Текст книги "Удачное вложение (СИ)"

Автор книги: Евгения Высоковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Глава 30

Прошла неделя или две. Тоска стала стихать, мне все больше нравилась окружающая меня обстановка и даже новая работа. Кажется, моя жизнь стала налаживаться, а вместе с ней – улучшился и сон. В пятницу я вернулась домой, в очередной раз порадовавшись, что не пришлось задыхаться внутри раскаленной консервной банки, в которую в жаркое время под вечер обычно превращалась электричка. Теперь путь до дома был приятной прогулкой через тенистые дворики, а при необходимости можно было охладиться под кондиционером в местном супермаркете. Дома имелся только вентилятор, и я не знала, сердиться ли на хозяев, что не обзавелись системой охлаждения, или радоваться, что, благодаря их экономии или недальновидности, квартира рядом с Красной Пресней оказалась доступной по цене.

Войдя домой, я первым делом распахнула окна, но вместо прохлады внутрь пополз теплый воздух. Асфальт, нагретый за долгий безоблачный день в центре Москвы, стены старых домов и новых бизнес-центров – все это теперь щедро отдавало улицам накопленный жар, остывая очень медленно. Руководствуясь принципом «голь на выдумки хитра», я соорудила собственный кондиционер из подручных средств: напольного вентилятора и пятилитровой бутыли с замороженной заранее водой. Мне казалось, что этот способ помогает немного охладить помещение.

Лишь к ночи комнату стала понемногу наполнять свежесть, которую, благодаря угловому расположению окон, легкий ветерок протягивал через всю квартиру. Я провела остаток дня, занимаясь приятными мелочами и уплетая вкусную еду за просмотром любимого сериала по Джейн Остин, и наконец улеглась спать. Умиротворенность и душевное равновесие, которые в последние дни все чаще были моим привычным состоянием, помогли мне быстро и легко заснуть, а глубоко за полночь мой сладкий сон был нарушен негромким пением со двора: сопутствующий ущерб от распахнутых окон.

Несмотря на то, что меня разбудили, мне даже не хотелось ни на кого сердиться. Тем более, что исполнение было приятным, ничем не напоминающим разудалую пьяную песню подгулявшей компании. Никто не выпендривался, не надрывался. Не то, что я когда-то в институтской юности. Мне тут же вспомнился один случай из тех времен, думая о котором, мною одновременно овладевал и жгучий стыд, и неудержимый смех. Однажды летней ночью мы с однокурсниками, все поголовно навеселе, нашатавшись по округе, разместились в каком-то тихом малоэтажном дворике. Ребята вели себя еще вполне смирно, а вот мы с парочкой подруг уселись на большие качели-лодочки и в три молодые девичьи глотки принялись горланить:

– Баю-бай, должны все люди ночью спать! Тра-ла-ла-ла-ла!

Пение сопровождалось хохотом, похожим на ржанием диких кобылиц, потому что в тот момент казалось очень смешным вопить дурными голосами колыбельную в три часа ночи, когда в доме никто не мог заснуть именно из-за нас. Сейчас я совсем иначе воспринимала свое разнузданное поведение, поэтому мне было стыдно. Но какой-то подкожной памятью я до сих пор помнила те давние ощущения глупой пьяной эйфории от кажущегося верхом остроумия поступка, и мне снова становилось смешно.

Певец, что смутил мой ночной покой, совсем не походил на нас, девиц, кривляющихся под окнами перед знакомыми парнями. Мне даже почему-то подумалось, что рядом с ним нет слушателей и он поет для себя, возможно, надеясь, что его тихий голос никто в ночи и не услышит. Проникновенный мужской тенор с легкой хрипотцой и вибрирующими нотками, которые мне почему-то всегда очень нравились в песнях, негромко выводил что-то печальное и очень мелодичное. Слова звучали примерно так:

– За окнами давным-давно темно.

Я здесь один. Я пью один вино

И говорю с тем, кого, может, нет.

А может, есть. Но он молчит в ответ…

Похоже, исполнитель все же был нетрезв: он постоянно сбивался и начинал заново. Заснуть под эту «колыбельную» уже не получалось.

Со вздохом я уселась в кровати, опустив на теплый пол босые ноги. Часы-шагомер, в которых я спала, показывали два часа ночи. Час быка. Так, кажется, называют это время? Песня вдруг оборвалась. Я встала и вышла на балкон, потянула носом запахи сочной зелени, опрысканной росой, и железистый запах ночного города. Жаль, что липы, растущие во дворе, уже отцвели. Интересно, растревожилось бы сердце от их аромата? Или наоборот, я шагнула бы на новую ступень, испытывая при этом прежнее удовольствие?.. Сквозь темень и застилающую обзор листву я попыталась рассмотреть, кто же все-таки пел. Никого не было видно. Двор спал. Тишину наполнял лишь легкий шелест деревьев и стройный стрекот сверчков в траве, да редкие, отдаленные взрёвывания двигателей машин и мотоциклов, проносившихся по ночному шоссе. Ощутив что-то вроде грусти, что мне больше не послушать красивого и мягкого лирического тембра, я как смогла перегнулась через перила, высматривая, где мог сидеть одинокий певец или, возможно, все же компания. Странная компания очень тихих людей.

Вдруг мое тело прошил легкий озноб. Невидимый трубадур снова запел, но только во дворе по-прежнему было тихо. Голос-то доносился из моей квартиры… Кажется, все начиналось заново. А я еще когда-то переживала, что очень трудно вычислить ту самую квартиру с душой, ждущей освобождения Похоже, мне вообще не нужно было никого искать – призраки сами меня находили.

Я перешагнула порожек между балконом и комнатой и прислушалась. После происшествия с серым перекрученным уродом я была уверена, что если столкнусь даже с самым добрым и симпатичным призраком во всем потустороннем мире, меня все равно с головой накроет волна паники. Но нет. Боязни не было в помине. Я была спокойна, лишь слегка раздосадована, что мой назойливый дар отыскал меня и тут, в этом милом для меня месте. Ступая как можно тише, я пересекла комнату и задержалась у выхода в маленький коридор. Без сомнений, незваный гость находился на кухне. Что-то мешало мне двинуться дальше и объявить себя, и это был вовсе не страх. Я поймала себя на том, что хочу послушать еще.

Сложно было предугадать, кто или что передо мной предстанет, когда мы столкнемся лицом к лицу. Может, призрак будет еще уродливее и злее предыдущего, ведь чудесный, нежный голос – вовсе не показатель. Призрак Оперы из одноименной книги тоже великолепно пел. А может, увидав меня, он исчезнет или просто замолчит, если песня не предназначалась для чьих-либо ушей. Он снова и снова спотыкался на словах, будто забывал их, и мне было жаль, что он никак не может завершить куплет. Опустив сонные веки, я прислонила лоб к прохладной стене и внимала трогательному, лирическому напеву. Дрожащий моментами тембр почему-то каждый раз вызывал легкий сердечный трепет, дергая за струнки души.

– Простые рифмы, но нечеткий ритм.

А в голове – один сумбур и хлам.

И пью я за того, кто был убит,

А может быть, ушел из жизни сам…

Голос вдруг стал громче, и я, в смятении открыв глаза, увидела, как высокая мужская фигура выросла в дверном проеме кухни. Напевая себе под нос, призрак неторопливо прошел мимо по коридору и, вскользь окинув меня равнодушным взглядом, проследовал в угол комнаты – туда, где стояла гитара. Он постоял над ней, сгорбившись, какое-то время, затем каким-то вялым жестом попытался взяться за гриф, но пальцы прошли сквозь него. Мужчина усмехнулся, ненадолго обернулся на меня и снова воззрился на гитару. В сумраке комнаты можно было едва различить его лицо, и я включила боковой свет. Бра двумя слабыми лампочками неярко осветило комнату и гостя.

Длинные, спутанные каштановые волосы были раскиданы по плечам, стройные ноги облегали узкие потертые джинсы, с черной футболки щерился, как мне показалось, зомби. Миндалевидные глаза цвета крепкого чая – теплые, добрые и исполненные безнадежности – были очень густо и неровно обведены то ли жирной подводкой, то ли сценическим гримом. И не знаю, задумано ли так было или просто грим совсем размазался, отчего по щекам тянулись кривые потеки, словно человек плакал черными слезами. У него был небольшой острый нос и слишком тонкие губы, при этом с очень изящным, даже красивым изгибом, поэтому его это не портило, а по мне так и вовсе являлось плюсом: меня никогда не привлекали мужчины с крупными ртами и пухлыми губами. Единственно, губы тоже были подкрашены черной помадой, и выглядело это жутковато.

Мужчина либо был действительно пьян, либо сильно переутомлен, потому что выглядел измученным и помятым, отчего сложно было определить его возраст. Возможно, когда он умер, ему еще не исполнилось тридцати, но выглядел он старше. Несмотря на его странный, неухоженный вид и вообще на ситуацию, он показался мне симпатичным и даже чем-то напомнил Иоську. Только у того был наглый, высокомерный взгляд, демонстрирующий, как хорошо он знает себе цену, а этот смотрел потухшим взором, будто давно потерял и обесценил себя.

Оторвавшись от созерцания гитары, которой не мог коснуться, призрак снова уставился на меня. Какое-то время он смотрел бессмысленным взглядом то ли прямо мне в лицо, то ли сквозь меня, затем вдруг скорчил рожу и высунул длинный язык. Я в растерянности наблюдала, не представляя, как реагировать, и не понимая, ко мне ли вообще относится это идиотское действие. Призрак будто хотел меня напугать, но не всерьез, просто дурачась, как ребенок, знающий, что все равно не напугает взрослого, и под конец, бешено выпучив глаза, он сделал резкий выпад всем телом в мою сторону и гаркнул:

– Бу!

На две секунды я застыла, как парализованная, а потом не нашла ничего умнее, чем тоже податься вперед, распахнуть пошире глаза и ответить:

– Бу!

От неожиданности парень отпрянул, чуть не ударившись спиной в полированную стенку, хотя, скорее всего, он провалился бы внутрь.

– Ты что, меня видишь? – пораженно протянул он, еле устояв на ногах. Я не удержалась от шпильки:

– Как живого!

– Смешно, – язвительно проворчал он и принялся расхаживать взад-вперед по комнате.

Его движения были порывистыми и нервными. Он обошел вокруг меня почти два раза, разглядывая с любопытством, как диковинку. Я молча следила и ждала, что последует дальше.

– Точно видишь? – наконец повторил он с неуверенной улыбкой. – А как я выгляжу?

Пока я придумывала необидный ответ, ведь выглядел он хуже, чем даже «так себе», он продолжил:

– А что на мне надето? Нет, ну серьезно! Докажи, что видишь!

Я пригляделась. Морда на футболке, которую я поначалу приняла за зомби, оказалась фотографией человека в гриме. С картинки скалился усатый мужик с вытаращенными глазами и разрисованным черными и красными полосками лицом, в углу были какие-то слова.

– На тебе джинсы и черная футболка с… – Я замялась, пытаясь охарактеризовать увиденное. – В общем, на ней размалеванный дядька с усами и высунутым языком, вот как ты недавно тут демонстрировал. И надпись сбоку.

– Какая? – помертвевшим голосом спросил призрак, будто боясь поверить в то, что я и правда вижу его.

– Кинг… Кинг Даймонд, – с трудом прочитала я витиеватые, стилизованные латинские буквы.

Парень какое-то время молчал, было слышно лишь его взволнованное дыхание.

– Ты живая? – наконец осторожно спросил он.

– Пока да. А что, есть сомнения?

– Просто живые меня обычно не замечают, – пожав плечами, печально произнес он.

Его голос дрогнул, и в этой короткой фразе вдруг прозвучало столько боли, что и мне совершенно расхотелось поддевать его ехидными высказываниями. Кто знает, сколько он проторчал здесь взаперти? Вдруг даже дольше той старушки? Что же не позволило ему идти дальше? Какое нерешенное дело?

– Надолго здесь? – задал он странный вопрос и, не дожидаясь ответа, заметил: – А ты как будто не удивлена, что меня видишь. Я и то больше удивился…

– А у меня это не в первый раз, – честно ответила я.

– О, так я у тебя не первый, как неромантично. – За этой глупой шуткой мне послышались нотки горечи. – А кто у тебя был первый?

Я вздохнула.

– Если я отвечу, как есть, а ты снова попытаешься съюморить, то твоя шутка, боюсь, прозвучит противно, так что лучше воздержись.

Призрак удивленно поморгал. Тонкие накрашенные губы недовольно сжались в совсем узкую, черную линию.

– В мой первый раз была очень старенькая бабушка.

Он помолчал, видно, сдерживаясь от едкого замечания, а потом мрачно спросил:

– И много нас таких у тебя было? Чем с бабушкой закончилось?

– Да нет, пока немного. Я только ступила на этот нелегкий путь. Но бабушку мне удалось отпустить. Точнее, освободить. – Красивые черные брови взметнулись вверх, во взгляде сверкнула надежда. – Но потом был второй, очень неудачный раз, после чего я сразу решила завязать.

– Завязать? – непонимающе спросил он, собрав лоб в морщинки.

– Ну, прекратить общение с мертвыми, – пояснила я, усаживаясь на неширокий диванчик.

Спать уже не хотелось, но все же день был долгим, и я, разбуженная среди ночи, сейчас почувствовала сильную усталость в ногах. Призрак остался стоять, и я с запоздалым удивлением подумала, а могут ли умершие вообще сидеть или лежать на кровати? Бабушка Зоя сидела за столом, но если этот мужчина не мог ухватиться за гитару, то как тогда он сможет сесть?..

– Хотя, раз мы все же встретились, я постараюсь тебе помочь. У меня вроде как предназначение такое, – сказала я и угрюмо усмехнулась, а призрак снова заходил по комнате, чуть ли не заламывая руки.

– Помочь? Меня можно выпустить? Правда? Неужели это реально? И что, та старушка правда вырвалась? Но как? Это обряд? Или особая сила? О, неужели это может быть на самом деле?!

Вопросы лились рекой, но кажется, они адресованы были даже не мне, а пространству, с которым, он, наверное, уже так привык общаться. В этот момент я вдруг остро осознала, как он должен был страдать. Как все они страдали, заточенные в своих одиночных камерах, мучаясь еще тем, что их не замечали. До сих пор находясь здесь и не имея шанса увидеть, что существует за пределами жизни, они годами – а кто-то, возможно, и веками – находились в этом состоянии неопределенности, пустоты и вечного одиночества среди живых.

– Это не обряд, – тихо сказала я, прерывая его стенания. – Все намного банальнее и проще. И одновременно сложнее.

Призрак остановился, вопросительно глядя на меня.

– Я просто попытаюсь разобраться, что тебя держит, и, если смогу, исправлю ошибку, доделаю незавершенное дело, найду человека, которому ты должен был что-то сказать, но не успел… С бабушкой именно так и было. Я не могу обещать, что у меня получится, но я очень-очень постараюсь. Как тебя зовут? Мне нужно будет про тебя много узнать…

– Данко, – ответил призрак и тут же поправился: – Ну, то есть, Даниил. Даниил Самарин. Это в группе меня звали Данко. Я музыкант… был.

Последнее слово он будто проглотил, узкие губы задрожали. Он наконец подошел к дивану и сел с краю, не сводя с меня доверчивых глаз, полных благодарности и тепла. Мне стало тяжело дышать, ведь я ничего еще не сделала и не была уверена, что получится, и так не хотелось давать ему пустых обещаний и ложных надежд. В голове уже давно вертелась невысказанная мысль, и я не выдержала.

– Данко, – начала я, и он вздрогнул. Сколько лет он не слышал, чтобы его звали по имени? – Я очень давно силюсь понять, как все происходит. Почему ты не смог взять гитару, но сейчас у тебя получается сидеть на диване? Почему призраки не проваливаются сквозь пол? Прости за эти вопросы, они конечно, не относятся к делу и не помогут мне тебя спасти, но я уже голову себе сломала на эту тему…

Данко улыбнулся.

– Как ты говоришь, все и сложно, и просто. Я уже потом понял, конечно. У меня было достаточно времени подумать. Я ведь тоже когда-то давно, смотря фильмы ужасов, забавлялся над киноляпами, якобы привидения сквозь стены свободно ходят, а сквозь пол почему-то не проваливаются. Но дело в том, что пол и стены квартиры – это наша тюремная зона. Я не сквозь пол не падаю, я не могу пройти сквозь преграду, что удерживает меня здесь. И я не могу ничего потрогать, а то, что я сейчас сижу… увы, это всего лишь имитация. В этой кошмарной многолетней одинаковости хочется хоть что-то изобразить для себя. Вот и делаешь вид, будто ты сидишь или лежишь. А на самом деле по-настоящему я лежать могу только на полу, хоть и не ощущая его физически. А еще – на стенах и потолке, да-да! – добавил он убедительной интонации в ответ на мой недоверчивый взгляд. – Сила притяжения на меня не действует, и я так делал поначалу, пытаясь себя развлечь, но это еще сильнее сводило с ума, поэтому я прекратил. Прости, что я много говорю, – вдруг осекся он. – Просто меня так давно никто не слушал. Я, конечно, не мог все это время молчать, поэтому болтал сам с собой. Знаешь, даже по ролям, иногда отвечал за предметы! Еще я общался с кошкой. Одна семья тут снимала, у них была кошечка, так вот она меня видела и даже говорила со мной! Их дочь-подросток так пугалась, когда кошка смотрела на меня, ведь ей казалось, что там пустой угол. Она постоянно жаловалась маме, мол, мама, мне страшно, Бася что-то видит! А та ей отвечала: «Но Бася же не волнуется? Ну вот и тебе тогда не стоит!» – Призрак забавно изобразил маму, говоря фальшиво-притворным голосом, и я фыркнула.

Он замолчал и как будто сник, но я не дала ему полностью погрузиться в себя.

– Но старушка, которую я освобождала, всегда сидела за столом. Это тоже имитация? Она, наверное, должна была сильно уставать?

Лицо Данко снова стало мрачным и серьезным, злая усмешка пробежала по губам.

– О, если бы… Если можно было хотя бы уставать. Но этого понятия здесь больше не существует. Как не существует осязаний, боли, вкуса или аромата… Хотя мне иногда кажется, что рот мой полон горечи или в ноздри бьет резкий запах гари, только я думаю, это воображаемые ощущения. Может, я уже представляю себе ад? Странно, что я не разучился видеть и слышать, но может, это специально со мной творится, в назидание, ведь если отомрут и остальные органы чувств, то я прекращу существовать, стану просто слепой мыслью в черной пустоте. Я только до сих пор так и не узнал, за что меня наказывают…

Мне стало до боли его жаль. Захотелось прямо в тот же миг сорваться с места и бежать на поиски крупиц информации, что могли помощь его отпустить. Даже бедная маленькая старушка по имени Зоя не вызывала у меня столько сочувствия, как этот несчастный музыкант, погибший таким молодым. Повинуясь внезапному импульсу, я протянула к нему руку и ласково погладила по предплечью с красивой цветной татуировкой.

Данко вдруг издал слабый стон. Изумленным, не верящим взглядом он смотрел на мою ладонь, как на волшебство, красивые глаза застили слезы и черными потоками побежали по щекам, не высыхая, но и не размазывая грим, будто и слезы эти были имитацией… Данко сполз с дивана и упал на колени, протягивая ко мне в мольбе руки.

– Как? Что это было? Я тебя чувствовал… – шептали его губы, а глаза смотрели как на божество, почти с обожанием.

Я склонилась над ним, обнимая за плечи, и он прижался ко мне всем телом, зарывшись лицом в складки длинной пижамной футболки.

– Мы можем друг друга ощущать, да, это еще одно из свойств медиума, я совсем недавно узнала, просто это было в ужасной ситуации, – пояснила я торопливо.

Данко все обнимал меня, и я ощущала, как вздрагивают его плечи.

– Я столько лет, столько лет ничего не испытывал, – говорил он, – боже, какое это счастье, ощутить кожей живое тепло…

Я продолжала бормотать какие-то слова утешения и, нагнувшись, гладила его по голове. От спутанных волос Данко исходил легкий флер сигаретного дыма, ментолового шампуня и едва заметный терпкий запах мужских духов, я как будто даже когда-то их встречала и помнила название. Кажется, «Виски». Какой-то очень старый аромат, из детства, и он мне очень нравился.

– Спасибо тебе, спасибо… Ужасно, когда ты не можешь ни до ничего и ни до никого дотронуться. Мне так хотелось погладить хотя бы кошку, и я пытался, но не мог… А так мечтал ощутить ее гладкую, мягкую, шелковистую шкурку, провести ладонью по изогнутой спинке… Ты знаешь, она ведь видела меня, но быстро потеряла ко мне интерес, словно я никто, ни потереться об меня, ни укусить… – продолжал полубессвязно шептать Данко, все еще стоя передо мной на коленях и не разжимая рук. А я тайком вдыхала его запах, с удивлением понимая, что в обоюдных наших действиях в этот момент не было никакой физиологической подоплеки. Я почему-то была уверена, что он ощущал то же самое: нечто платоническое, психологическое наслаждение от возможности осязать, касаться, гладить. Мне даже кажется, не важно, была бы то я, пушистая кошка или та самая гитара.

А ведь еще недавно я считала себя донельзя несчастной, покинутой коллегами, прозябавшей в одиночестве. Я просто не знала, что такое настоящее одиночество. Спасти Данко из призрачного плена стало моей искренней мечтой.