Текст книги "Удачное вложение (СИ)"

Автор книги: Евгения Высоковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 28 страниц)

Я бросила взгляд на Беркута, который завороженно следил за творением рук своих. Наконец огромный лифт, испещренный незнакомыми знаками и буквами, утыканный по всей поверхности кнопками, рычагами и шестеренками и похожий на одну большую панель управления остановился, и сжатые двери, пригнанные идеально настолько, что казались монолитной стеной, стали разъезжаться с жутким скрежетом. Я закрыла уши ладонями, Данко сделал то же самое, и лишь Беркут как будто наслаждался металлической симфонией.

– Ну, что ж, – процедил Беркут, когда двери лифта полностью разверзлись. – Теперь дело за малым, выставить вам нужный адрес доставки. И я еще раз предупреждаю: в том, что вы выживете, нет никакой гарантии.

– Может, тебе остаться? – с тревогой шепнул мне Данко, и я разозлилась.

– Я уже сказала, что нет! Выставляй адрес, – сказала я Беркуту.

Тот медлил. Затем, отойдя от лифта, поманил меня за собой.

– На пару слов. – Я хотела возразить, но он добавил: – Должны же мы на всякий случай попрощаться. Ведь я отправляю на верную погибель предмет своих воздыханий. Уж удели мне минуточку.

После его слов Данко бросил на нас встревоженный взор, но я решила отложить объяснения и признания на потом. Если мы выживем. А если нет, то какой в них смысл? Беркут завел меня в комнатку, где я обычно ночевала. Его липкий взгляд царапнул по кровати, словно он до сих пор пытался намекнуть на нашу возможную близость. Мне захотелось поскорее уйти, не слушая, что он скажет, но Беркут бесцеремонно и грубо удержал меня за руку.

– Я еще раз прошу, Ульяна, будь со мной, – сказал он. – Пусть он пройдет и живет своей жизнью, но ты останься здесь. Лифт оживает. Я его разблокировал. Мы больше не заперты здесь. И ты была права: теперь я точно займу очень важное место в своем мире. Пойдем со мной.

Свободной рукой он, как и в прошлый раз, коснулся моей щеки, погладив ее сухими пальцами, провел ими по шее. Затем перехватил меня обеими руками за талию, прижимая к себе, и я изо всех сил уперлась ладонями ему в грудь, не позволяя приблизиться и соединить наши тела. Я снова ощущала отголоски этого чуждого, животного желания, магической сексуальной тяги, заглушающей голос рассудка, и это ужасало меня.

Одно я знала точно, несмотря на туманящееся сознание: я не хотела бы, чтобы моя связь с кем-то зиждилась на этом низменном влечении, а не на настоящих чувствах, которые я испытывала к Данко – на любви, жалости, самопожертвовании, желание спасти и уберечь. Я не смогла бы с этим жить. И от одной только мысли, что я по какой-то причине осталась бы с Беркутом, сердце сжалось в невыносимых муках за Данко. Ведь это значило – потерять тепло его рук, не видеть нежный, любящий взгляд чайных глаз, добрую улыбку, все то, что привязало меня к нему мертвой петлей. Я вдруг увидела себя птицей, бьющейся в тесной клетке. И от ужаса, что мне вдруг пришлось бы пожертвовать своей любовью, отказаться от истинных чувств, которые встречаются раз в жизни, ради этого хищного, жестокого получеловека, мне стало так страшно и больно, что откуда-то нахлынул прилив огромных сил, и я вырвалась из цепких объятий и дурманящих мозг и тело чар.

Увидев, как изумила Беркута моя внезапно обретенная сила, я усмехнулась. Уж не знаю, прочел ли он то, что успело просочиться в мою душу и как откликнулось на его прикосновения тело, хотя при этом противилось сердце, но это было не важно.

– Вывези нас сейчас же, – приказала я ему и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Сзади раздался звук шагов: он последовал за мной к лифту, где нас ждал Данко, не пытаясь ни подслушать, ни подсмотреть. Он мне верил.

Беркут, для верности заглянув еще раз в книгу, принялся нажимать что-то на стенке лифта, вдавливать едва заметные кнопки, передвигать регуляторы. Внутри механизма вдруг откинулась крышка, где тоже появилось цифровое механическое табло, намного более сложное, чем требовалось мне для открытия портала. Беркут орудовал у приборной панели, и на табло постепенно появлялись новые данные. Когда все ячейки оказались заполненные цифрами и незнакомыми мне знаками, раздался громкий щелчок. Беркут отступил, сделав приглашающий жест рукой. Данко поднял свою гитару и мы, обнявшись, вместе шагнули в лифт.

– Прощай, Ульяна, – ядовито произнес Беркут и, судя по резкому жесту, опустил какой-то рычаг. Двери сомкнулись с душераздирающим лязганьем, и внутри железной камеры зажегся тусклый оранжевый свет. Я не поняла, откуда он лился. Лифт затрясло сначала мелко, потом толчки стали реже, но сильнее, и в какой-то момент мне показалось, что нас сейчас начнет болтать внутри, как монетку в железной консервной банке, но вдруг все утихомирилось, и я ощутила движение. Мы словно летели.

В тот же момент меня накрыл страшный приступ клаустрофобии, которой я вроде бы никогда не страдала, но здесь, в этом замкнутом пространстве, освещенным неестественным рыжим светом, мне вдруг показалось, что воздуха становится меньше с каждым вдохом.

– Не бойся, – зашептал Данко. – Не бойся.

И я поняла, что дышу свободно, а ощущение потери воздуха вызвано лишь приступом паники.

Мы перемещались куда-то очень долго. Я не могла понять, едет ли лифт вверх или вниз, или его тащит куда-нибудь вбок, но время растянулось, и страх снова противными, тошнотворными волнами принялся захлестывать горло. Я вцепилась до побеления пальцев в Данко, он тоже не размыкал объятий. Внезапно как будто потеплело, затем сделалось жарко, и скоро мы оба принялись озираться по сторонам, потому что в лифте и правда стало трудно дышать, а воздух продолжал нагреваться. С ужасом мы увидели, как внизу, по углам, раскаляется металл. Зловещее оранжевое сияние становилось все ярче. Кажется, мы горели. Я начала готовиться к смерти.

Зажмурившись и обхватив друг друга, слившись практически в единое целое, мы стояли в бешено мчавшимся в неизвестность лифте – потустороннем агрегате, который простоял в бездействии не одно столетие, а теперь, вероятно, не выдерживал перегрузки. Сколько раз в фильмах я видела, как целуются люди на прощание, как говорят слова любви. Я не могла ничего делать, кроме того, как утыкаться Данко в грудь, вжиматься лицом в него, не поднимая головы. Какие там торжественные слова любви на прощание! Вместо этого я, кажется, принялась шептать молитву – единственную, которую знала.

Мы летели и летели, дышать было уже нечем, от страшной жары мутилось в голове, подкашивались ноги, но сильные руки пока удерживали меня. Нам ни за что нельзя было отключаться: ведь мы бы уже не проснулись.

И вдруг раздался короткий грохот, сильный толчок, и мы ощутили, что лифт замер. Остановился. Неужели «доехали»?! Двери распахнулись с омерзительным скрипом, впуская сырой, холодный воздух, пахнувший затхлостью, и выпуская нас на свободу. Мы кубарем выкатились из железного гроба, и я, ошеломленная, не поверила глазам: перед нами предстал коридорчик моего убогого домика снаружи. И я по-прежнему обнимала живого, настоящего Данко во плоти!

– Ну здравствуй, прекрасное далёко… – растерянно произнес Данко.

– Что? – удивленно переспросила я, но он покачал головой.

– А ведь я уже вообразил, что теперь вторично стану призраком этого железного раскаленного ящика, – пробормотал Данко, и я вдруг засмеялась.

Он еще был способен шутить! Но дело было даже не в том, насколько смешной оказалась его фраза. Я уже просто не могла остановиться. Я смеялась и плакала одновременно, а Данко, опустив на пол обугленную по краям деки гитару, снова обхватил меня. Но уже не из последних сил, не от отчаяния, а нежно. И все целовал, целовал меня в волосы, лоб, глаза, из которых не прекращая текли слезы радости и облегчения. Ну и истерики, конечно, как же без этого. Мы даже не удосужились отойти от жуткого лифта, который быстро остывал. Свет внутри погас.

И вдруг опять затрясся пол, теперь уже в обычном мире, и я подумала, что эта избушка такого натиска не выдержит. На месте разрушенной каморки, где теперь воцарился железный лифт, вдруг произошло движение. Механизм вибрировал и дрожал, все его сочленения будто терлись друг о друга с неприятным шумом, его мотало все сильнее и сильнее, и полусгнившая, деревянная стена коридора вдруг начала прогибаться и разваливаться.

– Бежим! – крикнул Данко, хватая меня за руку, и мы помчались на выход из домика. Едва мы успели спуститься с крыльца, как внутри моей несчастной дачи раздался страшный грохот, похожий на взрыв, и сноп искр взметнулся в небо, а затем все резко стихло, лишь отдаленный рев быстро уходил куда-то вглубь земли, но постепенно смолк и он.

Мы с бешено бьющимися сердцами какое-то время еще стояли на улице, прислушиваясь, затем робкими шагами поднялись на крыльцо и зашли внутрь, чтобы посмотреть, что же там произошло. На месте, где еще недавно находилась каморка с механизмом, обвалились стены, крыша тоже запрокинулась, и сейчас серый день освещал раскуроченную, вывернутую глыбу металла, оставшуюся от потустороннего устройства перемещения. Железная панель со смятыми рычагами и кнопками корявой спиралью, словно ее скрутили, выжимая последние соки, уходила куда-то под землю, окруженная небольшой воронкой с обугленными краями. Даже песок здесь оплавился и поблескивал волшебными стеклышками. На самом краю воронки лежала почти неповрежденная гитара Данко, как некий символ выживания. Только лак в некоторых местах потрескался, да наклейка почти совсем отошла и скрутилась.

– Вот и все, – пробормотала я, разглядывая, во что превратилась моя дачка.

– Прости, – прошептал Данко, неуверенно прижимая меня к себе.

– За что?!

– За то, что ты больше не сможешь попасть во Внутрь…

В его голосе было столько трагизма и вины, что мое сердце защемило от жалости и любви.

– Зачем мне Внутрь, если все, что мне нужно, находится здесь, рядом со мной?

Данко страдальчески вздохнул и обнял меня крепче.

– А твой дом я восстановлю, – вдруг, слегка отстранившись, с уверенностью произнес он. – Я ведь не только на гитаре бренчу и в машинах разбираюсь, у меня вообще руки откуда надо растут…

– Наш дом, – поправила я и подумала, что любимый человек и уютная маленькая дача – это именно та моя самая огромная розовая мечта, и она начала сбываться. Остальное мне и даром не нужно.

А то, что сказал в своем полубезумном трансе колдун Иосиф… Кажется, он пробормотал, мол, это не судьба? Что ж, я больше верила в стечение обстоятельств. Ведь вряд ли судьба готовила для Данко именно ту цепочку событий, что свела нас вместе. Так что… «Да пошел он!» – с удовлетворением подумала я и решила, что на этот раз не стану верить бредням Иоськи. Даже если что-то когда-то нас разлучит, я настолько сильно любила Данко, что самым большим моим желанием было сделать счастливым его, а потом уже себя. И я уверена, что он чувствовал то же самое, поэтому никаким гиблым пророчествам нас было не разъединить.

Правда, что-то в мире изменилось. Сдвинулось с мертвой точки. Я пока не знала, что, но я это почувствовала.

Эпилог

На отшибе, в поселении пришлых, лениво прислонившись спинами к большому каменному дольмену, стояли Иосиф и Беркут. Последний беспрерывно листал старую книгу, словно искал там ответ на очень важный вопрос и не находил. Междумирный лифт вернулся почти без повреждений, но проход в этом месте теперь был запечатан.

– Что-то я сделал не так, в чем-то просчитался, что-то не так, – с тоской повторял он. – Ульяна должна была иметь возможность вернуться, мы не договорили… Если бы не эта стерва с паучьей душой… – Его взгляд помертвел и резко полыхнул ненавистью. Беркут ощерился, оскалился, тяжело задышал сквозь зубы, пытаясь сдержать клокочущую внутри ярость.

Иоська отозвался гробовым молчанием. Беркут грубо дернул его за ворот кожаной куртки.

– А ты от ума тогда говорил? – прищурившись, спросил он. Он уже взял себя в руки, и лицо его приобрело прагматичное выражение, словно он что-то подсчитывал или прикидывал в уме. – О том, что не видать им с Данко счастья?

– Нет, от балды наплел, – честно признался Иоська и, недобро нахмурившись, добавил: – Я притворился, что у меня видение. На самом деле я даже не пытался узнать правду. Просто обманул. Напоследок. Пусть теперь живет с этой тревогой в душе.