Текст книги "1991 (ЛП)"

Автор книги: Франк Тилье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

26

Синеватый свет ламп в отделении неотложной помощи больницы Орсе. Свет, разбросанный по палатам, напоминал о корабле, терпящем бедствие посреди океана. И постоянный гул вентиляции, доносившийся от огромных котельных, расположенных где-то неподалеку.

Флоренс вышла покурить, укутавшись в толстую шерстяную куртку и шарф. Эти места всегда вызывали у нее депрессию. Запахи в пустых коридорах, провода в венах, желтые больные, бродящие в пижамах... Здесь врачи боролись, часто тщетно, с другой формой насилия, преступности – с болезнями, вирусами, раком.

Она посмотрела на тлеющий конец сигареты и подумала, что однажды и она тоже умрет. Как можно попозже. Нервно засмеявшись, она сделала последнюю долгую затяжку, прежде чем вернуться внутрь.

С прошлой ночи она не получала никаких известий от Тити и других. Ее звонки в офис остались без ответа. Почему? Что они обнаружили в колодце? Почему родители еще не пришли навестить дочь?

Проходя мимо телефонных будок в холле, она замерла. У нее был личный номер ее начальника. Но было шесть утра. У него была жена, дети и право на личную жизнь...

Она медленно поднялась на третий этаж и вошла в палату 319. Дельфи вернулась из бесконечной серии обследований два часа назад. Ей дали успокоительное, чтобы она могла отдохнуть.

Врачи не хотели ничего говорить, пока не получат все результаты, и просили ее набраться терпения. А кто может быть терпеливее полицейского? Флоранс устроилась в кресле слева от кровати и с грустью посмотрела на жертву. Это была уже не та молодая женщина с приятной внешностью, полная энергии и фантазии, которую описывали ее знакомые. Она выглядела так, будто только что вышла из концентрационного лагеря. У нее были черные глубокие круги под глазами, нос торчал, как лезвие ножа, а скулы выпирали из кожи. И Шарко оказался прав, когда говорил о сексуальных проблемах убийцы: Дельфи была тщательно выбрита, в том числе «внизу. – Без единого волоска с головы до ног.

Изнасилована с помощью фаллоимитаторов.

И, что самое страшное, похоронена заживо. Худшая из пыток.

Она, которая жаловалась на развод и на мужской шовинизм тупых копов из 36-го... Гребаный гнилой мир.

Она опустила веки. Гипнотический сигнал электрокардиографа погрузил ее в состояние летаргии. Она подумала о мелодиях скрипок – Вальсе №² от Шостаковича, – Весна» из Четырех времен года Вивальди – забыла, что все плохо, и вздрогнув, открыла глаза, с пересохшим ртом.

Врач положил руку ей на плечо. На халате было написано «Доктор Дансель. – Флоренс пришла в себя, посмотрела на часы: прошло больше двух часов.

– Простите, доктор, я...

– Для вас, – сказал мужчина, протягивая ей еще дымящийся кофе.

Судя по количеству стаканчиков в мусорном ведре, вы, должно быть, большая любительница кофе.

Инспектор встала и, смущенно поправив низ свитера, в другими обстоятельствами Дансель, лет тридцати, был бы тем типом мужчины, который бы ей понравился. Но не в 8 утра в больничной палате.

– Спасибо...

– Ночь прошла не слишком тяжело?

– Да, нормально. Я ночной человек.

– Понятно... У меня для вас результаты. На самом деле, должен признаться, что мы с коллегами впервые сталкиваемся с подобным случаем. Мы проведем дополнительные, более тщательные исследования, но на данный момент что-то ускользает от нас.

Флоренс подошла к кровати.

– Постарайтесь объяснить мне, что вы обнаружили.

– Во-первых, слизистые оболочки... Посмотрите...

Он оттянул губы пациентки, обнажив черные блестящие участки. Затем открыл ей рот. Кончик языка, казалось, находился в стадии разложения. Флоренс сморщила нос: запах гнили.

– Они некротизированы, – объяснил Дансель.

– Как... гангрена?

– Не настолько, но без надлежащего лечения может быстро дойти до этого. Есть также кожные высыпания на горле, плечах, руках... И правый зрачок не реагирует на свет.

– Вы хотите сказать, она ослепла?

– Да, этим глазом. Наконец, она не чувствует уколов и других раздражителей на коже, особенно на конечностях, что означает, что ее сенсорные нервные волокна разрушены.

Флоренс переваривала эти новости.

– Что могло вызвать такие повреждения?

– На данный момент, как я уже сказал, мы не знаем. Ни один из врачей, которые ее осматривали, никогда не сталкивался с таким количеством симптомов у одного человека. Мы обратились в токсикологическую службу, чтобы они проверили все на наличие наркотиков или ядов, но наши аппараты не показали ничего стандартного.

– У другой жертвы этого человека, которого мы разыскиваем, тоже были пятна на коже. Тело было в плохом состоянии, поэтому о некрозе ничего не известно. Но токсикологи из криминалистики уже несколько дней ломают голову над веществом, которое было обнаружено в его организме.

Дансель посмотрел на пейджер, который пищал в его кармане. Он прочитал короткое сообщение и продолжил:

– Эта молодая женщина апатична, лишенная воли. Она движется в замедленном темпе, прямо перед собой, не зная, куда идет. Как будто ей промыли мозги. Она, кажется, не в состоянии произнести ни слова. Ей сделали сканирование мозга. Некоторые области правого полушария, связанные с эмоциями, малоактивны, почти отключены.

– Может быть, потому что она еще под воздействием какого-то вещества?

– Возможно, но это не героин и не кокаин. Опиаты тоже нет, алкоголь, метадон, анксиолитики или барбитураты тоже. Я мог бы назвать еще десяток веществ, которые мы уже исключили.

Флоранс вспомнила, что Дельфи была найдена одна на ферме и могла свободно передвигаться. Она не пыталась убежать. Если бы никто не пришел ей на помощь, она, вероятно, позволила бы себе умереть. Здесь явно было что-то не так...

– Так что же? Все это результат травмы? Психологическая проблема?

Дансель наблюдал за своей пациенткой, как ботаник за новым видом растения. Инспектор же вспоминала загадки, над которыми они ломали голову с самого начала расследования, трудности, с которыми они столкнулись, пытаясь раскрыть секреты Метикулезного. И теперь настала очередь медиков столкнуться с этим извращенным умом.

– Вы сказали моему коллеге в скорой, что ее закопали, – сказал врач. – Вы говорили о гробе... Это так?

– Да. Мы нашли деревянный ящик размером с человека в задней части здания, где она укрылась. Ящик был выкопан, гвозди из крышки вырваны. Мы предположили, что ее туда заперли.

– А внутри были следы царапин?

– На первый взгляд нет, по словам моих коллег.

– Любое живое существо сделало бы все, чтобы выбраться оттуда. Дралось бы до крови.

– Может, она уже была в таком апатичном состоянии?

– Не думаю.

– О чем вы думаете?

Дансель замялся, затем отвел Флоранс в сторону, к двери комнаты.

– Я скажу проще. Результаты первых анализов крови показали аномально высокий уровень некоторых сердечных маркеров. Эти маркеры часто являются признаком дисфункции, проблемы с сердцем. Поэтому мы провели МРТ сердца после введения контрастного вещества, позволяющего выявить возможные аномалии...

Он задумался, словно взвешивая каждое слово. Флоренс чувствовала, что он раздражен.

– Левый желудочек в значительной степени некротизирован. Клетки мертвы. Различные показатели, такие как подэпикардиальный ток, указывают на то, что повреждение тканей произошло, по моим оценкам, менее месяца назад...

Менее месяца. 15 ноября Дельфи уехала из Марэ в Сен-Форже. Возможно, она уже была в руках своего палача...

– Обычно такой некроз наблюдается у пациентов, перенесших инфаркт, но у больных, которых мы принимаем вовремя, пораженная область редко превышает 25 %. При 40 % наступает кардиогенный шок, – продолжил он.

– То есть?

– Острая недостаточность сердечной деятельности, сердце работает в замедленном режиме, без силы. Это приводит к неспособности обеспечить достаточный кровоток для периферических органов. Особенно если это длится слишком долго. Мозг, конечно, может страдать от недостатка кислорода. В половине случаев пациенты умирают. Остальные остаются с серьезными неврологическими последствиями.

Флоренс не отрывала глаз от Дельфи. Ей было жаль молодую женщину. Она была жива, конечно, но никогда не оправится от всего этого, ни психологически, ни физически.

– А здесь, на сколько процентов? – спросила она.

– Около 50 %. Честно говоря, я редко видел некроз такого масштаба. И каждый раз сердце останавливалось на несколько минут, а то и навсегда.

В тишине, нарушаемой только писками аппаратов, ее голос прозвучал как удар кнута:

– Я не знаю, как это произошло, я не знаю, что могло случиться в этом гробу. Но ваша жертва, моя пациентка, в какой-то момент, можно считать, что она уже не была в этом мире.

Он посмотрел Флоренс прямо в глаза.

– Она была мертва.

27

Из хищников они превратились в добычу. В мгновение ока. Им не разрешили вернуться домой. Сотрудники полиции даже разместили их по разным офисам в ожидании допроса, чтобы они не могли договориться между собой.

Прошло более семи часов с тех пор, как Андре Эскремье умер, проглотив яд, действующий с ужасающей эффективностью. Начинался день. Один Франк Шарко думал о своей команде. И в частности о Флоранс. Провела ли она ночь в больнице? Как дела у Дельфи Эскремье?

Он был измотан, но нервное напряжение не давало ему заснуть. Ему придется лгать инспекторам IGPN. Лгать Сюзанне, своим родителям, лгать самому себе. Все изменилось так быстро. Когда за ним пришли на допрос, он почувствовал, как его охватывает пустота, как падает давление.

Теперь он сидел на стуле подозреваемого, обвиняемого, подавленного, неважно, какое слово выберет каждый, в месте, где ему никогда не следовало оказаться, в кабинете, в точности похожем на кабинет Глайва, перед двумя инспекторами, чья роль, как здесь говорили, заключалась в том, чтобы разрушать карьеры. Те, кто имел с ними дело, часто попадали в немилость, были обречены на дешевую еду, такую как говядина с морковью, откуда и произошло прозвище членов внутренней полиции: – говядина с морковью.

Франк сразу понял, как его собеседники разделили между собой роли хорошего и плохого. Один – самый высокий и самый старший, его звали Пьер Ленуар – предложил ему кофе и сигарету. Другой, Шарль Кашан, лет тридцати, поправлял галстук так, что Шарко вспомнил веревку на виселице.

Это был коварный тип с острыми зубами, который, начав допрос, попросил его подробно рассказать, что заставило Тьерри Броссара так поспешно вмешаться в тот вечер. – Это не было поспешным решением, – ответил Шарко. – Мы только что нашли их дочь живой. Нельзя было оставлять их в неведении.

Мы сочли логичным воспользоваться случаем, чтобы прояснить ситуацию с фотографиями.

– Лично я, наверное, поступил бы так же, – сказал Кашан. – В начале расследования нужна определенная оперативность, это всем известно. И вы действовали в рамках закона. Кстати, во сколько вы прибыли к Эскремье?

– Около 20:50, 20:55.

– За пять минут до установленного срока, как раз вовремя... Вы помните точное время, несмотря на вчерашние события?

– Я помню, потому что подумал, что еще несколько минут – и мы бы опоздали. Я только что закончил школу, все процедуры у меня в голове.

Кашан пролистал папку. Другой молчал, просто наблюдал. Никто из них не делал заметок, но на видном месте стоял диктофон, который записывал все.

– Вы настолько приверженец процедур, что во вторник, 10 декабря, незадолго до 22 часов, вы нарушили обычай и отправились один в Ивелины вместо дежурной группы во главе с Сильвио Сантуччи...

– Обычаи – это не закон, как мне кажется.

Я еще не знаком со всеми традициями 36-го. Перед мной стоял человек с фотографией, выглядевшей, мягко говоря, тревожно, я хотел проверить и не беспокоить дежурных.

– Понятно. Вы новичок, это был хороший повод проявить себя.

– Можно сказать, что это удалось, – с иронией ответил Шарко.

– И раз вы только что закончили школу, вы знаете, во что обойдется ложное заявление перед двумя инспекторами, представляющими государственную власть, не так ли?

– Лучше, чем кто-либо другой.

– Вы постучали в дверь Эскремье, значит, около...

– 20:50, 20:55.

– Что произошло дальше?

Шарко изложил факты. Сообщение родителям о том, что их дочь жива, затем желание команды отвезти супругов в 36-й участок для допроса по собственному желанию. Муж поднялся наверх, чтобы одеться, и, вероятно, именно в этот момент он спрятал на себе капсулу с ядом.

– Его водонепроницаемый свитер был идеальным для этого, – подчеркнул Франк. Мой начальник тщательно обыскал его, прежде чем он сел в служебный автомобиль 405, но вы сами видели этот большой шерстяной воротник. В этом месте его было невозможно обнаружить.

– А жена? Она в шоке, в замешательстве, но, по ее словам, об обыске не было и речи.

– Она была со мной на заднем сиденье его машины. Нам понадобились две машины, потому что нас было шестеро. Я помню, что мадам Эскремье была в сильном волнении.

– Она не видела обыск, но вы видели...

– 405-я была с моей стороны, справа. Я ясно видел, как мой босс проводил обыск.

– Посреди ночи, через стекло, рядом с вами женщина в состоянии сильного нервного возбуждения...

– Совершенно верно.

– В таких обстоятельствах как вы можете утверждать, что обыск был проведен тщательно?

– Потому что мой шеф тщательный человек.

Кашан сжал губы. Он пробежал глазами протокол допроса, начатый Глайвом, не читая его внимательно. Его напарник занимал точно такое же положение, как Тити несколько часов назад: сидел верхом на углу стола.

– Он обыскивает мужа, а не жену.

– Она была одета, когда мы пришли. Мы не спускали с нее глаз. Серж Амандье сам подал ей пальто и шарф, я полагаю, это был хитрый способ быстро обыскать ее личные вещи.

– Хитрый способ...

На лице Кашана, похожем на куклу, появилась тонкая улыбка. Первоклассный засранец. Франк чувствовал, как в животе кипит лава, но сдержался: в конце концов, эти люди просто делали свою работу, какой бы грязной она ни была. И они тоже служили закону. Шарко поэтому ограничился тем, что держал их на расстоянии, до критического момента.

– Вы последний в группе, – продолжил Кашан. – Какова была ваша роль в этом допросе?

– Слушать, наблюдать. Я не имею никаких навыков для проведения такого рода бесед. Я стоял в углу, за Андре Эскремье, как приказал мой начальник. Это создавало дополнительный давление на допрашиваемого.

– Покажите нам, где он стоял.

Шарко указал на радиатор.

– Прямо там, у радиатора. Мы хотели, чтобы он нагрелся, потому что жара всегда вызывает дискомфорт и может помочь добиться признания. В конце концов, вы это знаете, ведь я чувствую себя здесь как в сауне.

– Проницательно.

– Он долго сопротивлялся, но в конце концов снял свитер. Он положил его на колени очень странным образом. Я помню это, потому что его жест был странно аккуратным. Он мог снять свитер с самого начала, он же задыхался от жары, но сделал это только в этот момент.

Думаю, он понял, что ему некуда бежать.

– Почему он дождался, пока окажется в вашем офисе, чтобы покончить с собой? Почему не дома, когда поднялся переодеться?

– Думаю, он еще надеялся, что ему удастся уйти.

В глазах старшего, Ленуара, блеснула искра. Кашан попросил Шарко указать местонахождение каждого из участников в комнате, а затем как можно точнее описать моменты, предшествовавшие трагедии и последовавшие за ней. Шарко был измотан, но подчинился.

– Серж Амандье постучал в дверь. Он открыл и знаком показал моему шефу, чтобы тот вышел, потому что ему нужно было что-то сообщить... Как только дверь закрылась, Андре Эскремье замолчал, возможно, на минуту.

Франк провел рукой по лбу и смахнул капли пота.

– Я не шелохнулся. Тогда Эскремье обратился ко мне. Он хотел, чтобы я вернул ему фотографии детей, которые лежали на столе...

– Покажите нам. Андре Эскремье сидел там, на этом стуле...

Шарко кивнул. Он встал и подошел к столу, стоя лицом к Кашану.

– Я отвлекся от него на несколько секунд. Наш протоколист Ален Глишар был сосредоточен на своем протоколе, как и вы сейчас, а я закрывал ему вид, так же как сейчас я закрываю вам вид на стул позади меня...

Кашан немного сдвинулся, как будто чтобы лучше представить себе сцену.

– Что было дальше?

– Все немного запутано, все произошло так быстро...

– Постарайтесь вспомнить все, что можете.

Франк повернулся на четверть оборота.

– Когда я обернулся, у него в руках была капсула. Я бросился вырвать ее у него, но было уже слишком поздно. Он уже проглотил содержимое. Он скрутился от боли, потом упал и забился в судорогах. Мы сделали все, что могли, чтобы спасти его до приезда скорой помощи.

Глишар попытался вызвать у него рвоту, засунув пальцы ему в рот, но тот укусил его. Кажется, после этого вошел мой шеф. Затем другие... На самом деле я уже не очень хорошо помню... От усталости воспоминания немного смутны...

Кашан вздохнул.

– Усталость... Вы действительно могли бы поспать и провести допрос утром, в спокойной обстановке. Но вы выбрали усталость, инспектор Шарко. Теперь вам придется отвечать за свои действия.

– Я ничего не выбирал.

– Гражданин, отец, погиб под вашей ответственностью как стража закона, вашей или вашего начальника, которого вы, естественно, пытаетесь прикрыть. Так что постарайтесь. Вспомните.

– Я никого не пытаюсь прикрыть. Я говорю вам чистую правду. И когда я говорю, что не помню, то я действительно не помню. Это понятно, не так ли, учитывая обстоятельства?

Наступила долгая пауза. Затем Пьер Ленуар, молчавший с самого начала, властным жестом остановил диктофон, как будто заткнув рот своему коллеге.

– Все, инспектор Шарко. Вы можете идти.

Франк был удивлен таким внезапным прерыванием беседы и внезапным превосходством Ленуара над Кашаном. Он увидел покорный вид последнего и понял, что тридцатилетний мужчина был из того же теста, что и он сам: он был всего лишь молодым новичком, только осваивающим профессию.

Шарко не знал, чувствовать ли ему облегчение. Он остановился у двери. Обернулся перед тем, как уйти.

– Мы сможем продолжить расследование?

– Мы на одной стороне, инспектор Шарко, – ответил Ленуар, укладывая кассету рядом с другими в коробку. Что бы вы ни думали, мы наказываем злодеев, и важно, чтобы вы поймали виновных. Так что да, вы будете продолжать расследование. Но для Тьерри Броссара все кончено.

– Нет, вы не можете...

– Можем, инспектор. Мы даже обязаны. В помещении судебной полиции погиб человек, и нужен козел отпущения. Иначе вся система рухнет.

Шарко сжал кулаки так, что суставы побелели. Кашан улыбнулся ему гиенообразно, и Шарко захотелось врезать ему по лицу. Ленуар подошел и сам открыл дверь, заключив:

– С этого момента вами будет руководить Сильвио Сантуччи. Он первым встал на вашу сторону, когда пронюхал о вчерашнем фиаско. Похоже, дело, которое вы у него украли, должно было достаться ему. Удачи вам в дальнейшем, инспектор. Если все пойдет хорошо, вы больше о нас не услышите. По крайней мере, я вам этого желаю.

28

С момента звонка в офис с одного из телефонов больницы Флоранс была в растерянности. Она не была уверена, что правильно все поняла: на другом конце провода Эйнштейн рассказал ей о смерти Андре Эскремье в помещении 36, об IGPN, о допросах. Он попросил ее не возвращаться до обеда, пока все не уйдут.

Отец Дельфи умер в криминальной полиции? Самоубийство? Как могла произойти такая трагедия с такими профессионалами, как Тити или Глайв? Это было нереально...

Она еще несколько часов пробыла рядом с Дельфи, а затем, около полудня, отправилась на вокзал Орсе. Линия RER B проходила мимо больницы. Она села на первый поезд в сторону столицы и спряталась в конце вагона. Она замерзла, но не от температуры и сквозняков, а от слов Эйнштейна и, главное, от слов врача: сердце наполовину разрушено, язык черный и омертвевший. Она вспомнила гроб без царапин. Возможно ли, что молодую женщину похоронили, когда она была... мертва? Как мертвые могут воскреснуть? Флоранс ничего не понимала, но одно было ясно: в таком состоянии Дельфи не сможет ничего объяснить.

Инспектор вышла на остановке Saint-Michel-Notre-Dame, купила бутерброд с ветчиной и маслом и съела его по дороге к Quai des Orfèvres.

Это был очередной перекус на ходу, но ей было все равно. С начала бракоразводного процесса ее жизнь превратилась в кошмар. Она не спала, бросила уроки музыки, ела все подряд, по вечерам пила много вина в компании Сержа. А о сексуальной жизни и говорить не стоило... полная засуха.

То, что она увидела, придя в офис, заставило ее подумать, что это плохая шутка: Сантуччи стоял с маркером в руке перед доской, где обычно сидел ее босс. Эйнштейн, Шарко, Глайв и Серж стояли напротив него с лицами обвиняемых, которых, казалось, всю ночь провели в камере предварительного заключения.

Корсиканец улыбнулся ей в ответ. Но даже когда он улыбался, его борода легионера и шрам в форме серпа под правым глазом ничуть не смягчали его суровый вид.

– А, Феррио. Как раз вовремя. Проходи, садись.

Она вошла в комнату, не веря своим глазам.

– Я не в том кабинете? Где Тити?

– Наверное, домой ушел. Или, в крайнем случае, устраивается на верхнем этаже, где лежат трупы.

Этаж мертвых... Так сотрудники криминального розыска прозвали штаб, где толпилось более трехсот административных работников, выстроившихся за факсами и телефонами.

– Это шутка? – выпалила Флоранс.

Глайв в двух словах передал ей выводы IGPN. За ночь их расследование приняло катастрофический оборот. Они жили в кошмаре наяву. Флоранс опустилась на диван, ошеломленная: Тити, отстраненный от работы, выброшенный как грязная метла...

– У меня нет времени начинать все с нуля с моей группой, – сказал корсиканец. – Так что придется с этим жить. Мне это тоже не нравится, но что поделать. Мы раскроем это дело. И на этот раз без оплошностей.

– Без оплошностей? – прорычал Серж. – Это вы говорите?

До сих пор стоявший в углу, он подошел к своим товарищам и обратился к Шарко, призывая его в свидетели:

– Ты знаешь, что этот парень натворил, когда работал в отдела по борьбе с проституцией?

Шарко едва осмелился покачать головой.

– Он посадил одного из осведомителей Тити за решетку, черт возьми! Все для того, чтобы выглядеть крутым перед начальством!

– Его осведомитель продавал девушек, которым не было и восемнадцати лет, – ответил Сантуччи. – Он был мерзавец, осведомитель или нет. У нас был приказ от начальника отдела по борьбе с проституцией навести порядок, и мы навели порядок.

– На информаторов не лезь! Это правило!

– Так же, как не забирают расследование у дежурного. Не играй в эту игру, Амандье. У всех нас есть, за что себя упрекнуть. Так что те, кто не хочет здесь быть, могут убираться. А остальные, не теряем время, я распределяю задачи, и мы продолжаем работать.

Шарко ничего не сказал, но его охватила ярость. Тити не заслужил такой участи. Он подставился, чтобы защитить их. Это было так несправедливо, так отвратительно.

Серж ударил кулаком по спинке дивана. Он подошел к своему столу, взял журнал и зажег сигарету. Корсиканец проигнорировал его и продолжил с того места, на котором остановился до прихода Флоренс.

– По последним данным, Андре Эскремье отравился Темиком, – объявил он. Это пестицид в виде маленьких черных гранул. Он поражает нервную и сердечно-сосудистую систему за несколько минут. Действует очень быстро. Его жена, находящаяся в шоке, была госпитализирована в Биша, но ей нужно задать еще несколько вопросов.

Что касается девушки, Феррио, ты только что вернулась оттуда, насколько я понял. Так что, слушаем...

Флоренс встретила черные глаза Сержа, которые призывали ее замолчать. Но разрушить атмосферу в коллективе не вернет Тити. Поэтому она повторила слова врача, что погрузило ее коллег в полное недоумение.

Амандье перестал листать журнал. А Сантуччи, казалось, обдумывал все это в голове. Хотя Флоранс и не любила его, она знала его качества как полицейского.

– Ладно, ладно... Мертвая, а потом живая, говоришь, и не можешь объяснить, что произошло. Черт.

Он задумался, держа маркер между губами.

– Все по порядку, – продолжил он. – Я снова позвоню токсикологической службе, пусть они хотя бы что-нибудь выяснят о веществе, которое могли ввести в организм нашего трупа X, а значит, и Дельфи Эскремье. Этот препарат мне кажется чертовски опасным...

Он прикрепил магнитом фотографию Дельфи в детстве, найденную среди других детей. Он постучал по глянцевой бумаге кончиком фломастера.

– Надо копнуть в сторону отца. Если я правильно понял, у нас есть дело об ограблении, произошедшем два месяца назад, верно?

Фотографии голых детей, по-твоему, из его дома?

– Вполне вероятно, – ответил Глайв через некоторое время. Возможно, наш Метикулезный знал о существовании этого личного альбома. Опять же, ни одна дверь не была взломана, это его почерк.

– Как он проник внутрь?

– С помощью дубликата ключей или взломав замки. В любом случае, кража открывает два направления: либо Метикулезный сам педофил и хотел любой ценой вернуть эти улики, либо, что более вероятно, он был жертвой Эскремье, когда был молодым.

– И он взялся за Дельфи Эскремье...

– ... чтобы добраться до родителей. Отца, ответственного за все. Матери, которая ничего не видела или закрывала глаза. Их дочь была бы лишь несчастным объектом мести. Для отца и матери оставить ее живой в таком состоянии, несомненно, было бы мучением, гораздо худшим, чем смерть. Долгим и болезненным наказанием.

Сантуччи согласился.

– Это всего лишь гипотезы, но они вполне правдоподобны. А другая? Тело X?

– Неизвестно. Пока она остается анонимной, мы в тупике. А она может оставаться таковой еще долго.

Наступила тишина, затем раздался голос Флоренс:

– Дельфи была выбрита с головы до ног. У трупа X сожжены половые органы и грудь. Шарко сказал, что здесь есть что-то сексуальное. Убийца явно использовал фаллоимитаторы, чтобы изнасиловать Дельфи. Возможно, у него сексуальная дисфункция, какой-то страх или отвращение к половому акту. – Проклятые женщины» Бодлера – это стихотворение о сексе, о грехе, о секретах, которые нужно скрывать, чтобы не стать отбросом общества. Все это вместе может подходить к бывшей жертве педофилии, все еще травмированной.

Сантуччи пошел за конвертом с фотографиями детей.

– Надо развесить эти снимки по квадратам, мальчики с одной стороны, девочки с другой. Если это было более двадцати лет назад, надежды на опознание мало, но я хочу видеть эти лица каждый раз, когда вхожу в этот кабинет.

Наш убийца достаточно извращен, чтобы подложить свою фотографию в пачку. И хватит называть его Метикулезным, он просто мясник.

– Он Метикулезный, – поправила Флоренс, – а не Скрупулезный. И он гораздо более скрупулезен, чем ты думаешь. Это было хорошее прозвище. Так какое у тебя предложение?

– Никакого предложения, называйте его ублюдком, говнюком, но только не Метикулезным. Он просто отброс. Ну, а кроме того, сменился босс, но методы остались прежними. Мы вместе пересмотрим все элементы дела, чтобы вы меня проинформировали. Я не хочу ничего упустить.

Он повернулся к Эйнштейну, затем к Амандье.

– Завтра вы двое, обыск в доме Эскремье. Нужно забрать документы отца, посмотреть, нет ли там еще какой-нибудь грязи, попытаться понять. Он был одиноким извращенцем или частью сети? Почему он хранил эти фотографии? Чтобы время от времени доставать их и дрочить, вспоминая былые времена? Он в последнее время причинял вред другим детям? Другими словами, он все еще был активным сексуальным хищником? Я знаю, что это будет непросто, но нам также нужно разобраться с этой историей о поджоге больницы, где он работал. Мы должны дать себе шанс найти его коллег, сопоставить имена с этими детьми.

Затем он указал пальцем на Глайва.

– Еще предстоят допросы, продолжаем. Я хочу, чтобы все было чисто, аккуратно, по категориям. А ты, Феррио, поближе присмотрись к матери. Мне плевать, что она плачет или лежит в депрессии в больничной койке. Заставь ее говорить. Она может рассказать тебе о прошлом: адрес, знакомые, коллеги мужа, все такое...

Амандье громко вздохнул.

– Мы сейчас на нервах. Не заваливай нас работой и дай нам немного передохнуть, ладно? Иначе все может плохо кончиться.

– Плохо кончиться? В смысле?

– Плохо кончиться, вот и все.

– У вас еще весь день, чтобы успокоиться. А ты, вместо того чтобы пить здесь вино, иди домой и ложись спать, посмотришь, как тебе будет лучше. С этого момента будем соблюдать правила.

Амандие показал ему средний палец, чтобы тот не видел. Шарко, все еще сидя, отбросил свою гордость и обратился к нему. Корсиканец великодушно проигнорировал его, и Франк горел желанием убраться из этого проклятого офиса.

– А я что, завтра что буду делать?

Сантуччи наконец-то обратил на него внимание, но так, как лиса смотрит на курицу.

– А, ты, новичок... Правда.

Он сделал вид, что думает. Ублюдок...

– Меня попросили присмотреть за делом пропавших. Броссар поручил тебе работу в архиве, если я не ошибаюсь?

Франк увидел, как в черных глазах его нового начальника заблестела радость. Глайв быстро достал толстую пачку листовок, лежавшую рядом с Минителем, и сунул ее в руки молодому инспектору.

– Он также поручил тебе раздать эти листовки.

Затем он обратился к Сантуччи:

– Это очень важно. На данный момент мы не можем найти никакой связи между Васкесом и Лампеном. Возможно, ее и нет, и они встретились случайно, но мы не можем отбросить эту версию. Нам очень поможет найти других адресатов книги Бодлера.

Глайв прервал возможные протесты, подталкивая Шарко к выходу.

– С завтрашнего дня ты обходишь все магазины. Учитывая площадь, которую нужно охватить, ты будешь заниматься этим два-три дня в районах Васкеса и Лампена, а также в окрестностях. Прочеши все, и скоро Париж не будет иметь от тебя секретов. Вернись к нам в хорошей форме. Мы все должны работать над этим делом. Давай, иди прими душ, тебе это нужно. Ты не единственный, кстати... – Шарко схватил куртку и, прижимая к себе огромную пачку бумаг, вышел в коридор, даже не взглянув на своих коллег. Он был на нервах.

Глайв спас его и увлек прочь от вулкана, пока огонь не угас. У них вырвали часть семьи, и потребуется время, чтобы прийти в себя.

Франк жалел Тити. Он искал его на втором этаже, среди какофонии телефонов и факсов. Напрасно.

Выйдя на улицу, он повернулся к зданию и почувствовал щемящее чувство в груди. Он понял, что это место, где он оказался, 36, quai des Orfèvres, было не просто престижным.

Это была кровавая арена.

Львиная яма.