Текст книги "Князь: Попал по самые помидоры (СИ)"

Автор книги: Гарри Фокс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

Я чуть не выронил бокал. «Разминка? С Элианой? Прямо сейчас? Да я просто умру!»

– Нет-нет-нет, тетушка! – залепетал я, отодвигаясь, но ее рука на колене была как клещ. – Спасибо! Огромное спасибо! Но я… я лучше… э-э-э… вздремну часик! Да! Перед церемонией! Очень нужно! Без разминки! Совсем без!

Клык громко засопел, отставив пустой кувшин:

– Дремать? Перед свадьбой? Да ты что, зятек! Надо пить! И закусывать! Или… – он вдруг оживился, – … девчонок позвать? Тех, что тебе сиськи показывали? Для бодрости! Я мигом!

– ДЯДЯ КЛЫК! – взмолился я. – Нет! Пожалуйста! Я… я лучше выпью! Еще! Много! Или пойду… проверю… Колченогого! Да! Коня! Он нервный! Может, убежал!

Я вскочил, едва удержав равновесие. Марицель смотрела на меня с смесью разочарования и веселья. Клык хмыкнул:

– Коня? Ну ладно… Иди. Но потом – пить будем! И веселиться! А там и до оргии недалеко! Ха-ха!

Я кивнул, как марионетка, и почти побежал к выходу, чувствуя на спине тяжелые взгляды. Годфрик и Мурка метнулись за мной.

– Князь? Вы как? – шепотом спросил Годфрик, когда мы выскочили в прохладный коридор.

– Как? – я прислонился к холодной мраморной стене, закрыв глаза. – Как последний дурак, Годфрик. Меня только что чуть не женили сразу второй раз и предложили «разминку» с Элианой перед свадьбой, а тестю моему главный интерес в жизни – оргии. И до церемонии… – я посмотрел на часы, которые почему-то показывали уже половину девятого, – … осталось полтора часа. Найти бы где-нибудь дыру… и спрятаться. До конца свадьбы. Или жизни.

Мурка потрогала мою руку лапкой:

– Может, я Вас все же расслаблю, Ваша Светлость? Очень тихо? А то вы совсем зеленый…у меня есть подходящая дыра.

Я просто застонал. «Комфанта. Ебанная в рот комфанта. И тетка-маньячка. И тесть-оргияман. И две жены на горизонте. А ведь день только начинается…»

* * *

Холодное утро пробивалось сквозь парадный балкон «Лазурной Усадьбы». Внизу, на запруженной народом площади, бушевал «Кошколюдский Рассвет». Ряды кошковоинов в парадных, отполированных до блеска латах чеканили шаг, их хвосты дергались в такт барабанам, а мурлыканье сливалось в низкий, угрожающий гул. Люди орали, махали плакатами «Освободителю Мошонки!» и «Да Здравствует Драконья Кровь!». Воздух дрожал от восторга и запаха жареных колбасок.

Я стоял рядом с тетушкой Марицель, улыбаясь и махая рукой в такт параду. Костюм давил, голова гудела от утреннего вина и безумных предложений, но вид организованной мощи кошковоинов завораживал. «Хотя бы это работает как надо», – подумал я, стараясь не смотреть на отца Лиры, который внизу командовал парадом с видом полководца, покоряющего мир.

Балкон был высок, огражден каменной балюстрадой до пояса – снизу видели только нашу верхнюю половину. Идеальная иллюзия величия.

– Великолепно, правда, Артушенька? – прошептала Марицель, ее губы опасно близко коснулись моего уха. Ее рука, до этого лежавшая на моей спине, скользнула вниз. – Ты так напряжен, милый. Весь в мыслях о предстоящем дне? Или… о чем-то другом?

Прежде чем я успел ответить, она плавно, словно танцуя, опустилась на колени за балюстрадой, скрытая от глаз толпы. Ее пальцы ловко расстегнули мои кюлоты и потянули их вниз вместе с тонкими льняными штанами. Утренний воздух ударил по оголенной коже. А потом – удар теплее и влажнее. Мой полуспавший от усталости и стресса член с тревожной скоростью ожил и уперся прямо в щеку тетушки.

– Тетушка⁈ – я прошипел сквозь зубы, продолжая махать толпе, улыбка застыла маской на лице. – Что ты делаешь⁈ Здесь же люди!

– Успокойся, глупыш, – ее голос звучал снизу, спокойно и сладко. – Мы же не прямые родственники. А я… – ее рука обхватила основание моего ствола, который уже налился кровью и пульсировал у нее на щеке, – … вижу, как ты напряжен. И я не такая уж старая, чтобы не замечать, как ты на меня смотришь. – Ее изумрудные глаза сверкнули хищным огоньком из-под балюстрады. – В приемной… ты так смотрел на мою грудь. Не притворяйся.

Я хотел возразить, сказать, что это был нервный тик, но слова застряли в горле. Потому что ее губы – мягкие, влажные, невероятно умелые – обхватили головку моего члена. И ее язык – длинный, гибкий, знающий точно, где и как надо – скользнул по самой чувствительной части, под венчиком.

«Ахх…» – вырвалось у меня непроизвольно, я едва успел превратить это в покашливание, снова помахав рукой орущей толпе.

А потом она начала сосать. Не так, как Лира, с ее хищной страстью и кошачьей игривостью. Не так, как Ирис, с ненавистью и вызовом. И не так, как Мурка, с наивным энтузиазмом. Марицель сосала с искусством. С опытом, накопленным, вероятно, за века правления и интриг. Ее рот был горячей, влажной ловушкой совершенства. Губы создавали идеальный вакуум, язык выписывал немыслимые спирали и вибрации – то нежно скользя по уздечке, то мощно массируя нижнюю часть ствола. Она чередовала глубокие заглатывания, когда головка упиралась в ее мягкое небо, с быстрыми, мокрыми движениями, сосредоточенными только на кончике. Ее рука ловко работала у основания, сжимая и отпуская яйца с идеальным ритмом, усиливая волны наслаждения.

«Кто… кто тебя создал такую⁈ А⁈» – безумная мысль пронеслась в голове, пока я судорожно улыбался вниз, видя лишь море голов и улюлюканье. – «Лира… черт… ей до этого как до луны! Это не сосание… это высшая математика орального удовольствия! Ебанная тетка!»

Я машинально двигал бедрами, запихивая член глубже в этот райский рот, теряя остатки осторожности. Она принимала его с довольным мурлыканьем, ее пальцы впились в мои ягодицы, притягивая меня ближе. Парад внизу превратился в размытый фон, барабаны слились с бешеным стуком сердца в висках. Я чувствовал, как нарастает волна, неумолимая и мощная.

Парад закончился. Толпа взорвалась аплодисментами и криками «Освободитель!». Кошковоины замерли в строю. А я стоял, спрятавшись за балюстрадой, с членом во рту у королевы Аскарона, на грани оргазма, который я не мог позволить себе здесь. Не так.

Марицель почувствовала мое напряжение, мою попытку отстраниться. Она отпустила мой член с громким, мокрым чмоком и поднялась. Ее губы блестели, глаза сияли дьявольским торжеством. Без слов, она грациозно повернулась ко мне спиной, оперлась руками о холодный камень балюстрады и… задрала свое роскошное, бархатное платье. Оно скользнуло вверх, открывая идеальные, упругие ягодицы, лишенные даже намека на нижнее белье. И между ними – смуглый, влажный, призывно подрагивающий бутон киски.

– Ну? – она оглянулась через плечо, ее взгляд был вызовом. – Не заставишь же тетушку ждать? Ты же не трус, Освободитель?

– Блин, тетушка, я не могу же… – начал я, ошеломленный, с членом, торчащим как дубина и требующим немедленного действия. – Здесь… люди еще не разошлись!

– Они видят только твою улыбку, дурачок, – она рассмеялась, низко и маняще. – А все остальное… наше маленькое секретное шоу. Или ты… не можешь?

Этот вызов, этот взгляд, эта безумная наглость… Что-то во мне щелкнуло. Ярость? Желание? Импульс доминирования над этой опасной женщиной? Не раздумывая, я шагнул вперед, схватил ее за бедра и приставил свой пульсирующий член к ее влажному входу. Она была невероятно горячей и готовой.

Но Марицель оказалась быстрее. В ее движениях была ярость и опыт. Резко развернувшись, она толкнула меня в грудь. Я, ослабленный и ошеломленный, потерял равновесие и рухнул спиной на холодный мраморный пол балкона. Прежде чем я успел сообразить что-либо, она была на мне. Ее платье взметнулось, открывая все соблазны. Она нависла надо мной, ее глаза пылали, схватила мой член и направила его прямо к своей киске. Без прелюдий, с властным стоном, она опустилась на него, засадив до самого основания одним мощным движением.

«Охеррррррр…» – мысленный вопль разорвал тишину в моей голове.

Она не просто села. Она въехала. Ее внутренние мышцы сжали меня как горячий бархатный кулак, обжигая и обволакивая. И она не стала ждать. Марицель начала скакать на мне с бешеной, хищной энергией. Ее бедра двигались с кошачьей грацией и силой, создавая немыслимый угол атаки. Она не просто двигалась вверх-вниз. Она крутила бедрами, описывая восьмерки, скользила по стволу, заставляя каждый нерв петь, затем снова погружалась до упора. Ее руки впились в мою грудь, ее голова была запрокинута, рыжие волосы рассыпались по плечам, на губах застыл стон чистого, безудержного сладострастия. Это было мастерство, помноженное на власть и абсолютное безумие.

В глазах поплыло. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая все – страх, усталость, мысли об отце Лиры и предстоящей церемонии. Она выжимала из меня все соки с невероятной эффективностью. Это длилось секунды. Пять? Десять? Не важно.

Я кончил в нее с глухим, подавленным рыком, которое могло сойти за еще один крик толпе внизу. Сперма хлынула горячими, мощными толчками прямо в ее нутро. Марицель замерла на мгновение, впиваясь пальцами в мою кожу, ее тело содрогнулось в ответ, и она издала низкий, довольный стон, заглушаемый гамом площади.

Она не слезла сразу. Наклонилась ко мне, ее губы снова нашли мой рот в жадном, влажном поцелуе, смешавшем вкус ее помады и моей пота. Потом она соскользнула с меня, ее киска была влажной и чуть приоткрытой. Я лежал, как выброшенный на берег кит, задыхаясь, глядя в потолок. Мои штаны все еще были спущены до колен.

Марицель поправила платье. Потом, с невозмутимым видом, достала из складок крошечные, кружевные трусики и надела их. Я видел, как капля моей спермы выскользнула из ее еще влажного входа и впиталась в тонкую ткань.

Она подошла ко мне, поправила мой воротник, ее лицо было безупречно спокойным, только глаза светились хищным удовлетворением.

– С днем свадьбы, мой милый племянник, – прошептала она, целуя меня в щеку. Ее губы были обжигающе горячими. – Все для тебя. Для нашего… будущего могущества. – Она лукаво подмигнула. – Теперь соберись. Скоро церемония. И помни… – ее палец легонько ткнул меня в грудь, – … ты теперь должен мне. Больше, чем думаешь.

Она развернулась и поплыла прочь с балкона, гордая, невозмутимая, пахнущая жасмином, властью и моей спермой. Я остался лежать на холодном полу, с спущенными штанами, с членом, медленно опадающим, и с мыслью, что ад свадьбы только что обрел новое, совершенно невообразимое измерение. «Тетка… Ебанная в рот тетка…»

Это что за Гаремокон?

– Артушенька, милый!

– Ну что ты…не волнуйся…

– У нас одна кровь…

Глава 21

Не ловко, то как…

Полдень. Солнце пекло немилосердно, отражаясь в позолоте фонтанов и слепя глаза. Гул толпы на главной площади Драконспрау напоминал рёв разбуженного вулкана. Я сидел на «Верном Скакуне Старых Битв», он же – мой старый, хромой «Колченогий», и чувствовал себя не князем, а жертвой, которую везут на заклание. Особенно после утреннего «сеанса релаксации» с тетушкой. Штаны до сих пор казались чужими.

– Тетушка, это же безумие! – я шипел, пытаясь поправить воротник камзола, который душил. – Публично? Перед всем народом? Ирис? Минет⁈ Да Лира меня растерзает на месте! А отец Лиры? Он же традиционалист!

Марицель, восседающая рядом в открытой паланкине, несомой четырьмя кошковоинами, лишь томно махнула веером. Ее платье было безупречно, губы – слегка припухшие, а взгляд – полный хищного веселья.

– Артушенька, не драматизируй, – ее голос был медом, замешанном на яде. – Это всего лишь древний аскаронский обряд. Символ смирения и всепрощения. Чистая формальность! Подумаешь, минутка неловкости. Зато народ будет в восторге! Укрепит твой авторитет «Освободителя». – Она подмигнула так, что у меня похолодело внутри. – А насчет Лиры и тестя… я все устроила. Расслабься. И улыбайся толпе.

Я тяжело вздохнул. Расслабиться после того, как она утром выжала из меня все соки на балконе? Сейчас? Когда впереди публичный позор? «Колченогий» подо мной нервно захрапел, чуя мой страх.

12:00. Грянули фанфары – такие громкие, что «Колченогий» взбрыкнул, чуть не сбросив меня к ногам ликующих горожан. Площадь взорвалась рёвом:

– ОСВОБОДИТЕЛЬ! ДРАКОНЬЯ КРОВЬ! УРА КНЯЗЮ АРТУРУ!

Я въехал на площадь. Море голов. Плакаты с моим идиотски улыбающимся лицом. Крики, цветы, летящие под копыта. Я махал рукой, посылал воздушные поцелуи, изображая блаженную улыбку, внутри же скребли кошки. «Публичный минет. Публичный минет. Какой же я лох…»

Алтарь, построенный для церемонии, напоминал маленький храм, увитый белыми цветами и лентами. И у его подножия, в ослепительном платье цвета лунного света, стояла Лира. Моя невеста. «Первая Мурлыка». Она была потрясающа. Высокая, гордая, с осанкой богини. Ее зеленые глаза сияли хищным торжеством. Розовые волосы были убраны в сложную прическу, украшенную жемчугом и крошечными дракончиками. От нее веяло силой, властью и… предвкушением.

И рядом с ней… Ирис. Моя ядовитая, сломленная камердинерша. Она была одета в строгое, темно-синее платье фрейлины, подчеркивающее ее бледность и хрупкость. Ее глаза, обычно полные сарказма или ненависти, теперь были опущены вниз. Она стояла чуть позади Лиры, скрестив руки, будто пытаясь стать невидимой. «Ну просто как подружка невесты», – лихорадочно подумал я, подъезжая. – «Все нормально. Ничего не случится. Тетка пошутила…»

Я спешился, передав поводья дрожащему конюху. Шаги по ковровой дорожке к алтарю казались шагами по минному полю. Музыка смолкла. Толпа замерла. Лира протянула мне руку – ее пальцы были сильными и прохладными. Я взял их, чувствуя, как ее коготки слегка впиваются в мою кожу. «Она знает. Она точно знает», – пронеслось в голове.

Жрец (или кто-то похожий, в очень дорогой рясе) начал церемонию. Звучали высокопарные слова о союзе, верности, драконьей крови и судьбе королевств. Мы обменялись клятвами. Мои – стандартные: «любить, чтить, бла-бла-бла». Ее – звучали как приговор: «быть твоей единственной опорой, единственной страстью, единственной Мурлыкой у твоего очага». Она подчеркнула «единственной». Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Потом жрец добавил, подмигивая:

– И, конечно, устная договоренность о… письменных уведомлениях при частых отлучках! Шутка! – Он захихикал. Толпа ответила робким смешком. Лира лишь сжала мою руку сильнее.

– А теперь… кульминация! – возвестил жрец. – Публичный поцелуй, скрепляющий союз!

Лира повернулась ко мне. В ее глазах горел огонь – не только торжества, но и вызова. Она притянула меня к себе. Ее поцелуй был не просто поцелуем. Это был акт обладания. Глубокий, властный, с укусом в губу, который должен был оставить метку. Я ответил, стараясь не показать, как дрожу внутри. Толпа взревела от восторга. «УРА! УРА! ДА ЗДРАВСТВУЮТ!»

И тут… появилась Она. Марицель. Как по волшебству. Восседая в своем паланкине, который внесли на платформу алтаря. Толпа снова взорвалась овациями. Королева! Тетушка! Она сияла, как само солнце, в золотом платье, махая рукой толпе. Ее взгляд скользнул по мне, Лире и замершей Ирис – хищный, довольный.

– Дорогие подданные! Гости! Любимые племянник и невестка! – ее голос, усиленный магией или просто невероятной харизмой, заполнил площадь. Она говорила о силе, о союзе, о светлом будущем под крылом Аскарона. О том, как Артур – образец княжеской доблести и… мужской силы. Толпа ревела, ловя каждое слово. Лира кивала с гордым видом. Я улыбался, чувствуя, как внутри все превращается в лед.

– И вот он, момент истины! – воскликнула Марицель, поднимая руку для тишины. Толпа замерла. – Скреплен союз клятвами! Скреплен поцелуем! Но есть в нашем древнем Аскароне еще один обряд! Обряд глубокого уважения и всепрощения! Чтобы союз был крепок, чтобы зависть и ревность не омрачили его начало! Пусть та, кто служила князю верой и правдой, пусть та, чьи чувства… сложны… – она многозначительно посмотрела на Ирис, – … склонится перед ним в знак смирения и преданности! Пусть совершит акт глубокого уважения! Дабы очистить прошлое и открыть дорогу светлому будущему!

Толпа сначала замерла в недоумении, потом кто-то крикнул: «Освободителя! Уважение!», и волна понимающего, похабного восторга прокатилась по площади. Улюлюканье, свист, крики: «Давай, Ирис! Покажи уважение!»

Я стоял, как громом пораженный. «Нет. Нет-нет-нет. Она не посмеет…»

Марицель одобрительно кивнула толпе. Лира повернулась ко мне, ее лицо было каменным, но в глазах… читалось холодное удовлетворение. Она кивнула. Коротко. Разрешая. Приказывая.

Ирис. Она стояла, белая как мел, дрожа. Ее глаза, полные унижения, страха и какой-то безумной решимости, поднялись на меня. Она сделала шаг вперед. Еще один. Потом, не глядя ни на кого, опустилась на колени прямо передо мной на холодный камень алтаря. Ее руки дрожали, когда она потянулась к пряжке моих парадных кюлотов.

– Ирис… – прошипел я, чувствуя, как горечь подступает к горлу. – Не надо… Это безумие…

Она посмотрела на меня снизу вверх. В ее взгляде не было прежней ненависти. Только пустота и покорность.

– Это ради крепкого союза, господин, – прошептала она так тихо, что я едва расслышал сквозь гул толпы. Ее пальцы расстегнули пряжку. – Это мое Поручение. От королевы Аскарона. – Ее голос дрогнул. – И… мой долг. Теперь.

Она стянула кюлоты и тонкие штаны. Утренний воздух, пахнущий толпой и жареным мясом, ударил по оголенной коже. Мой член, предательски отозвавшийся на утренние приключения и адреналин позора, был полувозбужден. Ирис посмотрела на него без эмоций, как на орудие пытки. Потом ее губы, холодные и дрожащие, обхватили головку.

Толпа взревела. Где-то заиграла похабная дудка. Я закрыл глаза, чувствуя, как горячий позор заливает лицо. Я стоял на алтаре, перед тысячами глаз, с Лирой рядом, смотрящей с холодным одобрением, и с Ирис на коленях, совершающей «акт глубокого уважения» по приказу моей тетки. «Формальность», – безумно подумал я, чувствуя, как ее язык скользит по мне. – «Ебанная в рот формальность. Добро пожаловать в брак, Артур. Добро пожаловать в ад». Волна отвращения и невольного возбуждения накатила одновременно. Это было хуже любой оргии у источников. Хуже ночи наказания. Это было публичное уничтожение всего, что еще могло напоминать о достоинстве. Или просто о здравом смысле.

Красота этого момента была чудовищной. Извращенной. Как позолоченный гроб.

Губы Ирис, всегда готовые изрыгать яд или сарказм, теперь обхватили меня с холодной, отточенной точностью. Не было страсти, как у Лиры. Не было жадности, как у Мурки. Не было всепоглощающего мастерства, как у тетки. Было искусство вынужденного падения. Каждое движение ее языка – плоским, широким мазком по нижней вене, потом острым, точечным тычком под уздечку – было выверено, как удар кинжала. Каждое сжатие губ, создающее вакуум, было рассчитано на максимальный эффект при минимальных усилиях. Она работала ртом с ледяной, демонстративной эффективностью, будто выполняла самую отвратительную, но необходимую повинность. И от этого было невероятно… возбуждающе. Позор пылал на моих щеках, смешиваясь с предательским наслаждением, поднимающимся из глубин. Ее глаза, поднятые к моему лицу, были огромными, влажными озерами стыда и смирения, но где-то в глубине, за покорностью, тлела старая, неистребимая искра – вызов? Отчаяние? Я не мог разобрать. Толпа ревела вокруг, сливаясь в единый гул похоти и одобрения. Фанфары где-то наигрывали похабный мотивчик. Лира стояла рядом, неподвижная статуя, ее рука все еще сжимала мою, ногти впиваясь в кожу – не больно, а как напоминание: «Смотри. Это твоя реальность. Прими». Тетка Марицель на своем паланкине сияла, как дьяволица, наблюдавшая за триумфом своего замысла.

Ирис углубила поцелуй. Ее голова плавно покачивалась, угольные пряди волос падали на лоб. Она взяла меня глубже, чем я ожидал, ее горло сжалось рефлекторно вокруг головки, и это сжатие – влажное, тугое, невольное – стало последней каплей. Волна накатила внезапно и неудержимо, смывая остатки стыда и сопротивления. Я кончил ей в рот. Горячо, густо, мощными толчками, которые отдавались эхом в дрожащих бедрах. Она не отстранилась. Наоборот, ее губы сжались у основания, ее щеки втянулись, принимая все, ее гортань работала, сглатывая подачку Освободителя под восторженный рев толпы.

Затем, с ледяной, театральной грацией, Ирис медленно отстранилась. Ее губы, влажные и слегка припухшие, разомкнулись. Она не опустила голову. Нет. Она подняла подбородок, словно королева, принимающая дань. И открыла рот.

Толпа замерла на миг. В полумраке ее рта, на розоватом языке, отчетливо белело мое семя. Капля, густая и жемчужная, дрожала на кончике языка. Это было отвратительно. Это было прекрасно в своей чудовищной откровенности. Это был символ абсолютной победы системы над личностью, власти над телом, абсурда над здравым смыслом.

– ВОТ ОНО! УВАЖЕНИЕ! – кто-то оранул из толпы.

– ГЛОТНИ! ГЛОТНИ ДЛЯ ОСВОБОДИТЕЛЯ! – подхватили другие.

И Ирис… проглотила. Медленно, демонстративно, с легким движением горла. Она сделала это так, будто совершала священный ритуал, а не публичное самоунижение. И когда последняя капля исчезла, она закрыла рот, ее глаза на миг встретились с моими – в них не было победы, только пустота и лед. Потом она опустила взгляд.

Площадь взорвалась. Рев был оглушительным, аплодисменты – бешеными, топот ног – словно землетрясение. Они аплодировали не мне. Они аплодировали спектаклю. Унижению. Красивой, грациозной капитуляции. Ирис встала с колен, ее движения были плавными, как у танцовщицы, исполняющей последний пируэт перед казнью. Она отряхнула невидимую пыль с колен, поправила платье. Ни тени смущения. Только мертвенная, ледяная собранность. Она отошла на свое место за Лирой, скрестив руки, снова став тенью.

Я стоял, как идиот. Штаны все еще спущены. Член, быстро опадающий, был мокрым и липким на утреннем воздухе. Лицо пылало пожаром. В голове гудело одно: «Поехавший мир. Абсолютно поехавший. Тетка довольна. Лира довольна. Ирис… пуста, но в глаза блестело что-то…радость? Толпа счастлива. А я… я просто лох. Лох на алтаре».

Тетка Марицель подняла руку, утихомиривая рев толпы. Ее голос прозвучал как набат:

– Вот так! С почтением и смирением! Так и должен начинаться крепкий союз! Да здравствуют новобрачные! Да здравствует Аскарон! ВЕСЕЛИТЕСЬ, НАРОД! ПИР НАЧИНАЕТСЯ!

Фанфары грянули с новой силой. Толпа хлынула к пиршественным столам. Лира повернулась ко мне, ее взгляд скользнул по моим спущенным штанам и влажному члену. В ее глазах не было гнева. Было… удовлетворение собственника. Она наклонилась и быстро, ловко застегнула мои кюлоты, ее пальцы слегка коснулись меня – холодным, властным прикосновением.

– Пойдем, мой князь, – сказала она тихо, но так, что слышала только я и, возможно, Ирис. – Теперь ты официально мой. И все это видели. Особенно она. – Она кивнула в сторону Ирис. – Не заставляй меня напоминать тебе об этом долге. Часто.

Она взяла меня под руку и повела с алтаря, к пиру, к толпе, к новым уровням этого ада. Я шел, чувствуя на спине тяжелый взгляд Ирис и слыша в ушах все еще не смолкший рев толпы, аплодировавшей моему публичному унижению. «Долг. Поручение. Акт глубокого уважения». Слова звенели в голове, смешиваясь с запахом жареного мяса и собственным стыдом. День только начинался. И пипец, как я уже понимал, был бесконечен.

* * *

Пиршественный зал «Лазурной Усадьбы» напоминал чрево разъяренного дракона. Горы мяса – запеченные туши вепрей, целые бараны на вертелах, груды острых крылышек, от которых слезились глаза даже у кошковоинов. Воздух дрожал от ароматов специй, дыма и дорогого шампанского, бьющего хмельными струями из фонтанов в виде обнаженных наяд. Столы ломились под тяжестью диковин: гигантские жареные мыши (с хрустящими хвостами и пучеглазые головы – «эксклюзивный деликатес»), острые как ад соусы в золотых соусницах, пирамиды экзотических фруктов и озера медовухи в массивных керамических кружках. Гул голосов, смех, звон бокалов и похабные песни сливались в оглушительный гимн чревоугодию и разврату.

Я сидел во главе главного стола, в роскошном, но неудобном как дыба кресле. Рядом восседала Лира – моя новоиспеченная супруга. В своем платье цвета лунного света, с короной из крошечных дракончиков на розовых волосах, она выглядела богиней пира. Она ела с аппетитом хищницы, отрывая куски мяса острыми клыками, ее зеленые глаза с удовольствием скользили по разгулу вокруг. Периодически она поворачивалась ко мне, ее губы, блестящие от жира, находили мои в долгом, властном поцелуе, на глазах у всей честной компании. Каждый раз после такого поцелуя она облизывала губы с видом собственницы.

А под столом… под тяжелой, расшитой гербами скатертью, скрывавшей все ниже пояса… работала Ирис.

– Ну что за традиции, то а? – пробормотал я, чувствуя, как ее пальцы с мягкими подушечками расстегивают пряжку моих уже порядком помятых кюлот. Холодный воздух зала коснулся кожи, а затем – тепло ее ладони, обхватившей мой член. Он, предательски оживленный после утренних приключений, алкоголя и самого присутствия Лиры, тут же отозвался пульсацией.

Лира услышала. Она оторвалась от огромной ноги гигантской мыши, которую с наслаждением обгладывала, и посмотрела на меня. В ее глазах вспыхнула знакомая хищная искра. Она наклонилась ко мне, ее губы коснулись моего уха, горячим шепотом, перекрывающим гам пира:

– Знаешь для чего это, милый? – Ее рука легла мне на бедро, коготки слегка впились в ткань. – Чтобы в первую брачную ночь я не могла забеременеть. Сразу. – Она облизнула мочку моего уха, заставив вздрогнуть. – Чтобы твое семя… ослабло. Вышло заранее. Через нее. – Легкий кивок под стол. – Тогда ты сможешь проказничать со мной… оооочень долго… до того, как я решу зачать. – Ее голос стал низким, мурлыкающим, обещающим ад и рай одновременно. – Ты же должен насладиться своей женой… полностью. Каждым… мгновением. Без спешки. А она… – Лира презрительно фыркнула, – … лишь инструмент. Очистки. Традиция, милый. Полезная традиция.

Под столом Ирис явно услышала. Ее движение – плавное, вымученно-умелое – вдруг стало резче. Ее губы, до этого ласкавшие ствол с холодной, отстраненной эффективностью, сжались чуть сильнее. И вдруг… острие клыка легонько, но ощутимо царапнуло самую чувствительную часть головки.

– Ай! – я вскрикнул непроизвольно, едва не опрокинув бокал с шампанским. Боль была острой, мгновенной, смешанной с шоком.

Лира замерла. Ее глаза сузились до опасных щелочек. Она не смотрела на меня. Она смотрела вниз, сквозь скатерть, туда, где была Ирис.

Под столом наступила тишина. Напряженная. Я чувствовал, как дыхание Ирис опаляет мою кожу. Потом… легкая, едва уловимая вибрация. Ухмылка. Я почувствовал ее злорадную ухмылку, даже не видя лица.

А затем она снова взяла член в рот. Но теперь – с удвоенной силой. С демонстративным, почти яростным рвением. Ее язык атаковал, губы создавали мощный вакуум, рука у основания работала с четким, почти военным ритмом. Она сосала так, будто хотела вытянуть из меня душу вместе с семенем, отомстить за унижение у алтаря, за свое положение «инструмента», за эту «полезную традицию». Это было больно, дико, невероятно возбуждающе. Волны стыда, гнева и неконтролируемого наслаждения захлестывали меня. Я вцепился пальцами в ручки кресла, стараясь не застонать громко.

Лира наблюдала за моим лицом, читая каждую эмоцию. Ее собственная улыбка стала жестче, холоднее. Она не сказала ничего Ирис. Просто взяла мою руку и сжала ее так, что кости затрещали.

– Видишь, милый? – ее шепот снова коснулся уха, ледяной. – Даже инструмент может быть… колючим. Но это ничего не меняет. Пей. Ешь. Наслаждайся пиром. И… очищайся. – Она кивнула под стол. – Для меня. Для нашей долгой… долгой ночи.

Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Над головой гудели пьяные голоса, звенели бокалы, кто-то орал тост в честь «Освободителя и его могучей Мошонки». Лира рядом методично уничтожала гигантскую мышь. А под столом Ирис, моя ядовитая, сломленная и все еще опасная камердинерша, с яростью и мастерством высасывала из меня будущее потомство – по приказу моей жены, в рамках «полезной традиции». Мой член пульсировал в ее горячем, мстительном рту, обещая скорый, мучительный и позорный финал этого акта «очистки». Пипец достигал космических масштабов. И это был только первый день.

Глава 22

Танец и политика книги. Автор не знает что тут происходит. Автор сломался

Музыка пира – громкая смесь бубнов, дудок и пьяных криков – внезапно смолкла. Голос церемониймейстера, усиленный магией (или просто невероятной силой легких), гулко прокатился по залу:

– Ваше внимание, благородные гости! Пришло время для жемчужины нашего пира! Танца, в котором грация кошки сливается с огнем дракона! Для Танца Первой Мурлыки! Встречайте – наша новобрачная, княгиня Лира фон Китилэнд фон Драконхейм!

Все взоры устремились на наш стол. Лира медленно, с королевским достоинством отодвинула свой позолоченный стул. Ее розовые волосы, собранные в сложную прическу, казалось, излучали собственный свет в полумраке зала. Она обернулась ко мне, ее зеленые глаза – хищные, довольные – сверкнули. Наклонилась, ее губы, пахнущие острым соусом и дорогим вином, мягко прикоснулись к моей щеке в нежном, но властном жесте.

– Не своди с меня глаз, мой князь, – прошептала она так тихо, что услышал только я и… Ирис под столом. – Каждое твое отвлечение… будет стоить дорого. Очень.

Ее коготок легонько царапнул мою руку, оставляя невидимую метку. Затем она выпрямилась и поплыла к центру зала, освобожденному от столов. Ее розовый хвост с белым кончиком плавно извивался за ней, как живое знамя. Толпа замерла в восхищенном ожидании.

Под столом напряжение достигло пика. Ирис, почувствовав уход Лиры, не прекратила. Наоборот. Ее движения стали отчаянными, яростными. Она словно пыталась успеть, выжать из меня все до капли прежде, чем танец закончится. Ее губы сжимали меня с почти болезненной силой, язык работал как поршень. Это было уже не «очищение», это была атака. Месть. Последняя попытка что-то доказать.

– Ирис… – я прошипел сквозь зубы, стараясь сохранить на лице благодушное выражение для окружающих. – Прекрати. Сейчас же. Она ушла. Хватит.

Она проигнорировала. Ее пальцы впились в мои бедра, голова двигалась быстрее. Я почувствовал знакомое нарастание, смешанное с гневом и стыдом.

– Ирис! – мое предупреждение прозвучало жестче, с ноткой княжеской команды, которую она знала слишком хорошо. Я положил руку ей на голову – не ласково, а как хватку. – Выйди. Немедленно. Или я тебя вытащу за волосы на всеобщее обозрение. Повторю: Хватит.

Она замерла на мгновение. Ее дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. Я почувствовал, как по ее спине пробежала дрожь – ярости? Бессилия? Затем – резкое движение. Она отстранилась. Я услышал сдавленный всхлип, звук слюны и… возможно, слезы? Но когда она поползла назад из-под стола, ее лицо, мелькнувшее на мгновение, было каменным. Бледным, с опухшими губами, но абсолютно бесстрастным. Она встала на колени рядом с моим креслом, опустив голову, быстро вытирая рот краем своего темного платья. На полу под столом осталась маленькая лужица слюны.