Текст книги "Наследница и Орк (ЛП)"
Автор книги: Финли Фенн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)
Глава 6
Элла не могла уснуть в ту ночь.
События этой ночи словно надломили, разрушили нечто, что было так старательно собрано по кусочкам. Словно они грубо разбросали эти осколки, обнажив то, что пряталось и трепетало под ними.
А под ними скрывалась напуганная, смятенная женщина, которая прокралась обратно в свой дом, тщательно отмылась с ног до головы и резким тоном велела служанке помочь ей переодеться. И, спустившись обратно на праздник, она улыбалась и улыбалась, пока у неё не свело скулы, даже Альфреду – который, разумеется, являл собой само воплощение джентльменских манер. Словно он был из тех мужчин, которым и в голову бы не пришло ласкать другую женщину в парадной гостиной своей невесты, в вечер их собственной помолвки.
И пока Элла с Альфредом танцевали и непринужденно болтали о том о сём, Элла ни разу не задала вопросов, которые сейчас вопили в её мыслях. Зачем ты так неуважительно обошелся со мной. Я вообще тебе небезразлична? Что ты собираешься делать с деньгами моего отца. Что ты делаешь с орками. Что ты сделал с Наттом.
И это, пожалуй, было хуже всего. Натт ясно дал понять, что Альфред что-то натворил, не так ли? И хотя умом Элла понимала, что лордам приходится командовать армиями, принимать трудные решения и разбираться с такими проблемами, как орки, ей почему-то и в голову не приходило, что Альфред может заниматься подобным. Или что деньги её отца могут помочь Альфреду в этом. К тому же, собственный отец Альфреда подписал тот самый мирный договор, вместе с весьма уважаемым новым правителем провинции Саккин, лордом Отто – так с чего бы Альфреду сейчас действовать против орков?
Всё это кружилось в мыслях Эллы всё громче и быстрее, пока ночь бесконечно тянулась – до тех пор, пока не стало наконец-то достаточно поздно, чтобы она могла с чистой совестью сослаться на усталость, попрощаться и сбежать.
Или ей так только казалось. Не успела она подняться и до середины лестницы, как её окликнул… Альфред. Он взлетел по ступеням, перепрыгивая через одну, и одарил её сногсшибательной, виноватой улыбкой.
– Дорогая, постой, – произнес он, высокий, красивый и излучающий тепло. – Возможно, ты бы не отказалась от небольшой компании ненадолго? Теперь, когда мы обо всем официально объявили, я уверен, твоя матушка наконец-то закроет на это глаза.
Последнюю фразу он сопроводил многозначительным подмигиванием, и впервые, пожалуй, за много лет Элла почувствовала почти что благодарность к своей холодной, деспотичной матери с её яростным надзором за благопристойностью Эллы. Потому что от одной только мысли, что Альфред прикоснется к ней после сегодняшнего вечера, после Натта, по костям Эллы пробежал ледяной озноб, а к горлу непроизвольно подкатила тошнота.
– Пожалуй, не сегодня, – ответила она так ровно, как только смогла. – Боюсь, сейчас то самое время… у меня начались женские дни.
Она сама до конца не могла поверить, что заговорила о столь шокирующих вещах вслух – снова, – но ответный взгляд Альфреда, полный чистого, неприкрытого отвращения, оказался весьма подходящим завершением всего этого катастрофического вечера. И когда Элла наконец, наконец-то осталась одна, она рыдала, рыдала и рыдала, пока внутри не осталось ничего, кроме пустоты.
Она безучастно смотрела в потолок, пока медленно текли часы, пока звуки веселья внизу наконец не затихли окончательно. Пока образы Натта, воспоминания о Натте всё всплывали и всплывали, безжалостно и отчаянно топчась в её мыслях.
Ты станешь моей, девочка. Свою девственность ты всё же сохранила. Выйдешь замуж за гнусного, ничтожного поджигателя войны. Тебя заботят лишь эти богатства.
Никогда не я.
Но, разумеется, это никогда не мог быть Натт. У неё никогда и не было выбора. Не с отцом Эллы, не с её матерью, не с их состоянием. От Эллы всегда ждали, что она составит хорошую партию, чтобы окончательно закрепить высокое положение её семьи. Она не могла любить орка. Тем более того, кто бросил её вот так и даже не попрощался.
И, лежа здесь одна в горькой тишине, Элла, возможно, могла наконец взглянуть правде в глаза и признаться, насколько больно ей тогда было. Настолько больно, что все эти прошедшие годы она безуспешно пыталась оттолкнуть Натта, выкинуть его из головы, притвориться, что его никогда не существовало. Притвориться, что орков не существует. Делать вид, что не обращает внимания на разговоры о битвах, угрозах или мирных договорах. Притворяться, что она никогда не любила орка, который причинил ей больше боли, чем любой человек до или после него.
Боги, это было нелепо, и боги, Элле просто нужно было это пережить. Она обручена с сыном графа. Она была в шаге от того, чтобы получить всё, чего когда-либо желала её семья. Всё будет хорошо. Так должно быть.
Она повторяла это себе, лежа в постели, и повторяла так долго, что, пожалуй, почти поверила в это. Пока – её глаза резко распахнулись – она не услышала звук.
Звук, которому здесь было не место. Близкий. Скрежет прямо за её окном.
Элла рывком села в постели; комната поплыла перед глазами, сердце внезапно бешено заколотилось в груди. Наверняка это ничего не значило. Просто ветка, птица, плод её воспалённого, измученного рассудка…
Но пока она смотрела, под раму проскользнуло что-то острое и чёрное – а затем створка поползла вверх. Медленно, неумолимо её окно открывалось само по себе, и Элла явно сходила с ума…
Да, она сходила с ума, по-другому и быть не могло, потому что за открытым окном теперь показалось лицо – покрытое шрамами, уродливое и совершенно ужасающее. И пока рот Эллы медленно открывался для крика, массивная, громоздкая тёмная фигура метнулась через окно, перекатилась по полу к ней и поднялась, чтобы зажать огромной ладонью её рот.
– Не кричи, – прошипел голос, близкий, горячий и вселяющий леденящий, до оцепенения пробирающий ужас. – Иначе весь твой дом погибнет.
Глава 7
Не кричи. Иначе весь твой дом погибнет.
Элла проглотила крик в самый последний момент, отчаянно подавив его в горле, но её тело уже билось, брыкалось, утопая в слепой, накатывающей панике. На неё напали, её могут утащить, она может умереть, а её похититель был огромен, мускулист и до жути силён; он грубо вжал её извивающееся тело в кровать, его чёрная коса перекинулась через плечо…
Погодите. Погодите. Ясность вспыхнула внезапно и ошеломляюще мощно, пронзив всё существо Эллы разом – она уставилась на огромное, знакомое тело над собой и с каждым тяжелым, прерывистым вдохом втягивала этот ни с чем не сравнимый мускусный запах.
Это был – Натт.
Её тело, казалось, разом прекратило сопротивление, тяжело обмякнув на мягкой постели, и она почувствовала, как крупное тело Натта тоже расслабляется, хотя его огромная когтистая ладонь всё ещё зажимала ей рот.
– Хорошо, – прошептал его низкий голос, щекоча самое её ухо. – Закричишь ли ты, если я отпущу тебя?
Элла замотала головой под его рукой, отчаянно и судорожно, – но он не убрал ладонь, и, моргая, глядя на его лицо, нависшее над ней, она едва могла различить блеск его глаз в тусклом лунном свете.
– Если закричишь, женщина, – прошипел он, – я убью всех людей в этом доме, кроме тебя.
Боги. Элла не смогла сдержать сдавленного скулящего звука в его ладонь; страх ударил резко и мощно – но её голова снова отчаянно закивала, и после мгновения неподвижности эта рука медленно, осторожно поднялась. Элла снова могла дышать, и она делала глубокие, судорожные вдохи, её глаза дико ощупывали затенённое лицо над ней.
– Какого чёрта, – выдавила она шёпотом, – ты творишь, Натт?
Но в ответ последовало лишь ещё одно мгновение тишины, ощущение того, как это тёплое, тяжёлое тело сдвинулось над ней, устраиваясь поближе. И вместо того чтобы заговорить, эта затенённая голова опустилась к её обнажённой шее и вдохнула её запах.
Правда происходящего, эта до боли знакомая близость, казалось, ухватились за всё ещё кружащийся ужас, обрывая его резко и внезапно. И вместо него осталось лишь это: огромное мускулистое тело Натта, вжимающее её в мягкую кровать, его тёплый запах, наполняющий её лёгкие, его голая грудь, горячая и влажная, прижимающаяся к её тонкой ночной сорочке.
Он всё ещё дышал, наполняя грудь её запахом – и тут, о боги, она почувствовала прикосновение его тёплого рта, мягко целующего её шею. А затем сильнее; поцелуй сменился скользящим языком, его острыми зубами, царапающими её кожу.
И вместо того чтобы кричать, отталкивать его, оберегать свою добродетель, саму себя – совершенно предательское тело Эллы, казалось, выгнулось навстречу ему, прижимаясь теснее. Заслужив немедленный, ответный напор его тяжести над ней, его бёдра закружились, сильно и глубоко, и этот предательский огромный бугор в его паху потёрся прямо там, между и без того раздвинутых ног Эллы, о, чёрт…
И лишь когда эти острые, дразнящие, отчаянно возбуждающие зубы на её шее впились сильнее, намекая на самую настоящую режущую боль, рассудок Эллы, казалось, с грохотом вернулся на место. Натт вломился в её комнату, угрожал убить всех её домочадцев, а теперь он действительно, по-настоящему собирался её укусить…
Элла брыкалась, отталкивала его, отбивалась – слишком поздно – но, хвала богам, он отстранился; его большое тело скатилось с кровати с поразительной скоростью. Оставив Эллу лежать раскинув руки на постели, её ночная сорочка задралась почти до бёдер, ошеломлённые глаза моргали, пока её дрожащая рука потянулась к шее, нащупывая чувствительную, воспалённую кожу.
– Какого чёрта, Натт, – выдохнула она сдавленно, не упустив из виду, как этот длинный язык змеёй скользнул наружу, медленно и намеренно облизывая его губы. Словно чтобы уловить каждый последний оттенок её вкуса, словно он всё ещё жаждал её крови…
Элла могла лишь пялиться на него, пока страх снова глухо бился и нарастал, а Натт коротко, судорожно мотнул головой. А затем просто стоял и смотрел на неё, пока она смотрела на него, и её грохочущее сердце готово было вырваться из груди.
– Ах, – произнёс он наконец, почти шёпотом, и его рука поднялась, сильно потерев рот. – Вставай, девочка, и одевайся.
Вставать и одеваться. Элла снова уставилась на него, в полном ошеломлении, и Натт резко, нетерпеливо взмахнул когтистой рукой в сторону её смежной гардеробной.
– Вставай, – сказал он. – Одевайся. Тёплые вещи. Для путешествия.
Что? Она по-прежнему была не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, и наконец огромное тело Натта снова пришло в движение, подойдя и схватив Эллу под мышки. Подняв её с кровати, он наполовину повёл, наполовину потащил её дрожащее тело к гардеробной.
– Одевайся, – настаивал он. – Сейчас же, девочка.
Одеваться. Для путешествия, сказал он. И именно когда Элла стояла там, одна в своей гардеробной вместе с орком, она наконец, наконец поняла, что он имел в виду. Одеваться. Для путешествия. Натт был… он собирался…
– Ты серьёзно?! – прошипела она, глядя на его чёрную громадину в темноте. – Ты… похищаешь меня, Натт?
Со стороны его огромной тени, нависающей над ней в этой крошечной комнатке, ответом была лишь тишина, но он собирался это сделать, он сделает, этого не может быть, не может, только не сейчас…
– Сегодня ночью ты клялась мне, – наконец произнёс он хриплым голосом, – что если бы всё было иначе, ты ушла бы со мной. Ах, что ж, теперь всё иначе, и теперь ты пойдёшь со мной.
Элла продолжала смотреть на него, разинув рот, загнанная в ловушку.
– Ты… ты не можешь, – выдохнула она. – Ты не можешь, Натт. У меня свадьба.
Из горла Натта вырвался немедленный, гортанный рык, делающий его отношение к упомянутой свадьбе предельно ясным, и мысли Эллы лихорадочно заметались, ища зацепку во тьме.
– И, – выдохнула она, – и… мирный договор. Вам больше не разрешается похищать женщин. Они… они погонятся за тобой, поймают и н-накажут тебя, Натт.
Было ужасно, как эта мысль, казалось, вызвала ещё больше страха, ещё больше звенящего, удушающего отчаяния – но Элла едва смогла различить жёсткий, рефлекторный взмах чёрной головы Натта в темноте.
– Нет, – прошипел он. – Они не станут. Ибо ты, – и она почувствовала его коготь, легко, но уверенно коснувшийся её груди, – оставишь письмо. И в этом письме ты напишешь, что уехала на восток с этим человеком, по его внезапному требованию прошлым вечером, чтобы погостить у его родни и подготовить твой новый дом к свадьбе.
Дерьмо. Это ни за что не сработает, или сработает… но пока мозг Эллы кружил над этой мыслью, обдумывая её, пришло ужасающее, заставляющее содрогнуться осознание того, что возможно, возможно, это могло сработать. Альфред и в самом деле планировал снова уехать домой вчера поздно вечером – там был какой-то срочный совет лордов, на котором ему нужно было присутствовать, – и он должен был вернуться только перед самой свадьбой.
И хотя мать Эллы придет в ярость, узнав о таком тайном отъезде, она также не посмеет написать Альфреду, чтобы расспросить его об этом, только не сейчас. И Альфред тоже вряд ли напишет Элле или её матери, и это даст Натту целый месяц с ней, без всяких вопросов, чтобы делать с ней всё, что ему заблагорассудится…
– Нет, – выдохнула Элла. – Нет, Натт. Я не стану. Я отказываюсь. Я шла к этой свадьбе долгие месяцы. Годы. И у меня остался всего месяц до истечения срока, до того, как я потеряю всё. Ты не можешь разрушить это для меня. Не можешь.
Но ответом была лишь гнетущая, сгущающаяся тишина, а затем ощущение того, как это огромное тело бесшумно шагнуло ближе в темноте.
– Ты ошибаешься, женщина, – произнёс его голос, очень тихо, очень ровно. – Ты думаешь, у тебя есть выбор в этом деле, тогда как его нет. Ты оденешься. Ты напишешь это письмо. И ты пойдёшь со мной.
Это была угроза, обещание, пославшее новые острые разряды страха по позвоночнику Эллы; паника взревела в её груди – и без единой мысли, без всякого смысла она бросилась бежать. Протиснувшись мимо огромной фигуры Натта, метнулась обратно в комнату, рванув прямиком к двери…
Но тут что-то огромное, твёрдое и горячее схватило её сзади, оторвало от двери и снова крепко зажало ей рот. И пока бьющееся тело Эллы пиналось, брыкалось и кричало на него, он лишь притянул её ближе к себе; его рука дёрнула сильнее, выворачивая её голову набок – а затем, снова, появились зубы. На её обнажённой, открытой шее, задержавшись так близко – острые и смертоносные. Готовые укусить, разорвать, уничтожить.
– Ты пойдёшь со мной, – прошипел этот рот ей в шею, мягко, жестоко, свирепо. – И ты пойдёшь рядом со мной живая и здоровая, либо я понесу твоё безжизненное тело после того, как досыта напьюсь из тебя. Что выбираешь, женщина.
Эллу всю трясло, страх вопил в её черепе, и на мгновение возникло извращённое, непреодолимое желание сказать: кусай меня, убей меня, делай что хочешь, ты, жуткий дикий зверь – но затем, мощно и странно пронзив её мысли, пришло осознание того, что Натт… дрожит.
И да, грудь Натта, руки Натта, острые смертоносные зубы Натта на её коже дрожали так же сильно, как и она сама. А его дыхание было громким и судорожным у самого её уха, вырываясь тяжёлыми, надрывными вздохами – и внезапно, каким-то образом, сопротивление словно разом покинуло тело Эллы. Натт не хотел этого делать. Но он сделает, если придётся.
Я скучал по тебе, девочка. Я мечтал о том, какая ты на вкус. Я жаждал назвать тебя своей парой. Я знал, что для нас это невозможно.
Никогда не меня.
И каким-то образом, оказавшись в ловушке в объятиях этого тяжело дышащего орка, Элла нашла в себе силы, или безумие, кивнуть. Снова и снова, царапая свою нежную шею об эти замершие, дрожащие острые зубы, пока эта трясущаяся рука не упала с её рта. Желая, чтобы она заговорила.
– Да, – прошептала она. – Да, Натт. Я пойду.
Глава 8
Ответом Эллы была напряжённая, дрожащая тишина – а затем тяжелое, оседающее облегчение этого огромного тела позади неё, почти достаточно сильное, чтобы стать её собственным.
Мгновение слышалось лишь тяжелое дыхание – его или её, она не была уверена – а затем тихий, почти невыносимо нежный поцелуй в обнажённую шею Эллы, туда, где недавно царапали его зубы.
– Хорошая девочка, – прошептал его голос, дрогнув в тишине. – Храбрая девочка.
Но тут он резко отстранился, его сильное тепло разом покинуло её. И на какое-то необъяснимое, щемящее мгновение Элла моргнула, ощутив эту потерю, почти желая последовать за ним – но затем прикусила губу и сильно помотала головой. Натт похищал её. И только что угрожал – очень убедительно – убить её, если она откажется.
Поэтому она не двигалась, не говорила, и какое-то время Натт тоже молчал – но затем его огромное тело, казалось, дёрнулось, и он зашагал через комнату к столику возле её кровати. Элла моргнула, когда он потянулся к стоящему там наполовину сгоревшему подсвечнику, и со вспышкой его чёрных когтей свеча внезапно зажглась, затрепетав ровным пламенем.
При виде этого в спутанных мыслях Эллы разом вспыхнуло ошеломляющее узнавание. Воспоминания о том, как он делал это в лесу, поджигая почти всё подряд одним щелчком когтей – включая, однажды, по чистой случайности, собственные волосы. И Элла смеялась до колик в боку, пока этот коварный негодяй не схватил её собственную длинную косу и не поднял её осторожно, почти благоговейно, в своих прекрасных чёрных когтях.
Это была угроза, её было достаточно, чтобы смех Эллы замер – но в то же время это вовсе не было настоящей угрозой, потому что она знала: он никогда не причинит ей вреда. И, конечно же, он этого не сделал, а вместо этого поднёс кончик её косы к своему лицу, вдохнул её запах и одарил её медленной, виноватой улыбкой.
Элла с запозданием зажмурилась, стараясь отогнать это воспоминание – но почему-то в нём оказалось достаточно правды, достаточно силы, чтобы заставить её дрожащие ноги двинуться к гардеробной. К шкафу, где она принялась перебирать свои многочисленные красивые, легкомысленные платья, в поисках чего-нибудь тёплого. Для путешествия.
Она почти физически ощущала поражённую неподвижность Натта, наблюдающего за ней с другого конца комнаты – но затем, к её удивлению, он оказался рядом, стоя вплотную к ней в гардеробной. Начав с другой стороны, он медленно и осторожно вёл когтем вдоль рядов шёлка, газа и кружев.
– Это всё, что у тебя есть, девочка? – спросил он тихо, нерешительно, словно предлагая что-то в свете свечи. – Где те платья, что ты носила раньше?
Он имел в виду те времена, когда они бегали по лесу – неужели он тоже об этом думал? – и Элла поймала себя на том, что пожимает плечами; её лицо странно загорелось при мысли о тех старых, практичных нарядах из прочного хлопка и шерсти.
– Их больше нет. Мне больше не нужна такая одежда.
Повисло мгновение тишины, возможно, фатальное сжатие когтистой ладони Натта на тонкой кружевной сорочке.
– Почему же не нужна? – требовательно спросил он. – Что согревает тебя, когда ты выходишь из дома?
Элла снова неловко пожала плечами, поморщившись при виде рядов платьев перед собой.
– Я больше не выхожу, – сказала она. – Не в таком смысле. То есть, всю работу в саду и покупки делают слуги, я путешествую в отапливаемой карете, а солнце и ветер действительно очень вредны для волос и кожи, особенно когда хочешь выйти замуж за лорда, как того желал папа, так что…
Слишком поздно она захлопнула рот – с какой стати, во имя всех богов, она говорит подобные вещи орку, который в данный момент её похищает, – но было уже поздно, потому что брови орка уже сошлись на переносице в явном замешательстве.
– Я скорбел, узнав о твоём отце, девочка, и мне жаль, что тебе пришлось пережить эту боль. Но, – его голос стал жёстче, – разве ты не бродила часто, не скакала верхом и не играла вместе со своим отцом? С чего бы ему желать, чтобы ты лишилась этой радости после его смерти?
Воспоминания вспыхнули в мыслях Эллы, слишком яркие и живые, и всё ещё до боли горько-сладкие. Ты заслуживаешь этого, девочка моя, говорил он с таким теплом и гордостью на обветренном лице. Я знаю, это тяжело, но твоя мать права, вот увидишь. Лучше делать, как она говорит, чтобы ты стала своей. Только представь: моя родная дочь – настоящая, прекрасная леди.
Элла уставилась моргающими глазами на ряд прекрасных тканей и кружев и набрала в грудь воздуха.
– Он желал для меня этого будущего больше всего на свете, – сказала она; её голос лишь слегка дрогнул. – Он хотел, чтобы я заставила его гордиться мной. Чтобы я стала своей.
Но Натт лишь зарычал – глубокий звук неодобрения в его горле.
– Выходит, чтобы стать своей, ты больше не должна говорить? – рявкнул он. – Или ходить? Или бегать? Или лазить по деревьям? Ты больше не должна встречаться со своим собственным лесом? Что это за безумие, женщина?
И прежде чем Элла успела подумать или отреагировать, Натт схватил её за руку, задрал рукав ночной сорочки, а затем перевернул её руку один раз, другой, почти так, словно и вправду видел её впервые. А затем он осторожно опустил её руку обратно, его губа скривилась в нескрываемом отвращении.
– Тебя сделали слабой в угоду этим глупым мужчинам, – сухо сказал он. – Так не должно быть, девочка.
Элла, казалось, не могла найти, что на это ответить – это был просто абсурд, что Натт стоял здесь и осуждал её, когда он сам только что угрожал убить её, – но затем он выудил что-то из-за всех её нарядов; что-то, что её дальняя двоюродная тётка Маура прислала ей в подарок. Уродливый, мешковатый твидовый костюм-платье, исключительно практичный и настолько глубоко немодный, что он буквально оскорблял взгляд Эллы.
– Ни в коем случае, – отрезала Элла. – Я не надену эту вещь на людях, я отказываюсь…
Но тут, без малейшего предупреждения, рука Натта протянулась и схватила прядь её волос. И пока сердце Эллы, казалось, подпрыгнуло к самому горлу, его вторая рука щёлкнула когтями, высекая из них искры в тусклом свете.
Значит, он тоже об этом думал. И это была угроза, но всё же не совсем; она захватила Эллу целиком в это запутанное, искажённое мгновение. И если бы он поднёс её волосы к своему лицу, если бы он улыбнулся ей так, как тогда, от одной только этой мысли ей почти хотелось расплакаться…
Но он лишь снова отпустил её волосы и сунул ей уродливое платье. И, будь она проклята, Элла молча взяла его и натянула поверх ночной сорочки под его пристальным взглядом. А когда он сделал вращательное движение когтем, она даже подчинилась, вздрагивая от сюрреалистического, нелепого ощущения: орк застёгивает её платье; и когда Натт вообще научился подобным вещам, неужели он делал это с другими женщинами все эти годы?
Когда он наконец закончил и Элла напряжённо повернулась к нему, она обнаружила, что теперь он протягивает ей пару коротких, потрёпанных шерстяных чулок и – Элла застонала – пару древних, уродливых кожаных сапог для верховой езды. Но он лишь пихнул их в её сторону, упрямство в его чёрных глазах было слишком очевидным, поэтому Элла раздражённо вздохнула, покорно взяла их и опустилась на колени, чтобы натянуть.
Когда она снова поднялась, Натт отступил на шаг, чтобы хмуро оглядеть её с ног до головы – а затем отвернулся и пошёл за тяжёлой овчиной, лежавшей в ногах её кровати. Затем он вернулся, накинул её на плечи Эллы и, потянувшись назад, выдернул толстый шёлковый пояс из одного из её платьев. Резко проткнув овчину когтем, он продел пояс сквозь неё, а затем туго завязал на её шее, почти как плащ.
– Хорошо, – сказал он, коротко кивнув. – Теперь ты напишешь это письмо.
Элла не смогла удержаться и закатила глаза, но он лишь смотрел прямо на неё и мотнул головой в сторону её письменного стола. Поэтому она снова вздохнула, подошла к столу, села и достала перо, чернила и чистый лист бумаги.
Но здесь снова реальность происходящего, того, что она делала прямо сейчас, казалось, ярко и хаотично вспыхнула в её мыслях – и появилось внезапное, непреодолимое желание просто написать правду. Она не помнила, умел ли Натт читать тогда – сама она никогда не была особо прилежной ученицей, поэтому никогда не приносила с собой книг, – и, скорее всего, он не умел читать, и она могла бы просто написать: «Меня похитил орк, я оставлю какой-нибудь след, пожалуйста, немедленно спасите меня»…
– Сейчас же, женщина, – прервал её жёсткий голос Натта. – И если ты попытаешься оставить в этом письме намёки, я это увижу и заставлю тебя переписывать всё заново. Ты напишешь это так, как написала бы, будь это правдой. Своим почерком и своими словами.
Проклятый ублюдок; но другого выбора не было, поэтому, пока Натт стоял у неё над душой, Элла тщательно написала письмо. Рассказывая матери о предложении Альфреда в последнюю минуту, о его настойчивости, о его нежелании разлучаться с ней ещё на целый месяц. И даже – Элла поморщилась, но всё равно написала это – о том, как Альфред настоял, чтобы она взяла с собой минимум одежды и вещей, чтобы он мог иметь удовольствие самому обеспечить её новыми нарядами и безделушками в её новом доме.
– Вот так хорошо, – твёрдо сказал Натт, постучав когтем по этой самой строчке, как только чернила высохли. – Если бы этот человек воистину был хорошим человеком, который чувствовал бы то, что должно, к такому сокровищу, как ты, именно так он бы и поступил.
Эти слова тугим узлом скрутились глубоко в животе Эллы, но она дёрнула головой в знак согласия и оставила письмо на столе, где, как она знала, его обязательно найдут. И когда она снова встала, глядя снизу вверх на огромную фигуру Натта перед собой, она почувствовала странное головокружение, нервную дрожь и оцепенение. Её похищал орк. Её крали из собственного дома, против её воли, под угрозой смерти.
Но когда рука Натта опустилась, чтобы найти её руку, его огромные когтистые пальцы тесно переплелись с её пальцами, и это был ещё один странный шок узнавания, тепла, успокоения. Достаточный, чтобы держать голову высоко поднятой, тело – неподвижным, а глаза – неотрывно смотрящими в его глаза.
– Моя хорошая, храбрая девочка, – произнёс голос Натта, мягкий, тёплый, настолько одобряющий, что от этого что-то заныло глубоко внутри. – А теперь пойдём со мной.
Ничего другого не оставалось, запертой в этом мгновении, в его руке, в его мерцающих чёрных глазах. Поэтому Элла кивнула, сделала вдох и пошла.
