные океаны».

Годфрик на секунду замер, переваривая это.

– Мне кажется, Вы немного не знакомы с религией, господин, – осторожно заметил он. – У них там в основном про… э-э-э… рассол и ярость. Никаких морей и океанов.

– Не важно! – парировал я, разгоряченный собственным красноречием. – Главное – идти вперед! «Я лучше захлебнусь в кровавом море, чем буду ждать благоприятной погоды!» Сквиртоник – мудрый бог!

– Ага, – флегматично ответил Годфрик, почесывая затылок. – И надеюсь, Вы не станете его фанатиком. А то у нас и так проблем хватает. Кошколюдки, суккубы, тетка-нимфоманка… Теперь еще и квашеная капуста с божественной яростью. Мне мой покой дорог.

– Мир никогда не будет прежним, Годфрик! – с пафосом провозгласил я, указывая рукой в сторону невидимой столицы. – Вперед! К новым безумствам!

Годфрик лишь тяжело вздохнул, с тоской посмотрев на свой почти пустой бурдюк с вином. Ему начинало казаться, что самые спокойные дни его жизни остались далеко позади.

Глава 37

Тактика и прошлое. Хрум-хрум

В княжеской палатке, пропахшей дымом костра, кожей и тревогой, было тихо. Я сидел на складном походном стуле, уставившись в грубо сколоченный стол, где лежала карта, испещренная тревожными пометками. Рядом, поджав ноги на другом стуле, сидела Лира. Её обычно игривый розовый хвост сейчас нервно подёргивался, биясь о ножку стула с равномерным, беспокойным стуком.

– Моя хорошая, – прервал тишину, я провел рукой по лицу, чувствуя нарастающую усталость. – Есть идеи? Голова уже пухнет. Силы небесные, ну почему всё всегда так сложно?

Лира лишь подавила тихий, похожий на кошачье фырканье, звук. Её ушки прижались к голове ещё сильнее.

– Никаких, – пробубнила она, уставившись в пол. Её боевой дух, казалось, испарился вместе с уверенностью в нашем превосходстве. – Они слишком быстры. Слишком сильны.

– Слишком стремительно приближается армия Эрнгарда, – подтвердил я, тыча пальцем в карту, – что аж нашим разведчикам приходится скакать на трёх конях с пересадками и порой передавать информацию с помощью магических сигналов. И то не успевают. Кажется, они не спят. Не едят. Просто движутся вперёд.

– Видимо, они заручились божественной поддержкой, – мрачно заметила Лира, подёргивая носом. – Несут вонь за собой… сквирт, кислятину и безумие.

– Ага, – я буркнул себе под нос, а дальше начал рассуждать вслух, бессмысленно водя пальцем по линиям предполагаемого фронта. – Я тоже, блин, заручался. И что? Получил нимфоманку-богиню, которая меня просто поимела. Их армия больше нашей в разы. Хватит ли у нас сил остановить этот стальной каток? А если мы будем отступать? Они догонят всё равно, они же, похоже, и усталости не знают. А если…

Мои мрачные размышления прервал тихий вопрос Лиры:

– А что разведчики говорили о них? Именно о них? Не о численности, а о… состоянии?

Я оторвал взгляд от карты, вспоминая донесения.

– Говорили, что они безумны. Что часть их армии дохнет по дороге – убивая друг друга в пути по глупым причинам или просто падают замертво, сердце не выдерживает. Они как зомби, но очень, очень злые зомби. Движимые одной лишь яростью.

Лира замерла. Её хвост перестал биться о стул и застыл в воздухе, лишь самый кончик с белой кисточкой мелко подрагивал. Её глаза, изумрудные и обычно такие хищные, стали сужаться, в них загорались огоньки не стратегического гения, а какой-то кошачьей, озорной и опасной догадки.

– Ааа, – она протянула этот звук, медленно поднимаясь со стула. Её ушки распрямились и насторожились. – Я поняла!

– Да? – Я улыбнулся, почувствовав прилив надежды, и потянулся, чтобы погладить свою кошечку по голове. – Тогда говори, моя гениальная мурлыка. Не томи.

Лира подошла к столу, её гибкий палец с острым коготком ткнул в условное обозначение вражеской армии.

– Они сильны. Они быстры. Они яростны. Но они – идиоты, – выпалила она с внезапно вернувшейся уверенностью. – У них нет тактики. Нет мысли. Есть только один импульс: «Вперёд! Крушить!»

Она обвела меня взглядом, и на её лице расплылась та самая хищная, знакомая ухмылка.

– Так давай сыграем с ними, как я играю с клубком ниток. Мы не будем их останавливать. Мы будем их… возглавлять.

– То есть? – я не совсем понял.

– Мы отступаем. Но не просто так. Мы отступаем, оставляя за собой… самое вкусное. Самый большой, самый соблазнительный клубочек. Мы отведём их туда, где им будет не до нас.

– Куда? – я уже начал догадываться, и моё сердце учащённо забилось от абсурдности и гениальности зарождающегося плана.

Лира хищно щерилась, обнажая острые клыки.

– Прямиком в земли барона Отто фон Кракенфельда. Пусть его «непобедимое» ополчение первым ощутит на себе «божественную ярость». А мы посмотрим, кто кого. И пока они будут выяснять отношения, мы ударим с флангов. Или просто посмеёмся с холма. Или и то, и другое.

Я смотрел на неё, на её горящие азартом глаза, и медленная, широкая улыбка растянулась и на моём лице.

– Лира, ты… ты гений! Это же идеально!

– Естественно, – мурлыкнула она, гордо подняв подбородок. – Я же твоя Первая Мурлыка. Теперь давай готовить самый вкусный и дорогой «клубочек» для наших гостей. Пусть побегают.

Внезапно мир поплыл. Это было не похоже на те всплески памяти, что бывали раньше – не поток образов и информации, а физическое ощущение. Пол под ногами перестал быть твердым, краска на карте поплыла и смешалась в буро-зеленую муть. Я почувствовал, как моя голова стала невесомой, а тело – ватным.

– Артур? Мой господин? – голос Лиры прозвучал как будто из-под толстой воды, полный нарастающей паники.

Я видел, как её рука потянулась ко мне, увидел её широко раскрытые, испуганные глаза. Но я уже не чувствовал её прикосновения. Её пальцы прошли сквозь мою руку, словно сквозь дым. Я был призраком в собственной палатке.

– Ли… – попытался я сказать, но мои губы не издали ни звука.

Палатка, Лира, карта – всё это закружилось в вихре и растворилось в ослепительной белой вспышке. Меня вырвало из реальности и швырнуло куда-то ещё.

Земля под ногами снова стала твёрдой, но теперь это был не утоптанный грунт, а полированный мрамор с замысловатой инкрустацией. Воздух пах не дымом и потом, а воском, цветами и дорогими духами. Я стоял в незнакомой мне роскошной комнате. Высокие стрельчатые окна с витражами, гобелены на стенах, массивная дубовая мебель.

И я видел… себя.

Моложе. Лет четырнадцати. Неуклюжий, долговязый подросток в немного мешковатом, но дорогом камзоле. Его лицо было лишено той циничной ухмылки, что стала моей второй кожей. Вместо неё – робкая, смущённая улыбка и горящие любопытством глаза.

Напротив него, прислонившись к резному комоду, стояла девушка. Высокая, уже тогда статная, с идеальной осанкой и холодной, высокомерной красотой. Её льняные волосы были убраны в сложную причёску, а платье из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой кричало о её статусе и богатстве. Это была та самая старшая дочь, Хильдегарда, но ещё не озлобленная воительница, а юная принцесса, смотрящая на юного князя с плохо скрываемым интересом.

– Так твой отец не против? – услышал я голос своего прошлого «я». Он был выше, звонче, без привычной хрипотцы и усталости.

Девушка сделала надменное лицо, но в её глазах читалось волнение.

– Он будет только счастлив, – пролепетала она, играя кружевным манжетом. – Союз Драконхейма и Эрнгарда… это же то, о чём мечтали наши предки. И тогда твоё княжество и моё королевство станут по-настоящему едины. И мы… мы станем одним государством. Самым сильным на континенте.

Это что? – пронеслось в моей голове, лишённой тела. – Я… я в столице Эрнгарда? И это… дочь короля? Мы… договаривались о союзе? О браке?

Я смотрел на свои наивные, полные надежды глаза и на её холодную, расчётливую улыбку. Даже тогда, в четырнадцать, она уже играла в свои игры. А я, глупый щенок, готов был поверить в сказку про объединение королевств.

Внезапно видение начало меркнуть. Краски поплыли, фигуры стали прозрачными. Последнее, что я увидел, – как юная Хильдегарда протягивает моему прошлому «я» какую-то маленькую серебряную булавку в виде единорога, а тот, краснея, принимает её.

А потом – резкий толчок. Ощущение падения.

Я дёрнулся и открыл глаза. Я снова сидел в походном стуле. На лице была холодная испарина. Передо мной стояла на коленях Лира, её руки сжали мои плечи, а её лицо, полное смертельной тревоги, было совсем близко.

– Мой господин! Мой Артур! – она залепетала, её хвост беспокойно хлестал по воздуху. – Что с тобой? Ты ушёл! Ты был здесь, но тебя не было! Я тебя не чувствовала!

Я медленно перевёл дух, пытаясь совместить два мира – тот, прошлый, из роскошных покоев, и этот, настоящий, пропахший войной и её кошачьим, знакомым ароматом.

– Лира… – мой голос прозвучал хрипло. – Кажется, я только что вспомнил, почему меня так тянет в Штельхайм. И это… это очень, очень плохие новости.

* * *

В самом сердце Божественного Леса, где воздух был густым, как мёд, и звенел от тишины, нарушаемой лишь шепотом листьев, росло Древо Мирового Ствола. Оно было так велико, что его вершина терялась в сияющей дымке небес, а корни, подобные телам спящих драконов, уходили глубоко в землю, к самым основам мироздания.

У его подножия, прислонившись к самому большому корню, восседала Сущность. Существо, известное в легендах как Хранитель Семени. Простые смертные, чьи глаза устроены иначе, могли бы принять его за белку невероятных размеров – с гризли. Её шкурка была не просто рыжей, а словно соткана из осеннего заката, каждый волосок излучал мягкое медное сияние. Её глаза, огромные и бездонные, цвета тёмного янтаря, хранили мудрость эонов.

Но главной её особенностью, предметом поклонения и заботы, были два огромных, сакральных бубенца. Каждый размером с её собственную величественную голову. Они тяжело покоились на специально отполированном плитами солнечного камня ложе, покрытые тончайшей, словно шёлк, серебристой шёрсткой, отливающей перламутром и самоцветами в лучах пробивавшегося сквозь листву света.

Вокруг ложа, двигаясь с ритуальной грацией, три девы-нимфы совершали обряд Очищения. Их тела были облачены в струящиеся туники из паутины и утренней росы. С абсолютно невозмутимыми, прекрасными лицами, они окунали большие, мягкие губки из волокон священного мха в чаши из цельного аметиста, наполненные розовой, благоухающей водой, и нежными, точными движениями омывали гигантские семенники. Воздух был напоён ароматом миндаля, мёда и свежераспустившихся цветов мака.

Одна из дев, закончив омовение, взяла с золотого подноса веер из хвоста феникса и начала обмахивать священную ношу, чтобы высушить и охладить её. Другая же принялась натирать поверхность маслом из зёрен лунного лотоса, отчего те засверкали ещё сильнее.

Сам Хранитель был поглощён своим действом. В его мощных, но удивительно ловких передних лапах покоился золотой орех Вечности. Он медленно вращал его, изучая под разными углами, а затем поднёс ко рту. Раздался оглушительный, сочный ХРУСТ, который не нарушил, а лишь подчеркнул священную тишину поляны, отозвавшись эхом в самых дальних уголках леса. Сущность что-то довольно и благожелательно урчала, наблюдая за работой нимф полуприкрытыми, мудрыми глазами.

Это не было ни странным, ни комичным. Это был древний ритуал, часть великой мистерии бытия, протекающая в вне времени и пространства, в самом сердце божественного.

Воздух на священной поляне задрожал, зазвучал иным, более плотным и соблазнительным аккордом. Свет будто сгустился, и из его золотистой ткани выплеснулась новая фигура. Это была Роксана. Её появление не нарушило ритуал, а вплелось в него, будто так и было задумано.

– Вижу, ты прохлаждаешься, Сквиртоник, – её голос был сладким, как забродивший нектар, и колким, как шип розы. Она остановилась в нескольких шагах от каменного ложа, её глаза с интересом скользнули по трудящимся нимфам и объекту их поклонения.

Сущность, известная как Сквиртоник, медленно перевела на неё свой бездонный янтарный взгляд. На его морде появилось нечто вроде ленивой, довольной улыбки.

– Ооо, – протянул он, и его урчание стало чуть громче, приветливее. – Моя подруга пожаловала. Чем обязан внезапным визитом? Не хочешь орешек? Спелый, из самой сердцевины Вечности. – Он великодушно протянул ей половину только что расколотого золотого ореха.

Роксана изящно отклонила угощение взмахом руки.

– Позже. Дело есть. Слышала, ты дал силу сквирта для Эрнгарда. Чтобы они сокрушили того… Артура.

Сквиртоник на мгновение замер, его взгляд стал отсутствующим, будто он листал внутри себя невидимый каталог всех своих благословений.

– Да? – искренне удивился он, почесав пузико мощной лапой. – Не знал. Возможно. Мне так часто гладят бубенцы и приносят дары, – он кивнул на нимф, которые, не прерывая работы, лишь чуть склонили головы в знак признания, – что мне давно уже нет дела до мелких разборок смертных. То ли просили благословения на обильный урожай квашеной капусты, то ли на ярость в бою… Какая разница? Главное – процесс. И чтобы гладили хорошо.

Он с наслаждением прикрыл глаза, пока одна из дев проводила перьями феникса по особенно чувствительному месту. Роксана смотрела на него с смесью восхищения и лёгкого раздражения.

– Они сейчас устроят на континенте кровавую баню из-за твоего «незнания», – заметила она, но в её голосе слышалась не упрёк, а скорее любопытство.

– Пусть устраивают, – благостно пробурчал Сквиртоник, не открывая глаз. – Всё это – просто суета. Возьми лучше орех, правда вкусный. Или присоединяйся к девам. Мне кажется, справа от тебя немного недостаёт ласки. Божественное внимание должно быть всеобъемлющим.

Роксана покачала головой, но на её губах играла улыбка. Она наблюдала за этим воплощением абсолютной, самодостаточной и слегка эгоцентричной божественной благодати и понимала, что её сложные планы и интриги в глазах Хранителя Семени значили не больше, чем суета муравьёв у его корней.

– Ладно, – вздохнула она с преувеличенной драматичностью. – Развлекайся дальше. А я пойду посмотрю, как твоё «незнание» превращает мир в ад.

– Прекрасно! – одобрил Сквиртоник. – Как говорится, только верный… э-э-э… сквирт… штурмует грозные… ммм… бубенцы… – его речь постепенно перешла в довольное мурлыканье, и он полностью погрузился в нирвану, даруемую руками нимф.

Роксана, покачивая головой, растворилась в луче света, оставив божественную белку наслаждаться вечным покоем и бесконечной заботой о его легендарном достоянии.

– Не припомню, чтобы я давал Эрнгарду своё благословение, – пробубнил Сквиртоник, всё так же блаженно прикрыв глаза от ласк нимф. Его мощный хвост лениво взметнулся и упал на мох. – Столько просителей… То ли за урожай капусты, то ли за удачу в любви… Всего не упомнишь.

– Давали, Владыка, – тихо, почти механически, подтвердила одна из нимф, не прерывая ритмичных движений губкой, намыливающей его левый бубенец до ослепительного блеска. – Буквально вот. Совсем не давно.

– Да? – Сквиртоник приоткрыл один глаз, в его янтарной глубине мелькнул проблеск интереса. – Это теперь их души, их ярость и их… э-э-э… кишечные соки… принадлежат мне? Хе-хе. Отлично. А то я в последнее время чувствую, как мои бубенцы распухли от невостребованной силы. Требуют выхода. Надо же куда-то девать излишки.

Ещё бы, – пронеслось в голове у нимфы, но на её идеальном лице не дрогнул ни один мускул. – Хоть раз бы кончил! А то только возбуждается и возбуждается от всех этих ритуалов. Яйца – огромные, как тыквы, а писюнчик… с стручок гороха. И всё им и ограничивается.

Она украдкой бросила взгляд на то скромное достояние, что пряталось в густой шерсти между исполинских бубенчиков. Действительно, крошечный, ничтожный отросточек, абсолютно не соответствовавший мощи и величию всего остального ансамбля.

Слышала от старших нимф, – продолжила она мысленно, смахивая с бубенца ароматную пену, – если Сквиртоник всё-таки кончит, то его семя затопит весь мир, смоет города и горы, и тогда наступит истинный конец света. Не от тьмы или хаоса, а от… избытка жизни и божественной плодовитости.

Она с легкой дрожью представила эту картину: не огненный апокалипсис, а бескрайнее, бурлящее, кишащее новой жизнью молочно-перламутровое море, поднимающееся из недр Божественного Леса и поглощающее всё на своём пути.

Тогда… – её пальцы на мгновение замерли, – будем надеяться, что никто и никогда не найдёт тот самый стручок и не додумается до него дотронуться. Или до щекотки. Или не предложит ему ту самую бочку рассола…

– Что-то ты задумалась, моя дорогая, – лениво промурлыкал Сквиртоник, и его гигантская голова повернулась к ней. В его взгляде читалась ласковая, но всё же божественная требовательность. – Не отвлекайся. Справа, у самого основания, есть одно напряжённое местечко… Почеши его получше.

Нимфа вздрогнула, вернувшись к реальности.

– Сию секунду, Владыка, – прошептала она, с новым усердием принимаясь за работу, в сердце её поселилась тихая, священная паника.

Роксана, наблюдающая за этой сценой из своего измерения, лишь покачала головой, едва сдерживая смех. Её планы казались ей такими сложными и коварными, а вся мировая история вершилась из-за божественной белки с проблемами эрекции и плохой памятью.

Глава 38

Тайна Ирис

Воздух в моей походной палатке был густым от запахов кожи, стали и невысказанных слов. Я стоял посреди этого временного убежища, чувствуя, как тяжесть предстоящего похода давит на плечи не хуже латных наплечников. Рядом, с лицом, выражавшим привычную смесь презрения и сосредоточенности, копошилась Ирис. Она перебирала содержимое моего походного сундука, её движения были резкими, отточенными, но в них сквозала та самая, доведенная до автоматизма эффективность.

– Ирис, – нарушил я молчание, глядя на её спину. – Всё в порядке. Давай, помоги мне, как в старые добрые. Без… лишнего.

Она обернулась. В её глазах мелькнула знакомая искорка яда, но тут же погасла, сменившись усталой покорностью.

– Как пожелаете, мой князь, – произнесла она с лёгким ударением на титуле, подчёркивая всю абсурдность ситуации. Она подошла ко мне, её пальцы потянулись к застёжкам моего простого дорожного дублета.

Повисла пауза. Затем её губы тронула та самая, знакомая до боли ядовитая ухмылка.

– Мне также пытаться Вас оскорбить в процессе? – спросила она, расстёгивая первую пряжку. – Для поддержания атмосферы? Или Вы предпочитаете новый формат – унизительное молчание?

Я не удержался от улыбки.

– То есть это всё, что было раньше – оскорбления? А не неумелая попытка меня закадрить? Может, ты просто не умеешь флиртовать по-нормальному?

Ирис фыркнула и демонстративно промолчала, с силой стаскивая с меня дублет. Её щёки слегка порозовели, что было заметно даже в тусклом свете палатки. Она действовала быстро и профессионально, снимая с меня запачканную дорогой одежду, будто счищая старую кожу. Вот уже я стоял перед ней в одних штанах и сорочке, чувствуя на себе её тяжёлый, изучающий взгляд.

Затем она развернулась к сундуку и достала То, Что Было Припасено Для Особых Случаев.

Она развернула ткань, и воздух будто вспыхнул. Это был камзол и плащ из плотного алого бархата, такого глубокого и насыщенного цвета, что он казался каплей крови в полумраке палатки. Но главным был герб. На груди и на спине плаща был вышит геральдический дракон. Не сказочный ящер, а свирепый, могущественный зверь с расправленными крыльями и пастью, извергающей пламя. Он был вышит не просто нитками, а тончайшей проволокой из червонного золота, которая искрилась и переливалась при каждом движении ткани. Контуры крыльев и чешуи были подчеркнуты серебряной нитью, а язык пламени – мельчайшими рубинами-кабошонами.

Ирис, стиснув зубы, принялась облачать меня в это великолепие. Её пальцы, обычно такие цепкие и ядовитые, сейчас были удивительно ловкими и даже… нежными, когда она поправляла складки на плечах, застёгивала массивную золотую пряжку в виде драконьей головы на моей груди. Она поправила воротник, её пальцы на мгновение коснулись моей шеи, и я почувствовал лёгкую дрожь в её руке.

– Ну вот, – выдохнула она, отступая на шаг, чтобы оценить результат. В её глазах что-то мелькнуло – не язвительность, не ненависть. Что-то сложное, что она тут же спрятала, нахмурившись. – Готово. Как живая реклама собственного тщеславия. Враги ослепнут от блеска, прежде чем Вы их сожжёте.

– Спасибо, Ирис, – сказал я тихо, глядя на неё. – По-настоящему.

Она отвернулась, делая вид, что складывает мою старую одежду.

– Не за что, господин. Просто делаю свою работу. Как в старые добрые времена.

Но по напряжённой спине я видел – ничего доброго в этих воспоминаниях для неё не было. И, возможно, для меня тоже. Но сейчас, в алом камзоле, в котором я чувствовал себя не неуклюжим попаданцем, а настоящим князем Драконхейма, это было не так уж и важно.

– Нам пришлось многое пережить вместе, – сказал я, и мой взгляд непроизвольно скользнул вниз. Ирис, нагнувшись над сундуком, укладывала мои вещи с привычной резкостью. И вновь я не смог оторвать глаз от её изящной спины, тонкой талии и той самой округлой, соблазнительной попки, которая так яро выделялась под тканью платья. В памяти всплыли отрывки прошлого: её унижения, моя грубость, те моменты, когда страсть и ненависть смешивались в одно темное, порочное месиво. И мне стало по-настоящему жаль её. Жаль за всю ту боль, что я причинил.

– Многое, – сухо согласилась Ирис, не оборачиваясь. Её голос был плоским, как точильный камень.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я к тебе… очень хорошо отношусь. И… – я запнулся, подбирая слова.

– И когда трахаете меня в анал, Вы проявляете своё благорасположение ко мне, – закончила она за меня, с присущим ей ядовитым сарказмом. Её плечи слегка напряглись.

– Ирис, – смутился я, чувствуя, как краснею. – Понимаешь… тут…

– Понимаю, – съязвила она, наконец выпрямившись, но всё ещё не глядя на меня. – Я же служанка. Что я могу сказать против воли моего господина?

– Если тебе не нравится… – начал я, но она резко обернулась.

Её голубые глаза сузились до щелочек, губы были плотно поджаты. В её взгляде читалась целая буря: обида, гнев, усталость и капля горького торжества.

– То Вы прекратите? – выдохнула она, и в её голосе прозвучал настоящий, не наигранный вызов.

Я замер, глядя на неё. На её идеальные, бледные черты лица, на упрямый подбородок, на глаза, в которых плескалось море незабытых обид.

– Ты меня возбуждаешь, – просто сказал я, опуская защиту. – Всегда возбуждала. Даже когда я тебя ненавидел.

Ирис фыркнула, но её взгляд смягчился на йоту.

– А я думала, Вы так пытаетесь возвыситься надо мной. Опустить меня.

– Это уже не правда, – я сделал шаг вперёд и, не дав ей отстраниться, нежно взял её за плечи. Её тело напряглось под моими пальцами, как натянутая струна. – Я бываю груб. Иногда суров. Но к тебе я питаю… нежные чувства. Мы с тобой давно знакомы…

– И ничего хорошего в нашем прошлом не было, – холодно отрезала она, но не стала вырываться.

– Как же хорошо, что это прошлое закончилось. Да? – тихо спросил я, глядя ей в глаза.

Ирис промолчала. Она просто стояла, погружённая в свои мысли, а в её взгляде читалась целая история борьбы, боли и, возможно, зарождающейся надежды. Она не ответила, но и не отвергла моих слов. И в этой тишине было больше смысла, чем в любой клятве.

– Я не понимаю, зачем Вы начали это всё вспоминать, – наконец выдохнула Ирис, и её голос дрогнул, сбиваясь с привычного язвительного тона на что-то более уязвимое.

– Потому что мы с тобой толком и не говорили, – мои пальцы слегка сжали её плечи. – Всё так быстро происходит, что я не знаю и не могу быть уверен в твоих чувствах. Не знаю, как ты на всё это смотришь. По-настоящему.

– Если я скажу, что чувствую себя шашлыком на шампуре, то этого будет достаточно? – она попыталась улыбнуться, но получилось криво и печально.

Я медленно наклонился вперёд, пока мой лоб не коснулся её лба. Её кожа была прохладной. Она замерла, перестав дышать.

– Нет, – тихо сказал я. – Этого недостаточно.

– Если честно, то не знаю, – прошептала она, и её дыхание снова стало прерывистым. – Меня тянет к Вам… но одновременно мне всё это противно. А моё положение вынуждает всегда стоять где-то в стороне. Я не могу уйти от Вас и не могу слишком приблизиться. Возможно, мои обиды и есть основа всему.

– Иерархия – одно. И эта вещь исправима. Моего слова будет достаточно, чтобы её изменить. Но… твоя душа. Тут нужно будет поработать.

Ирис вздохнула с невероятной тяжестью, будто этот вздох копился годами.

– Ваши издевательства надо мной дают о себе знать. И мне странно, что я чувствую некоторое удовольствие, когда нахожусь под Вами. Но! – она резко выдохнула, и её глаза наполнились чистой, незамутнённой ненавистью. – Стоит мне остаться одной, так я всем сердцем желаю Вам мучительной смерти. Простите, если Вам больно это слышать.

– Всё хорошо, – я не отстранился. – Продолжай.

– Мне больше нечего сказать. Нам нужно собираться.

– Ты не счастлива? – спросил я, наконец отпуская её и чувствуя, как всё её тело напряглось, готовое отпрянуть.

Она сделала шаг назад, поправила платье, и её взгляд снова стал привычно-колючим, словно она натягивала на себя старые, удобные доспехи.

– Не знаю. Сейчас я хочу только вернуться домой. Война для меня тяжко даётся. И видеть Ваши… пенисные бои… – она с отвращением сморщила нос, – для меня это слишком. Даже по меркам нашего абсурдного мира.

Она развернулась и снова склонилась над сундуком, но теперь её спина была прямая и неприступная. Разговор был окончен. Я остался стоять в своём алом, сияющем камзоле, чувствуя себя более одиноким, чем когда-либо. Победить армию оказалось проще, чем понять женщину, которую ты сам же и превратил в свой самый сложный лабиринт.

Я вышел из палатки, оставив за спиной густой воздух невысказанного и тяжёлое дыхание Ирис. Полог захлопнулся, отгородив её от меня, от мира, от всего.

Ирис стояла неподвижно, слушая, как затихают мои шаги. Потом резко, почти яростно, дёрнула крышку сундука и с грохотом захлопнула его. Её движения были отрывистыми, полными злой энергии. Она метнула взгляд по палатке, проверяя, всё ли убрано. И тут её взгляд упал на небольшой свёрток в углу, возле её походной постели.

Она медленно подошла и развернула его. В ткани лежала небольшая, изящно вырезанная из тёмного дерева статуэтка. Узнаваемая, соблазнительная поза, улыбка, полная тайны. Молитвенная статуэтка Роксаны.

Ирис взяла её в руки, и её пальцы сжали дерево так, что костяшки побелели.

– Ты обещала, – прошептала она, и её шёпот был полон яда и горечи. – Что он упадёт к моим ногам. Униженный. Сломленный. Мой. Но вместо этого он стал возводить гарем. Я думала, что ещё в ту, самую первую встречу с Элианой он её бросит и будет со мной. А сейчас… – её голос сорвался. – Ты желаешь ему смерти? Ты вообще что-нибудь контролируешь? Или просто сеешь хаос для собственной забавы?

Ярость, копившаяся месяцами – отчаяние, унижение, ревность, – накрыла её с новой силой. С диким криком, больше похожим на кошачий вопль, она изо всех сил швырнула статуэтку на землю. Деревянная Роксана упала. Тогда Ирис набросилась на неё, стала топтать каблуками, с ожесточением, с которым крушат голову ядовитой змее. Раздался сухой щелчок, потом ещё один. Наконец, статуэтка раскололась на несколько частей.

Задыхаясь, Ирис остановилась. Грудь её вздымалась. Она посмотрела на осколки, разбросанные по полу, и её лицо исказила гримаса отвращения – к богине, к самой себе.

Она подошла к походному письменному столу, который уже собрались упаковывать. Резко отодвинула крышку, достала пергамент, перо и чернила. И начала писать, выводя буквы с такой силой, что перо царапало бумагу.

Мать.

Твой план провалился. И твоё поведение мне надоело. Я всё расскажу Артуру и… больше не хочу участвовать в твоих интригах! Я отказываюсь от трона Аскарона и от тебя. Буду следовать за своим господином.

Твоя единственная и больше не любимая дочь,

Ирис.

Она отбросила перо. И тут же, словно прорвало плотину, из её глаз хлынули слёзы. Тихие, горькие, освобождающие. Они капали на пергамент, размывая только что написанные слова «провалился» и «надоело».

Но это длилось всего мгновение. Ирис резко провела тыльной стороной ладони по глазам, смахивая слёзы с яростным, почти злым движением. Её лицо снова стало маской – холодной, решительной, той, что она носила все эти годы. Она аккуратно сложила письмо, не обращая внимания на размазанные чернила, и сунула его в складки своего платья.

Интриги кончились. Теперь её судьба была только в её руках. И в руках того, кто только что ушёл, не зная, что за ним теперь следует не просто служанка, а принцесса, сделавшая свой выбор.

Я стоял на небольшом холме, наблюдая за суетой сворачивающегося лагеря. Солдаты гасили костры, кошколюды проворно укладывали палатки, создавая слаженный, хоть и по-прежнему абсурдный, муравейник. В голове прокручивался разговор с Ирис, оставляя тяжёлый, неразрешённый осадок.

И вдруг из моей палатки выбежала она. Не шла, а именно выбежала, подхватив подол платья. Её лицо было лишено привычной маски язвительности или холодности – только чистая, обнажённая решимость. Она, не сбавляя шага, подбежала ко мне и, не говоря ни слова, крепко, по-настоящему крепко обняла, прижавшись щекой к моему алому бархатному камзолу. Я почувствовал, как дрожат её руки.