Текст книги "Наследница и Орк (ЛП)"
Автор книги: Финли Фенн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
– Я не знал, что сделал мой отец, пока не стало слишком поздно, – сказал он. – Но я должен был это предвидеть. Потому что то, что сделал Ракфарр с Гриск – это было небезопасно. Разбить этот лагерь так далеко от горы – это только навлекало опасность. Это ставило под удар весь клан. Я не могу позволить тебе сделать это снова, Наттфарр.
Но его голос звучал странно натужно, дыхание было тяжёлым, и Натт резко оттолкнул руку Эллы, вместо этого вцепившись в стол и перегнувшись через него, его глаза были холодными, пылающими, в огне.
– Ты скажешь мне правду, – прорычал он. – Моя смерть, без сына, носящего моё имя, будет лишь тебе на руку. И это твой отец убил Гриск. Не мой. Это правда, Капитан?!
Казалось, по комнате пронеслась сила, притянув большую фигуру Гримарра ближе к столу, его глаза широко раскрылись и не моргали.
– Ах, – произнёс он очень тихим голосом. – Это правда.
Тишина снова окутала комнату, прерываемая лишь вздохом Джул рядом с Гримарром и звуком, похожим на стон, сорвавшимся с губ Бальдра. А Натт отшатнулся почти так, словно его ударили, и, оттолкнувшись от стола, вскочил на ноги, выпустив когти, готовый нанести удар.
– И даже сейчас, – прохрипел он, – ты ничего не делаешь, чтобы помочь мне. Ты ничего не делаешь, чтобы отомстить за злодеяния своего отца или исправить несправедливости этой горы. Вместо этого ты стремишься заставить меня выполнять твою волю и предать собственную душу, чтобы я всегда был в ловушке твоей паутины. Лишь теперь, когда у меня есть…
Его голос резко оборвался, но глаза метнули короткий, предательский взгляд вниз, на… Эллу. А Элла теперь вообще ничего не понимала, лишь неуверенно и растерянно моргала, глядя на его лицо.
– Лишь теперь, когда у тебя есть… что? – услышала она свои слова, сказанные очень тонким голосом. – Что, Натт?
Но Натт лишь резко отвернулся, снова устремив сверкающий взгляд на Гримарра.
– Ты ещё не сказал ей, – прошипел он, – почему этот человек добивается её руки.
Глаза Гримарра закрылись, но когда они снова открылись, то метнулись обратно к Натту, выглядя усталыми и смирившимися.
– Лорд Тови и его отец, лорд Калтен, сожалеют об этом мирном договоре, в котором они поклялись нам, – сказал он. – Они сделали союзниками соседних лордов из Преи и Данбурга, и вместе стремятся склонить на свою сторону больше лордов, чтобы снова разжечь войну против нас. Но им сильно мешает всё то, что они потеряли в своих последних битвах против нас, и поэтому они ищут ещё больше богатства, чтобы помочь этой цели.
Словно из лёгких Эллы разом выкачали весь воздух, и она во все глаза уставилась на этого ужасного орка, на ту ужасную правду, что была написана на всём его ужасном лице.
– Вы хотите сказать, – произнесла она, делая судорожные глотки, – что Альфред не только охотится на Натта ради денег, но и замышляет начать новую войну? И он женится на мне, чтобы… чтобы использовать мои деньги для оплаты этой войны? Против вас?!
Чёрная голова Гримарра кивнула, его глаза всё ещё не отрывались от сверкающих, пылающих глаз Натта.
– Да, женщина, это правда, – сказал он со вздохом. – Эти люди хотят забрать твоё состояние и использовать его, чтобы нарушить наш мир и уничтожить нас всех.
Глава 21
Альфред хотел использовать деньги Эллы, чтобы уничтожить орков.
Элла была поймана в ловушку этих слов, этой правды, моргая, глядя на Гримарра, на эту внезапную, кричащую беду. Разумеется, Альфреду на самом деле было на неё совершенно наплевать. Разумеется, он хотел использовать её деньги – и осквернить память её отца – ради войны. Разумеется, ему нельзя было доверять.
Когда рука Натта схватила Эллу и потащила её к двери, она не могла сопротивляться, не могла заглушить хаос, несущийся в её голове. Альфред лгал. Натт лгал. Гримарр лгал. А отец Натта был убит, вместе с сотней других людей, потому что его предали свои же.
И Натта продолжали предавать, теперь уже его собственный Капитан, и его ярость, казалось, просачивалась в Эллу, пока он тащил её обратно по коридорам. Сейчас вокруг была кромешная тьма – должно быть, он оставил лампу – и это было совершенно, пугающе дезориентирующе. Тело Эллы боролось, стараясь не отставать, она чувствовала, как стены сдвигаются, слышала голоса и движения тел, которых не могла видеть, пока мир наклонялся вверх, вниз и в стороны.
– Почему, Натт, – выдавила Элла, как только он наконец остановил её в месте, которое казалось более замкнутым, где звуки и воздух, казалось, не распространялись. – Почему ты не рассказал мне об Альфреде? О себе? Обо всём этом!
Движение Натта в темноте дёрнулось, и она почувствовала его взгляд на себе, почти ощутила вкус жара его ярости.
– Глупая, эгоистичная маленькая женщина, – прошипел он, голос его срывался. – Ты не хотела знать этих вещей. Ты хочешь жить в своей тьме, со своим шальным богатством и своей глупой избалованной жизнью. Ты не хочешь ничего отдавать орку, особенно орку, который стоит между тобой и всем этим и у которого за душой нет ничего, кроме смерти!
О боги, он опять за своё, и Элла нахмурилась в сторону, где, как она знала, он стоял, и решительно мотнула головой.
– Это неправда, Натт, – отрезала она. – Я сдержала свою клятву тебе. Я отдала тебе свою девственность. Я оставалась с тобой, когда ты был ранен. Я ношу твои проклятые шмотки. Я даже солгала твоему капитану о том, что ты меня похитил! Я здесь, Натт, я делаю всё, что ты хочешь, чего ты ещё от меня хочешь!
Но смех Натта в ответ был жёстким, насмешливым, совершенно чужим.
– Ах, ты здесь, – сказал он, – возможно, еще на три дня, пока этот мерзкий человек не придет за тобой. А потом ты вернёшься к нему, примешь его в свою постель и отдашь ему своё состояние. А потом ты будешь смотреть, как он убивает меня, а затем обращает свои мечи против моих братьев!
У Эллы стучало в голове, руки стали влажными, горло сжалось.
– Я бы не стала… – начала она, но Натт лишь снова рассмеялся, и внезапно она почувствовала его когтистые пальцы, тепло и смертоносно постукивающие по её щеке.
– Ты бы стала, моя сладкая маленькая девочка, – сказал он почти в пародии на ласку. – И ты станешь. Разве нет? Ты сделаешь всё, что должно быть сделано, чтобы стать настоящей леди. Чтобы быть настоящей.
Элла тяжело сглотнула, чувствуя, как её голова качнулась под его рукой, но Натт лишь снова рассмеялся, этот звук был почти невыносим для её ушей.
– Ах, ты станешь, – пробормотал он, и она почувствовала его другую руку, ложащуюся на её обнажённую талию. – Ты вернёшься к этому человеку, когда он придёт, даже с моим семенем, всё ещё спрятанным внутри тебя. И ты будешь улыбаться ему, и лгать ему, и скажешь ему, что я не прикасался к тебе. Ты скажешь ему, что ты всё ещё девица.
Та рука теперь скользила вниз, по слишком короткому подолу её кожаного килта, пока не нашла её обнажённое бедро.
– Ты примешь его в свою постель, – прошептал Натт, и эта рука теперь скользнула под килт, – и раздвинешь перед ним ноги. Ты примешь его здесь, где я открыл тебя.
Элла ахнула, её всё тело дёрнулось, потому что когтистые пальцы Натта действительно были там, проникая в неё, раздвигая её.
– Ты примешь его мерзкий маленький член внутрь себя, – продышал он, вставив один палец наполовину внутрь и пошевелив им в насмешливом движении. – Ты примешь его в то, что принадлежит мне, и будешь стонать и ахать ради него, и всё это время ты будешь покрывать его моим семенем, думая обо мне.
Это было неправильно, это было настолько неправильно, Натт был неправ – но Элла, казалось, не могла это прервать, не могла найти слов. И её руки, внезапно вцепившиеся в его горячую обнажённую грудь, лишь усугубили дело, заставив его верхнюю часть тела дёрнуться от неё, резко и целенаправленно, даже когда палец скользнул глубже, сильнее внутрь неё.
– Говори это, девочка, – приказал он. – Говори мне свою правду.
Это тоже было неправильно, Элла даже не могла видеть его, не могла вообще ощутить эту принудительную тягу к своим мыслям. Но, может быть, он насмехался над ней и в этом тоже, и когда из её рта вырвался беспомощный стон, он действительно снова рассмеялся, жёстко, саркастично, злобно.
– Ах, моя сладкая маленькая девочка, – продышал он, когда другие пальцы прижались к ней, погружаясь глубоко и почти болезненно внутрь. – Ты ведь всё ещё жаждешь моей силы и того, как я беру тебя, не так ли? Даже боясь меня, ты всё ещё хочешь наполнить своё чрево моим семенем, чтобы тебе было что ещё отдать своему мерзкому человечишке.
На это не было ответа, только жадные глотки воздуха, только ощущение этих вторгающихся пальцев, ищущих, растягивающих, давящих. Вызывающих невозможное наслаждение, её опухшее, предательское тело жадно сжималось вокруг него. И когда Натт внезапно развернул Эллу к себе, так что её спина оказалась прижата к его обнажённой груди, это было ещё большее кружащее наслаждение, его пальцы всё ещё входили глубоко, его дыхание было горячим на задней стороне её шеи.
– Говори правду, девочка, – прошипел Натт, когда эта огромная тяжесть у его паха надавила твёрдо и требовательно на её обнажённую, раскрытую складку. – Ты жаждешь меня, как никогда не будешь жаждать его. Ты будешь думать о моём члене внутри тебя, каждый раз, когда он будет трахать тебя. Даже сейчас ты хочешь, чтобы я взял тебя и наполнил, и выбросил даже мысль о нём из тебя. Ах?
Голова Эллы яростно кивала: да, пожалуйста, сделай это, пожалуйста – и позади неё Натт снова рассмеялся и толкнул её вперёд. Так что она оказалась согнута над чем-то – по крайней мере, мягким, – но затем пальцы Натта выскочили из неё, и внезапно это был… он. Этот огромный, конический член. Сильный, властный, непреклонный.
– Ты будешь думать обо мне, – рычал Натт, обещал, клялся, пока эта скользкая твёрдость начала раздвигать её, открывая её влажный жар. – Ты будешь думать обо мне и кричать ради него!
И прежде чем Элла смогла пошевелиться, или заговорить, или даже подумать, он ворвался внутрь. Наполнив её громоподобной, ошеломляющей силой, пронзив её насквозь – и боги прокляли её, но Элла закричала, звук был беспомощным и пронзительным, раздирающим тьму.
– Ах, ты желаешь этого, – задыхался Натт позади неё, когда эта вторгающаяся тяжесть выскочила – а затем вонзилась глубоко обратно. Заставляя Эллу кричать снова, всё её тело билось и было заперто на нём, но он лишь издал этот презрительный, болезненный смех, повторяя это снова, заставляя искры вспыхивать за её глазами, её разгорячённый пах неистово хватался за него, борясь за то, чтобы удержать его неподвижным, хоть на мгновение, на мгновение…
– Глупая маленькая девочка, – продышал он, холодно и насмешливо, когда этот горячий твёрдый предмет снова наполнил её и вырвался прочь. – Ты не знаешь, что ты сделала, о чём попросила. Ты никогда не забудешь меня, и даже если ты научилась не говорить, ты выскажешь мне эту правду!
Но Элла не могла, она не могла даже думать, наслаждение и страдание были брошены слишком близко друг к другу, свирепые, тёмные и ужасные. И единственной правдой был Натт, это, его мощная сила внутри неё, но он продолжал забирать её с каждым толчком, избивая её, наказывая её. И это было так хорошо, и это было чересчур, и почему она не могла говорить, только стоны, и ахи, и крики…
– Говори со мной! – закричал Натт позади неё, слова жгли уши Эллы, её пах, её сердце. – Ты никогда не забудешь меня, ты никогда не перестанешь чувствовать меня внутри себя, ты никогда не перестанешь оплакивать меня, когда я и все мои братья погибнем от руки твоего мужа!
И словно что-то сломалось глубоко внутри неё, взвизгнув белым, горячим и совершенно невыносимым – и это был он, это были они, его вторгающаяся сила наконец удержала её крепко. Изливая свою правду внутри неё, пока собственное тело Эллы сжималось и билось вокруг него, взлетая в разбитом экстазе, сыром, жалком и болезненном.
Это не прекращалось, Элла не могла остановить это, вырываясь теперь из её рта мрачными, разбитыми стонами. Но Натт был там, всё ещё там, запертый глубоко внутри неё, его когти вонзились в её кожу – и этого было достаточно, наконец, достаточно. Элла могла сказать правду. Она могла.
– Ты не можешь умереть, Натт, – выдавила она голосом, сдавленным от слёз. – Ты не можешь, не можешь. И конечно, я никогда не забуду тебя и не перестану чувствовать тебя, но я не могу оплакивать тебя, потому что ты не можешь умереть, потому что я люблю тебя.
И была ли это его магия, или нечто совершенно новое, потому что Элла не могла видеть его глаз, было темно, не было никакого принуждения сказать это – но ей всё равно нужно было сказать это, нужно было, чтобы он знал, нужно было, чтобы он понял, пожалуйста.
– Ты прав, – задыхалась она. – Я не знаю, во что я ввязалась и что я натворила. Я постараюсь стать лучше, мне жаль, что я причинила тебе боль, мне так жаль, что всё это вообще произошло с тобой. Ты должен быть Говорящим, ты всегда должен был им быть, ты блестящ, и ты заслуживаешь этого, и мне жаль, что я не смогла помочь тебе. Мне жаль, что я не смогла быть рядом с тобой. Я люблю тебя, Натт. Я люблю тебя.
Позади неё не последовало ответа, лишь тяжёлые звуки густого, рваного дыхания Натта. А затем, о, ощущение его огромного, горячего, липкого тела, наконец опустившего свою тяжесть на неё, прижимая её плотно к плоской мягкости внизу.
– Ах, – прошептал голос Натта наконец, и послышался звук его глотающего горла, ещё один вздох, вырвавшийся густо у её уха. – Ах, моя девочка. Я пустил тебе кровь, в этот раз.
Его голос был сдавленным, ровным, горьким – но он был здесь, он снова был собой, он был Натт. И облегчение было почти живым, чем-то, что Элла могла почувствовать под своей кожей, и она моргнула, отгоняя влагу в глазах, и уткнулась головой в его плечо.
– Ну, не то чтобы я удивлена, – сказала она, слова прозвучали хрипло, но правдиво. – Ты угрожал сделать это уже несколько дней. Вы, орки, ужасны.
Словно она дёрнула за натянутую струну, и его твёрдое, ломкое тело разом обмякло – и он издал звук, который мог быть смехом, или чем-то иным.
– Мне жаль, – прошептал он, так тихо. – Тебе больно?
Возможно, это было просто это облегчение, от того, что тёплое тело Натта так тяжело вдавлено в неё, его тёплый голос у неё в ухе – но Элла покачала головой и извернулась, забиваясь чуть глубже под его защитную тяжесть.
– Не… не так, – услышала она свой голос. – Но… мне тоже жаль, Натт. Я должна была спросить тебя обо всём этом и искать твою правду с самого начала.
Она чувствовала, как его грудь наполняется и пустеет, тяжело и мощно, и набралась собственного дыхания, своей смелости.
– Ты расскажешь мне тогда? – прошептала она. – Остальное? Что случилось с тобой? Пожалуйста?
Натт издал низкий, тяжело звучащий стон, но она почувствовала его кивок, его шелковистые волосы потерлись о её щеку.
– В тот день, когда всё началось, – сказал он хрипло, – я был с тобой. Мы смеялись и бегали, и я поймал тебе крысу на обед. Но ты не стала её есть, и тогда я съел её сам. И ты ворчала на меня за это, но всё равно улыбалась мне и дразнила меня своими глазами. А когда я собрался уходить, ты поцеловала меня в щеку, и я хотел поцеловать тебя, но не стал.
Образы проносились через воспоминания Эллы, почти ошеломляющие своей яркостью. В тот день он был так нелепо притягателен, даже когда ел настоящую крысу, а его глаза на её глазах были такими тёмными, внимательными, блестящими с тем значением, за которым Элла так отчаянно хотела последовать. И она всё ещё могла видеть сожаление в этих глазах, всё ещё почти чувствовала его вкус, когда он сказал, что опаздывает к отцу и должен идти.
После она задавалась вопросом, было ли это прощание намеренным. То, как он отстранился после того, как она поцеловала его в тёплую щеку, его глаза были пристально устремлены куда-то в сторону, его обычно лёгкое тело стало напряжённым. Всё это намекало на то, что, возможно, он собирался уйти в тот день и никогда не возвращаться.
Но привычная, ноющая боль того воспоминания как-то сместилась, и Элла сглотнула, потянулась, чтобы найти его руку в темноте, сжимая пальцы на его напряжённом кулаке.
– А потом?
Тяжёлый выдох его тела над ней, ощущение того, как его голова опускается ей на плечо.
– А потом я вернулся домой, – сказал он без интонации. – И нашёл всех своих родных либо умирающими, либо мёртвыми. Моих братьев, их пары, их детей, как маленьких, так и подросших. А затем моего отца, всё ещё с мечом в руке, но без головы.
В горле Эллы раздался сдавленный звук, ещё один тяжёлый вздох Натта над ней.
– Один орк прожил достаточно долго, чтобы предупредить меня, – сказал он. – Это спасло мне жизнь. Я взял меч и кольцо моего отца и побежал. Мне потребовалось пять дней и ночей, чтобы спастись от них и найти путь обратно к горе.
Глаза Эллы крепко зажмурились, её дрожащая рука нашла тяжёлое кольцо на его кулаке и накрыла его своими пальцами.
– А потом что? – заставила она себя произнести. – Тот ужасный Капитан наверняка не был рад тебя видеть?
– Не был, – сказал Натт, – но он не мог убить меня прямо тогда и выдать себя, не сейчас, когда вся гора оплакивала эту потерю и жаждала мести. Несколько недель я пытался скрыться от его глаз, прячась в туннелях под горой и убегая в лес, когда риск становился слишком велик, – но это лишь призывало ещё больше смерти на мою голову, со всех сторон. И это был… – он вздохнул, – Гримарр, который увидел мою погибель и отправил меня к Баутул на далёкий юг, куда его отец и люди не могли последовать. Южные Баутул тогда не были союзниками горы, они были врагами.
– И они… заставили тебя заплатить, – прошептала Элла, вспоминая его слова ранее, ужасные намёки за ними. – За свою безопасность.
– Ах, – сказал Натт со смешком, который вовсе не был смехом. – Я был молод, я был Гриск, я был глуп, нетронут и беззащитен. Они делали всё, что хотели, со мной.
Гладкая, лёгкая обыденность этих слов делала правду за ними ещё более тошнотворной, и Элла прижалась лицом к мягкости под ней, чувствуя, как её рука сжимает его кулак сильнее.
– Но Баутул всё ещё здесь, в горе, не так ли? – сказала она. – Например… Оларр. И Силфаст. Все они в той комнате. Как ты можешь…
Напряжение вернулось в тело Натта над её телом, и она почувствовала, как его кулак сжался под её пальцами.
– Есть много тех, кого там не было, или тех, кто не причинил мне вреда, – сказал он. – И были некоторые среди них, кто защищал меня тоже. Но… – его тело дёрнулось, или, может быть, вздрогнуло, – есть действительно те, кому я всё ещё должен отомстить. Как только я стану Говорящим, я заставлю их прокричать правду об их грехах, чтобы все их сородичи услышали.
О. Так вот в чём тоже было дело, вот почему Натту нужно было стать Говорящим, почему он носил в себе такую горечь. Потому что те, кто причинил ему боль, всё ещё ходили на свободе, пока он всё ещё страдал. Охотились, раненые, одинокие, преданные и орками, и людьми.
Преданные ею.
И хотя скрученные мысли Эллы протестовали против этой идеи, она, казалось, въедалась всё глубже, окутываясь горькой, неоспоримой правдой. Она не знала ни о чём из этого, когда согласилась выйти замуж за Альфреда, и за это её можно было простить – но теперь? Теперь, когда она знала все эти ужасные истины, всё, через что прошёл Натт, она всё ещё носила кольцо Альфреда? Она вернётся к Альфреду и даст ему всё, что нужно, чтобы убить Натта, и его народ?
Но нет, нет, она сказала Натту, что потребует от Альфреда прекратить охоту на него, и она имела это в виду – но, опять же, это означало бы очень мало, если Альфред всё ещё планировал использовать её деньги для ведения войны против орков в целом. И… Элла поморщилась… она хотела продолжать видеться с Наттом, во всём этом. Держать его рядом. Как… питомца. Как то, что те ужасные орки делали с ним. Используя свою власть, своё преимущество, чтобы использовать его.
Ты вернёшься к этому человеку. Ты будешь улыбаться ему и лгать ему. Ты примешь его в то, что принадлежит мне.
Внезапно это показалось отвратительно жестоким, что Элла предложила Натту сделать такое – и что ещё хуже, что Натт согласился на это. Он хотел мести, сказал он, и, может быть, наставить рога Альфреду было бы местью – но это было бы также и предательством. Больше несправедливости. Больше горя.
И к чему это вело Эллу, после всего? Она должна была вернуться к Альфреду, и даже если бы этого не произошло, ужасные люди Альфреда уже были здесь. И она всё ещё носила кольцо Альфреда, она всё ещё должна была выйти замуж меньше чем через месяц, и если она этого не сделает, она потеряет всё. Своё богатство, свой дом, свои любимые земли, свои мечты стать леди. Всё исчезнет, потеряно, навсегда.
И сверх этого, помимо всего этого – Элла всё ещё не могла доверять Натту. Он лгал ей, о слишком многих вещах. И… она набрала дыхание, храбрость… возможно, он лгал и об этом. Возможно…
– Ты не имел в виду это, ведь так, – прошептала она. – Когда сказал, что мы всё ещё можем быть… друзьями. После того как я выйду замуж за Альфреда.
Над ней снова повисла тишина, а затем ещё один медленный вздох, густой и тяжёлый у её уха.
– Нет, – сказал он, очень тихо. – Я не мог бы, девочка. Я не мог бы вынести запах его мерзкого аромата на тебе, воюющий против моего, кричащий мне каждый раз, в каждом месте, где он прикасался к тебе. И я… – она слышала, как он сглотнул, слишком громко в тишине, – я больше никогда не буду питомцем, которого держат и используют по прихоти другого. Я скорее умру.
Последнее он произнёс с яростной, дрожащей уверенностью, и Элла почувствовала, как сама содрогнулась, что-то, казалось, сжалось и увяло глубоко внутри.
– Значит, ты лгал и об этом, – сказала она, голос звучал пусто. – И эти следующие несколько дней вместе – они, может быть, просто… прощание.
Это слово, казалось, зависло между ними, такое маленькое, но такое захватывающе фатальное, и стало только хуже, когда лицо Натта в её шее наклонилось и сделало глубокий вдох. Словно это было прощание, словно каждый вздох, каждый раз, когда он делал это, был на один ближе к последнему.
– Ах, – сказал он, так тихо. – Мне жаль, девочка.
Ему было жаль. Снова. И это была правда, он лгал ей снова, она тоже была предана, потеряна и одинока. И что произойдёт теперь, что будет дальше, что останется в след за такой пустотой?
Не было ничего, ничего, и наконец Элла сдалась темноте и заплакала.
