Текст книги "Наследница и Орк (ЛП)"
Автор книги: Финли Фенн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)
И Натт смотрел. Не двигаясь, не прикасаясь, пока нет – просто смотрел. Его чёрные глаза неотрывно наблюдали, что открылось между раздвинутыми ногами Эллы, и она чувствовала – могла слышать – как её бесстыдное тело сжимается, подёргивается, истекает влагой на виду у этих наблюдающих орочьих глаз.
Эти орочьи руки снова скользнули вниз по её ногам, до самых лодыжек, и сбросили её испачканные грязью туфельки на пол. Затем он приподнял её за лодыжки, поставив её ступни на край кушетки. И если Элла думала, что была обнажена до этого, то это было нечто совершенно иное, это было всё её сокрытое естество, распахнутое настежь – без сомнения, самая распутная, самая унизительная вещь, которую она когда-либо делала в своей жизни…
Но эти орочьи глаза снова смотрели в её глаза, эти брови были вздёрнуты, снова призывая её говорить. И когда она промолчала, орк – Натт – подался вперёд, раздвигая её бёдра ещё шире, мягко, но неумолимо…
– Посмотри, как ты открыта, девочка, – пробормотал он низким, хриплым голосом. – Посмотри, какая ты мягкая и влажная для меня. А теперь, чего ты желаешь дальше?
Он снова смотрел на зрелище, которое открыл между её ног; его глаза были голодными и пугающе бесстыдными, словно они и вправду хотели это видеть – обнажённую, набухшую влагу Эллы, безумно содрогающуюся и сочащуюся для его глаз. И хотя она, возможно, могла бы признаться себе, что хочет его, заставить себя произнести это вслух, орку, даже если она лежала раскинув ноги на кушетке, а он стоял на коленях между её бёдер…
– Говори, девочка, – сказал Натт более жёстким голосом, его взгляд снова вернулся к её лицу. – Что отняло твой голос?
Мысли Эллы внезапно заметались, перескакивая с матери на Альфреда, затем на отца, лежащего холодным, бледным и безмолвным в гробу. А затем на этого проклятого адвоката, зачитывающего это проклятое завещание: шесть месяцев на то, чтобы выйти замуж за человека с положением – графа, барона, герцога или их предполагаемого наследника…
Но вот рука Натта легла на щёку Эллы. Он приподнялся на коленях, его глаза оказались на одном уровне с её, и боги, какой же он был огромный, и боги, как же он был близко, и его глаза, его глаза…
– Чего ты желаешь? – настаивал он. – От меня.
Элла судорожно глотнула воздуха, глядя в эти чёрные глаза. Чего она желала от него? Его силы, его уверенности? Его огромного, прекрасного тела? Его объяснений, его извинений за то, что он исчез без единого слова на столько лет?
– Твой… твой язык, – услышала она свой запинающийся голос, потому что, возможно, это была единственная правда, на которую можно было опереться в этот момент. И это была та самая правда, которую Натт явно хотел услышать, потому что его глаза вспыхнули жаром, а эти большие орочьи руки крепко сжали её кожу.
– Значит, ты получишь его, – сказал он, пообещал – а затем склонил голову, сделал долгий, глубокий выдох, наполняя лёгкие её запахом. И пока Элла смотрела, оцепенев и затаив дыхание, этот огромный чёрный язык выскользнул наружу – и лизнул её. Скользя медленно, целенаправленно, совершенно сводя с ума, от одного конца её обнажённой складки до другого.
Искры, жизнь и наслаждение разом взорвались в голове Эллы, борясь и отбиваясь от шокированного, непреодолимого неверия. Альфред делал совсем не так, Альфред и близко туда не совался, да и зачем бы ему это понадобилось?
Но Натт издал хриплый, гортанный стон неоспоримого удовольствия, глубоко вибрирующий на коже Эллы, а затем – она услышала, как тоже громко застонала – он лизнул её снова. Ещё сильнее, ещё глубже на этот раз; этот огромный чёрный язык задерживался на всех самых сокровенных, забытых, постыдных местах Эллы. Обнажая их, познавая и, возможно, даже желая.
И о, как же это было хорошо; казалось, будто сама слава снизошла с небес, чтобы поселиться между раздвинутых ног Эллы. Чтобы раствориться в удовольствии от огромного, лижущего орочьего языка; она почувствовала, как её бёдра раздвигаются ещё шире, её влажные, набухшие складки трепещут навстречу этому извилистому орочьему языку, когда он змеёй проскальзывал мимо.
А затем его язык остановился, задержавшись именно там, где Элла жаждала этого больше всего – и она почувствовала, как сильно сжалась в ответ. Почти так, словно отвечала на прикосновение его губ и языка своими собственными, целуя его в ответ с беспутной непристойностью, но Натт, казалось, лишь устроился поудобнее: его губы были горячими и голодными, а язык медленно, наконец, проталкивался внутрь.
Элла громко застонала, её ноги дрожали, голова откинулась на спинку кушетки, потому что, чёрт возьми, его язык был огромным, как он и обещал. Ощущаясь горячим, тугим и полным по мере того, как он проникал всё дальше, дальше внутрь неё, продолжая сворачиваться и лизать, о боги… а затем снова выскальзывая наружу, чтобы подарить ей тот же мягкий, влажный, грязный поцелуй, которым он целовал её губы.
Это было почти невыносимо: и головокружительное ощущение этого, и возмутительное, нелепое зрелище этого. Чёрная орочья голова Натта, глубоко уткнувшаяся между её ног, его длинная коса, щекочущая её кожу, блеск его золотой серьги, трепетание его густых ресниц, пока он целовал, сосал и лизал. Скользя этим огромным языком обратно внутрь, на этот раз глубже, таким полным, горячим, тугим и живым, пробуя её на вкус, выпивая её, съедая её целиком. И это было совсем не похоже на Альфреда, это вообще ни на что не было похоже; было просто невозможно, чтобы какое-либо живое существо действительно хотело делать это…
– Натт, – услышала Элла свой сдавленный голос, и в одно мгновение он отстранился, его глаза сузились и впились в её лицо. Его собственное лицо было наполовину покрыто блестящей влагой – её влагой, подумала Элла, – и она смотрела на это, наблюдая, как её палец потянулся, чтобы провести по его щеке, почти как бы проверяя, реально ли это.
Но это было реально, он был реален, и он ждал, и Элла сглотнула, заставляя свои ошеломлённые мысли прийти в порядок.
– Ты ведь не можешь на самом деле, – произнёс её хриплый голос, – хотеть этого, вот так. Ведь не можешь?
Голова Натта склонилась набок – так же, как всегда, когда он рассматривал её, обдумывая её слова.
– И почему бы мне не хотеть? Я половину своей жизни тосковал по тому, чтобы попробовать тебя на вкус.
В этом не было никакого смысла, не так ли; Элла моргнула, глядя на него, и покачала головой.
– Но это не… нечисто, – выдавила она. – Непристойно. Не так, как когда…
– Когда этот жалкий человек пробовал тебя на вкус? – закончил Натт, и его чёрный язык медленно, похотливо облизал губы. – Да. Я чую, как мало ему досталось от тебя. Я не стану так впустую тратить свой шанс, девочка. Когда я закончу с тобой, твоё лоно будет разить моим запахом и будет заливаться соками при одном лишь виде моего языка.
Отчаянный, беспомощный стон сорвался с губ Эллы, и Натт одарил её резкой, отнюдь не доброй улыбкой.
– Даже человек сможет учуять мой запах на тебе, – промурлыкал он. – И его член поникнет от страха, прежде чем он успеет приблизиться к тому, что принадлежит мне.
Что принадлежит ему. Элле, вероятно, следовало бы как-то на это возразить, но она могла лишь задыхаться, не отрывая взгляда от этих жёстких, голодных, торжествующих орочьих глаз. И, совершенно того не желая, её ноги, казалось, раздвинулись ещё шире, почти так, словно она демонстрировала себя ему, говоря: да, смотри, это твоё, попробуй это снова…
Это было бесстыдно, унизительно и непристойно, но Натт одобрял, ему это нравилось. На его губах снова заиграла порочная улыбка, когда он медленно, намеренно коснулся одним-единственным пальцем прямо там – и скользким, плавным, лёгким движением ввёл его внутрь.
– Хорошая девочка, – прошептал он, пока Элла стонала и поскуливала; её тело отчаянно сжималось вокруг этого толстого пальца. – Посмотри, как широко ты открылась для меня. Желаешь ли ты теперь принять весь мой язык?
Элла неистово закивала, всё её тело ныло и кричало об этом, и Натт медленно вытащил свой – теперь уже насквозь промокший – палец и поднёс его ко рту Эллы. Протолкнул его обратно между её губ, и на этот раз Элла жадно всосала его внутрь, пробуя саму себя на всём его пальце.
– Видишь, какая ты влажная для меня, девочка, – сказал он. – Видишь, как твоё лоно изголодалось по мне. И, – он вытащил палец из её рта со скользким чмокающим звуком, – пока я буду наполнять его своим языком, подумай о том, что ещё ты могла бы пожелать принять в него.
Он имел в виду это, эту огромную выпуклость спереди на его штанах, и хотя Элла старательно её игнорировала, она ни на секунду о ней не забывала – и в этот момент сама мысль об этом была почти невыносимо возбуждающей. Почувствовать это внутри себя, огромное, набухшее и твёрдое, делающее её его собственностью, навсегда…
Но Натт снова стоял на коленях, облизывая губы, а теперь – Элла едва не закричала – скользил этим языком медленно и целенаправленно по ней. Исследуя, проникая, погружаясь глубже на этот раз – больше не влажный, грязный поцелуй, а самое настоящее, полномасштабное вторжение. Идя туда, куда не заходил ещё никто другой, глубоко, жёстко и мощно, насаживая её целиком на себя.
Там было тесно, полно и близко – больше, чем всё, что Элла когда-либо чувствовала там; она снова поскуливала, извивалась навстречу этому, даже когда раздвигала ноги шире, возможно, даже прижимаясь к нему в ответ. Желая быть пронзённой этим, взятой этим; и это казалось невозможным, это и было невозможно, это искажало границы правды и реальности. Сужая весь мир, до огромного горячего орочьего языка, наполняющего её, заявляющего на неё права, выпивающего её изнутри, пока её обезумевшее тело задыхалось, корчилось и молило о большем.
– О боги, о боги, – лепетал её рот, совершенно сам по себе. – О боги, Натт, о блядь, о пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Её голос становился опасно высоким, всё её тело опасно выгибалось, широко раскрытое, наполненное орком, растянутое до предела. Балансируя на грани столь отчаянной жажды, что она не могла быть реальной, этого не могло происходить на самом деле; его рот издал тёмный, удовлетворенный смешок, глубоко вибрирующий в ней, пока его язык сворачивался именно там, там, снова и снова, и снова, блядь, блядь…
Разрядка обрушилась на Эллу с яростной силой, сметая её мысли, её чувства, весь мир, и вместо этого захлёстывая её волна за волной неистовым, всепоглощающим удовольствием. Её рот кричал, тело бешено пульсировало навстречу языку, всё ещё находившемуся внутри, руки отчаянно вцепились в его волосы и плечи, возможно, даже притягивая его ближе, ближе; боги, как же он был хорош, он был всем.
Когда всё наконец утихло, она осталась тяжело дышать, дрожа всем телом. А Натт всё ещё был там, его рот всё ещё был между её ног, но теперь он снова казался мягким: его язык вернулся к вылизыванию и поддразниванию, вместо того чтобы вторгаться. И Элла смотрела, поражаясь, как её собственные руки опустились к этому лицу, приподняли его, лаская с такой нежностью, которая, казалось, принадлежала кому-то другому.
– Благие боги, Натт, – выдохнула она, проводя большим пальцем по этим тёплым, влажным орочьим губам. – Где ты пропадал эти последние девять лет?
Его лицо подалось навстречу её прикосновению, чёрные ресницы дрогнули, но напоследок она успела заметить тень настороженности, мелькнувшую в его глазах.
– Я скучал по тебе, девочка, – мягко сказал он. – Я мечтал о том, какая ты на вкус.
Но это не было ответом, и он это знал; прекрасная тёплая истома, овладевшая телом Эллы, казалось, слегка отступила, кренясь в сторону чего-то, очень похожего на отчаяние.
– Но ты ушёл, – сказала она, и в её голосе зазвучала болезненная резкость, а глаза смаргивали необъяснимую влагу. – Ты просто исчез, без единого слова, без предупреждения, без ничего. Я думала, мы друзья.
Глаза Натта на мгновение закрылись, голова всё так же прижималась к её руке.
– Ах, – сказал он. – Мы были друзьями.
Страдание поднялось в ней снова, сильнее, чем прежде; Элла услышала собственный всхлип, почувствовала, как по щеке скользнула влажная дорожка.
– Я искала тебя месяцами, – сказала она. – Годами. Я оставляла тебе вещи, делала тебе подарки, ты так и не взял их. Я думала, ты, должно быть, умер.
Что-то дрогнуло в горле Натта, но его взгляд снова вернулся к ней – твёрдый, нечитаемый.
– Я не желал причинять тебе боль. Прости меня, девочка.
Ему было жаль. Боль, казалось, проникла ещё глубже, тугим узлом скручиваясь в животе Эллы; она смотрела на него, на резкие, странные черты его лица. Он сказал, что не причинит ей боли, но ведь уже причинил, не так ли? Ему нельзя было доверять. Никому нельзя было, теперь уж точно. Она знала это, как она могла забыть…
– Тогда почему, – сказала она, и её голос сорвался. – Почему ты ушёл?
Широкие плечи Натта поднялись и опустились, а его взгляд упал туда, где его большая рука всё ещё лежала на её бледном бедре; пальцы были широко расставлены в лунном свете. Его кольцо сверкало золотом и зеленью, чёрные когти были на виду – гладкие и острые.
– Ты была мне небезразлична, девочка, – наконец тихо произнёс он. – Я жаждал привести тебя в свой дом и назвать своей парой перед всей моей роднёй. Но этому не суждено было сбыться.
Его парой. Это слово, казалось, эхом отдалось в мыслях Эллы, проникнув в самую её душу, потому что она помнила, как он говорил об этом. О том, что для орка пара – это больше, чем жена; это часть его самого, навсегда.
– Ты… ты бы правда забрал меня с собой, как свою пару? – услышала она свой сдавленный, высокий голос; и хотя это было совершенно не к месту, она словно не могла отступиться от этой мысли. – Навсегда?
Взгляд Натта, вернувшийся к ней, казался почти удивлённым, а его губы искривились в мрачной пародии на улыбку.
– Ах, да, девочка, – сказал он таким тоном, будто это должно было быть очевидно. – Если бы мне позволили, как только ты достигла бы совершеннолетия, я бы тут же забрался в твоё лоно и остался там. Я бы наделал тебе столько сыновей, что у меня уже был бы целый выводок, а твой живот даже сейчас лопался бы от моего семени.
Слова прозвучали свирепо, гортанно, почти как угроза – но вместо того чтобы почувствовать должный испуг, Элла ощутила странный жар и трепет во всём теле.
– Правда? – услышала она свой голос; в нём звенело недоверие, потому что сама эта мысль была нереальной, нелепой, невозможной. – И тебе ни разу не пришло в голову… упомянуть об этом, мне, до того как ты ушёл?
На лице Натта застыло странное, незнакомое выражение; она не могла припомнить, чтобы когда-либо видела его таким.
– Ах, – очень медленно произнёс он, – а если бы я сказал это, была бы ты рада это услышать? Если бы я пришёл к тебе ночью, когда ты достигла совершеннолетия, и попросил тебя об этом, ушла бы ты со мной?
Элла смотрела на него, в то время как все возможные ответы на этот вопрос пикировали и взмывали в её голове. Ты бы правда сделал это? Ты правда ожидал бы этого? Почему ты спрашиваешь? Когда бы ты это сделал? Сделала бы я это? Ну…
Но тут перед её глазами безжалостным маршем прошли видения. Её отец. Её мать. Земля, дом, состояние, её родина. Все ожидания, всё бремя на плечах Эллы. Она должна была заключить хороший брак, исполнить последнюю волю отца, она собиралась стать леди, а он был орком…
Натт всё ещё изучал её; эти чёрные орочьи глаза видели слишком много, как и всегда.
– А если бы я попросил об этом сейчас, девочка, – сказал он очень ровным голосом, – останешься ли ты со мной сегодня ночью? Уйдёшь ли ты со мной, чтобы предстать моей парой перед всей моей роднёй?
Вопросы словно повисли в воздухе, застав Эллу врасплох – распластанную, беззащитную. Загнанную в угол, обнажённую и пристыженную этими обличительными словами, этой правдой, этими глазами – и слишком поздно она схватилась за свои всё ещё влажные, всё ещё скомканные юбки, одёргивая их покалывающими, дрожащими руками. Движение, за которым Натт лишь наблюдал в напряжённом, мучительном молчании; его рот сжался в тонкую линию, а длинные когти внезапно показались острыми, чёрными и смертоносными на фоне выцветшей обивки кушетки.
– Натт, – услышала Элла свой голос, звучавший с упрёком, а возможно, даже с мольбой. – Ты же знаешь, я… я не могу. Я должна думать о своей матери. О наследии моего отца. Дело всей его жизни, земли нашей семьи, наш дом. Он так много трудился, чтобы сделать из меня настоящую леди и сохранить за мной наш дом; это было его последним желанием, и я… я обещала ему, Натт.
И Натт должен был знать, как сильно Элла любила своего отца, как сильно она любила свой дом; уж это-то он должен был понять – но губы его внезапно и горько дёрнулись.
– Ах, девочка, – сказал он. – У тебя непременно нашлись бы эти благородные причины и эти прекрасные оправдания. Ты бы предпочла сохранить свою изнеженную жизнь и все свои незаслуженные богатства. Ты бы никогда не выбрала меня вместо этого.
Элла открыла рот, но больше не смогла вымолвить ни слова; глаза Натта, казалось, затвердели, сверкая в лунном свете. А затем они опустились туда, где его рука нашла её руку и приподняла её. Наклоняя её пальцы с медленной, неестественной осторожностью, заставляя помолвочное кольцо искриться в лунном свете.
– И теперь я знаю, – произнёс он, хмуро глядя на кольцо, – что ты изменилась. Что, кроме собственного удовольствия, возможно, ты никогда не пожелаешь истинного правосудия для такого человека. Человека, который с лёгкостью предаёт свою собственную суженую ещё до того, как они поженились.
Горечь в его голосе была суровой, до боли ощутимой; резким движением он отпустил руку Эллы и поднялся на ноги, возвышаясь над ней – высокий и могучий.
– Вместо этого, женщина, – продолжил он, и его голос стал глубже, – ты всё ещё желаешь выйти замуж за этого гнусного человека. Ты всё ещё желаешь добровольно отдать ему самое богатое состояние в королевстве. А спросила ли ты хоть раз этого человека, возвысила ли ты хоть раз свой голос против него, чтобы узнать, что он намерен сделать со всеми твоими богатствами?!
Элла уже с трудом улавливала смысл, моргая, глядя снизу вверх на его нависающую, подёргивающуюся фигуру. Спрашивала ли она? Нет, нет, не спрашивала; те несколько раз, когда она осмеливалась заговорить об этом, Альфред отшучивался, отмахивался от неё. Мы обсудим это позже, дорогая, – говорил он, – когда всё будет должным образом улажено.
Странный, ледяной озноб пробежал по спине Эллы; она смотрела на лицо Натта, в его сверкающие чёрные глаза.
– Ты знаешь, что Альфред планирует сделать? – спросила она срывающимся голосом. – Знаешь, Натт?
Натт издал ещё один резкий, хрупкий смешок, в котором не было ни капли веселья.
– О да, я знаю, – ответил он. – Желаешь, чтобы я рассказал тебе?
Слова прозвучали почти издевательски, словно он играл с ней в какую-то игру, словно Элла была слишком глупа, чтобы ей можно было поверить. Словно то, что он только что сделал – то непостижимое удовольствие, которое он ей только что подарил, – было совершенно ничтожным по сравнению с этим, чем бы, чёрт возьми, это ни было.
Элла всё ещё молчала, не двигаясь с места; внезапно Натт отвернулся от неё и зашагал через всю маленькую комнату. Наклонился за своим поясом с мечом, всё так же безобидно лежащим на полу; и когда он пристёгивал его ловкими пальцами, казалось, будто он вооружается против Эллы. Против этого, против них.
– Натт, – услышала Элла свой голос, заставив эти чёрные глаза снова метнуться к ней – но затем она, казалось, не смогла найти остальных слов или выхода из этой ситуации. И пока Натт ждал, она видела, как кривятся его губы, как нарастает презрение; он никогда раньше не злился на неё вот так, всё должно было быть совсем не так…
– Натт, – снова сказала Элла, беспомощно, потерянно. – Послушай, я… мне жаль. Если бы всё было иначе, я бы пошла с тобой. Клянусь. Хорошо?
Но Натт качал головой, достаточно резко, чтобы его длинная чёрная коса замоталась из стороны в сторону за его спиной.
– Нет, девочка, – отрезал он. – Не пошла бы. Ты изменилась. Теперь тебя заботят лишь эти богатства, да желания и уважение других. Других людей. Не меня. Никогда не меня.
Никогда не его. Внезапно Элла почувствовала себя опасно, отчаянно близкой к слезам; она неуклюже поднялась на ноги, стоя на дрожащих ногах.
– Нет, – выпалила она в ответ, и слово застряло у неё в горле. – Я любила тебя, Натт. Я любила тебя. А потом ты ушёл, и я больше никогда тебя не видела.
Теперь с его стороны исходила лишь неподвижность; лишь застывшая, напряжённая странность в его глазах, а Элла судорожно глотала воздух, пытаясь обрести ясность рассудка.
– Ты не спросил, – выдохнула она. – Ты даже не дал мне шанса заговорить. Ты просто ушёл. Конечно, я не могу тебе доверять. Я вообще больше никому не могу доверять. Я должна заботиться о себе сама.
Но Натт лишь вздёрнул насмешливую чёрную бровь; его губы искривились в жёсткой, горькой улыбке.
– И посему, – сказал он, – теперь ты оставишь меня, после того как я подарил тебе такую радость, и вместо этого выйдешь замуж за гнусного, ничтожного поджигателя войны, который презирает такую истинную награду, как ты, и предаёт тебя с другой на твоём же собственном празднике. В твоём собственном доме.
Элла почти физически ощущала ярость, исходящую от его голоса, от его глаз, от каждого напряжённого мускула в его огромном, нависающем теле. Выглядящий могучим и внезапно, шокирующе пугающим; его когтистая рука крепко сжимала эфес меча. И пока Элла моргала, осматривая его массивную вооружённую фигуру, она с большим опозданием вспомнила, что он был орком. Жестоким, безжалостным, смертоносным орком, который убивал ради забавы, который хотел убить Альфреда; и что он сделает дальше – поймает её в ловушку, возьмёт силой, заставит остаться…
Но – нет. Он резко шагнул назад и каким-то образом оказался с перепачканными грязью туфельками Эллы в руке. И он… протягивал их ей. Отдавал их ей.
– Прощай, женщина, – произнёс он. – Надеюсь, ты найдёшь хоть какую-то радость в той судьбе, которую выбираешь. И надеюсь, сверх всякой надежды, что этот человек будет к тебе добрее, – его глаза закрылись, – чем он был ко мне.
Что? Элла должна была бы остановить его на этом, спросить, что, во имя всех богов, он имел в виду – но всё было слишком запутанным, слишком близким, слишком ужасным, чтобы произносить это вслух. Вместо этого она лишь сглотнула, а её дрожащая рука потянулась за туфельками.
– Да, – произнёс её хриплый голос сквозь сведённое судорогой горло. – Прощай, Натт.
И когда она схватилась за дверную задвижку, он всё так же просто стоял там и не останавливал её. А Элла подавила в себе необъяснимое нарастающее отчаяние, повернулась к нему спиной, нетвёрдо шагнула в темноту и побежала.
