Текст книги "Удачное вложение (СИ)"

Автор книги: Евгения Высоковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Ополоснув в ванной ноги от пыли и песка после утренней пробежки босиком, я промыла свежие ссадины и, взглянув на себя в зеркало, отшатнулась. Из отражения на меня смотрела перепуганная незнакомая девица: волосы взлохмачены, глаза выпучены, на левой щеке – две кровоточащие царапины, оставленные ногтями ночного гостя. Я умылась, морщась от новой волны отвращения и боли: ранки тут же защипало. Обувшись, покидала в дорожную сумку тот минимум вещей, что принесла с собой для ночевок, сбегала на пару пролетов вниз и протерла ступени, чтобы не оставлять после себя безобразия, а потом с тяжелой душой отправилась восвояси. Оказывается, и так бывает. Повторять не хотелось.

«Больше никогда», – пообещала я себе и по-быстрому собралась на дачу. Нужно было отчитаться о грандиозном провале, а заодно поплакаться в жилетку любимому. И какое же это было счастье, что эта жилетка теперь у меня имелась.

Глава 26

Едва переступив черту, разделяющую наш мир и Внутрь, я прямиком направилась к телефону и схватилась за трубку. Номер Иоськи не отвечал. В легком замешательстве, почему мы до сих пор не обменялись телефонами в обычном мире, чтобы назначать встречи во Внутри, я набрала следующий известный мне номер.

– Маргарита Семеновна? – нетерпеливо заговорила я, как только услышала на том конце провода старческое «алло». – Можно к вам прийти? У меня есть новости… – Я нервно сглотнула. – Нехорошие.

– Ох ты боже мой! – напугалась старушка. – Что случилось? Ты в порядке?

– Да, да, ничего страшного, – успокоила ее я. – Просто очень неприятное происшествие в квартире…

Я запнулась, чувствуя, как голос начинает дрожать. Меня до сих пор не отпустило. Как только я хоть немного расслаблялась и теряла контроль, перед глазами моментально возникало уродливое серое лицо и сразу казалось, что я до сих пор ощущаю мерзкий запах. Он будто впитался в одежду и даже кожу, хотя дома я очень долго стояла под душем и, конечно, переоделась во все свежее.

– Приходи, конечно, Улечка, я как раз пироги поставила! Только чуть позже, я пока остальных соберу и кое-что тут доделаю. Потерпишь?

– Конечно, – я грустно кивнула, словно собеседница могла меня видеть.

– Через пару часов тогда тебя жду.

Она отключилась, а я стояла возле бюро с трубкой в руке и еще какое-то время слушала частые гудки, словно этот звук позволял мне оставаться на связи с миром живых. Мелькнула мысль поболтать в ожидании с Шушарой, но та была лишь немного симпатичнее ночного монстра, поэтому я решила повременить. Вспомнив, что давно не выбиралась на природу, я прихватила на всякий случай плетеную корзинку и отправилась на прогулку – в тот самый лес, где мы с Иоськой как-то ночью нашли «клад».

Как я ни силилась, не могла вспомнить, где находился тайник Ильиничной, к которому нас привели светлячки. А мне так хотелось взглянуть на это место при свете дня. Странно, что раньше не приходило это в голову. А может, так и было задумано, что найти его можно только ночью, следуя за живыми огоньками. Однако в летнем лесу было настолько чудесно, что я на какое-то время выкинула из головы кошмар, приключившийся со мной ночью.

Высоко в ветвях на разные голоса посвистывали птицы, выводя нежные трели – мелодично и ненавязчиво, услада для слуха. Тихонько шумели кроны деревьев, шелестела листва в березовой роще, по которой я неторопливо бродила, с наслаждением вдыхая запахи теплой земли, травы и сухих листьев. Меня не огорчало даже то, что совсем почему-то не было грибов. Хотя я думала, что уж во Внутри они если не круглый год, то по крайней мере летом не переводятся. Вскоре я выбралась на опушку и ахнула. Почти не скрываясь от моих жадных глаз, поляну усеивали крупные ягоды земляники. Словно я попала в тот самый момент из сказки «Дудочка и кувшинчик», когда девочка Женя только что приказала: «Дудочка, играй!»

Земляничины были душистые и блестящие и падали с веточек от одного касания пальцев, оставляя на них алые пятнышки ароматного сока. Моя небольшая корзинка быстро наполнилась темно-бордовыми ягодами. Я еще какое-то время ползала в траве, собирая их уже в рот. Спелые и сладкие, они таяли на языке. Мне вдруг вспомнилось детство, и я снова ненадолго почувствовала себя свободной и счастливой. Все, что стряслось сегодняшней ночью, отодвинулось в прошлое и на какое-то время показалось мне ненастоящим и незначительным.

Уже по пути к Семеновне я, желая удержать хоть ненадолго эти мгновения беспечности и счастья, твердо сказала себе, что в то место больше не вернусь, как не вернусь вообще к этому занятию.

«Сейчас все расскажу старушкам, – рассуждала я, неторопливо спускаясь с холма, – а заодно объявлю, что на этом моя миссия закончена. Видимо, не для того я создана. Пусть ворчит Кузьминична, пусть Зара скажет, что я слабачка. Если не захотят со мной после этого общаться… что ж, я буду просто переходить во Внутрь и гулять в лесу, а к вечеру ждать Иоську. Меня вполне устроит и такая жизнь. Я устроюсь на работу и прекращу наконец хандрить из-за своей тесной студии. Зато она уж наверняка не наполнена сумасшедшими призраками-извращенцами! Душой и телом отдыхать буду здесь, рядом с любимым, в чудесном месте».

Я очень надеялась, что Иоська поймет и поддержит мое решение.

* * *

Поднявшись на крыльцо Семеновны, я услышала доносившиеся из дома голоса. Обе старушки, Кузьминична с Никитичной, и цыганка уже были на месте, и даже Оити пришла. Видно, Семеновна всех как-то выманила на мою историю. Кузьминична сидела, подперев лицо рукой. Никитична, шевеля губами, вязала что-то из рыхлой пряжи. Зара хлопотала у стола. Иоськи не было, но зато в комнате, где все расселись за круглым столом, присутствовала незнакомая мне молодая женщина. Я искренне подивилась необычайной внешности, за которую ее в полной мере можно было назвать русской красавицей: длинные русые волосы, заплетенные в свободную косу, выбившиеся из косы золотистые прядки, вьющиеся спиральками вдоль лица, большие умные серые глаза, соболиные брови вразлет, в меру полные смешливые губы. Нос был чуточку широковат, но ее это не портило, наоборот, придавало какой-то милой славянской простоты. Она напомнила мне красивейшую матрешку. И одета она была в русский льняной сарафан прямого покроя с изумительной ручной вышивкой на груди. Я не смогла определить ее возраст: ее кожа светилась, как у юной девушки, но красивые глаза излучали спокойную доброту и мудрость, присущие состоявшимся женщинам постарше. Вероятно, ей было около тридцати или чуть больше. Мое любование прервала Семеновна.

– Вот, знакомьтесь, это – виновница нашего сегодняшнего сборища Ульяна, а это – Забава, – представила нас хозяйка, и я, торжественно вручив ей корзинку с земляникой, уселась к остальным за стол. Вскоре Зара с Оити принесли из кухни поднос со свежеиспеченными пирогами и самовар. Я помогла Семеновне пересыпать в глубокую тарелку ягоды, которые, чуть полежав, стали еще более душистыми.

Из угла комнаты раздался то ли писк, то ли тоненький голосок, и я увидела, что там на вязаных подушках играют самодельными куклами две девчушки. Одна из них – чернокожая и белозубая, явно дочка Оити, а вторая – светленькая, очень хорошенькая, как маленькая копия Забавы. Я поняла, что это про них говорил тогда Иоська, когда рассказывал про куколок вуду и славянские обереги.

– Ну так что стряслось-то? – хрипловатый тревожный голос Кузьминичны лишил меня шаткого равновесия, которого я достигла, пока собирала ягоды, шла через темный лес, знакомилась с красивой женщиной с диковинным именем Забава.

Я непроизвольно взглянула в окно, в надежде увидеть худощавую фигуру любимого, но там лишь вдалеке колыхались яблоневые ветви.

– Иоська наш тоже скоро обещался, – сказала Семеновна, уловив мое движение. – Задерживается что-то. Подождем или без него расскажешь?

У меня нечаянно вырвался горестный вздох, и Кузьминична скептически усмехнулась.

– Не то, чтобы мне было лень дважды повторять, но мне бы передать все и забыть, слишком уж вспоминать гадко, – покраснев, пояснила я.

Собравшиеся разом посмурнели, видимо, поняли, что произошло действительно нечто серьезное и я прибежала за помощью не ради прихоти. К моей радости, почти сразу за окном мелькнул родной, знакомый силуэт, затем раздался скрип половиц под его стремительными шагами, и я почувствовала облегчение. Иосиф вошел, быстро оглядел присутствующих, потом словно запнулся обо что-то и несколько секунд стоял, как в ступоре, я так и не поняла, что его заставило остолбенеть. Но вскоре он овладел собой, улыбнулся в своей привычной манере и, пододвинув стул, сел рядом со мной.

– Всем привет, что я пропустил?

– Пока ничего.

– Ох, что это у тебя? – он встревоженно взглянул на мое лицо и осторожно коснулся теплыми пальцами поцарапанной щеки.

– Сейчас все расскажу. Только с силами соберусь, – выдавила я, призвала на помощь все свое мужество и погрузилась в повествование о недавних событиях.

* * *

– В общем, я больше туда не вернусь. Ни за что, – объявила я, заканчивая свой рассказ. Глаза жгло от слез, которые не переставая текли по щекам. Горели губы от соли, свежие ранки щипало.

– Туда, конечно, не надо! Ох ты ж боже мой, это ж надо было так попасть, так напороться! – запричитала Никитична, бросая вязание.

Кузьминична, мрачно глядя в стол, качала головой. Зара, нахмурившись, о чем-то размышляла. В углу попискивали дети, увлеченные игрой.

– Что это было? – почти умоляюще спросила я и обвела всех смятенным взглядом.

– Так кто ж его знает! – всплеснула руками Никитична. – Ох, жаль, что ты не внучка Ильиничны, занималась бы себе травами, да не мучилась с этими явлениями…

– Ну что ты говоришь? – с легким укором произнесла Семеновна, положив ей на плечо руку и успокаивая. – Какая разница, чья внучка, надо ж с этим как-то разобраться.

– Так ты говоришь, видела сначала кого-то еще? Их там, получается, двое было? – спросила Забава.

Ее мягкий, сочный голос был под стать колоритной внешности. Я нерешительно кивнула. А я ведь и не подумала, что существ было двое. Решила с чего-то, что это один и тот же призрак.

– Я поспрашиваю у своих, – пообещала Забава, – может, кто подскажет. Давай-ка я тебе ранки заговорю, кто знает, что там за дрянь у него под ногтями.

Меня передернуло, но я послушно встала и пошла за ней на кухню. Она нашла у Семеновны какой-то пузырек, накапала на салфетку и промокнула мои царапины, что-то постоянно приговаривая. Я не смогла разобрать, что она бормотала. Все ее жесты были удивительно плавными и слаженными, за самыми простыми действиями было приятно наблюдать, как за кошкой, любое движение которой кажется верхом изящества.

Затем мы вернулись к остальным, которые, похоже, во время нашего отсутствия вовлеклись в активное обсуждение моих злоключений. Я же морально зрела, чтобы объявить о своем выборе: больше не касаться своего дара по общению с покойниками и жить дальше спокойной, обычной жизнью. Мне все это время что-то не давало покоя, и только сейчас я вдруг поняла, что. Точнее, кто. Иоська. Я случайно перехватила его взгляд на красавицу Забаву. Когда мы с ней ходили туда-сюда, он просто напряженно следил, и я подумала, что он провожает взглядом меня, свою девушку. А сейчас, в момент всеобщего оживления и споров, когда он, наверное, считал, что на него никто не смотрит, он буквально поедал эту женщину глазами, обшаривая изящный, женственный стан. Я с растущим неприятным изумлением подмечала, как его взор крадется по красивой фигуре, не пропуская ни одной округлости, внимательно и почти благоговейно следя за жестами, а сам Иоська с упоением ловит каждое ее слово. В его взгляде было столько всего! И желание, и страсть, и страдание, и даже – невероятно! – скорбь. Он никогда, ни разу за все время не смотрел на меня так. У меня засосало под ложечкой, в душе поселилось тревожное, тянущее, липкое чувство.

Если бы это был не мой любимый, а какой-то сторонний мужчина, я бы с уверенностью заявила, что он до безумия влюблен в эту женщину, что он одержим ею. Но я не могла сейчас этого принять. Я попыталась успокоить себя словами старой песенки, мол, да кто не бабник, но это было слабым утешением. Здесь крылось нечто совсем иное.

Внутри меня вдруг что-то надломилось, треснуло, и я с отчаянием понимала, что не срастется никогда. Этот страшный момент, когда ты осознаешь, что в ходе событий что-то изменилось и отыграть обратно не получится. Я раньше испытывала подобное лишь раз, причем в похожей ситуации, и это осталось одним из самых горьких чувств на моей памяти. Какая-то неимоверная, беспросветная тоска до тесноты заполняет грудь, хотя на первый взгляд вообще ничего не произошло. Но чуткое сердце уже все знает, все понимает, предсказывает на будущее.

Как Иоська смотрел во все глаза на эту, будь она неладна, Забаву, так же безотрывно таращилась на него я, и он внезапно поймал мой взгляд. Он стушевался, на лице даже отразился неприсущий ему испуг, но быстро взял себя в руки и спокойно, почти равнодушно отвернулся. А мне казалось, что грудная клетка изнутри обросла льдом, и сердце не находило места, чтобы биться, лишь дергалось в мелких судорогах, как застрявшая секундная стрелка. Я знала, что с этих минут так, как прежде, уже не будет. Это словно бессловесный приговор, произнесенный внутри сознания. То, что можно назвать началом конца.

– Ульяна, Ульяна?!

Я очнулась от оцепенения, в которое погрузили меня пессимистичные мысли. Семеновна обеспокоенно пыталась меня дозваться.

– Да, да, что?

– Ты пока не переходи наружу, мы все поспрашиваем, где кто сможет, что это было и чем чревато.

– Да мне кажется, что ничем, – ощутив внезапную усталость и потеряв ко всему интерес, вяло отмахнулась я. – Оно мне ничего почти не сделало. Если только заразу не занесло, и мою щеку не раздует на пол-лица.

– Ранки же заговорили, не раздует, – встрял Иоська странным, чужим голосом.

– Я просто больше не хочу этим заниматься. Второй раз я не перенесу. У меня психика не резиновая.

– Но надо же понять, почему так произошло, – возразила Семеновна, и к ней подключилась Кузьминична, но только мне было все равно, что она сейчас скажет. Пусть хоть выгонит или в ад пошлет. Перед мысленным взором сгорала в жестоком пламени моя любовь, на остальные переживания уже не хватало сил. Кузьминична тем временем с азартом пыталась меня убедить:

– Ты погоди отнекиваться-то! Сравнить надо ощущения от той квартиры и от этой, неужели тебя одинаково в них тянуло?! Ну ни за что не поверю!

В ее словах имелся здравый смысл. А ведь, похоже, она была права! Мне так хотелось в квартиру с бабушкой Зоей, что я даже отказалась от современной отделки и великолепных панорамных видов из других квартир, еще не зная про свои способности. А розовый дом… Меня вело всего лишь любопытство, но я никогда не хотела в нем жить, в нем было нечто пугающее и отталкивающе. Изначально внимание привлек поросячий цвет стен, а потом уже меня заинтересовали балконы, и захотелось заглянуть внутрь. А я приняла это за очередной зов своего дара. Да и жилище я выбирала по иному принципу – не прислушивалась к себе, не искала место, куда манило и тянуло, а была готова въехать в любую квартиру в этом доме. Это действительно сильно разнилось с первым разом, Кузьминична с умом говорила.

Все это я вывалила сейчас, подкинув новой пищи для размышлений, при этом сразу жестко добавила:

– Это не значит, что я передумала. Я больше не доверяю себе и своим этим чертовым способностям, которые привели меня в пристанище кошмарного монстра. Теперь все мои мысли будут заняты только ожиданием нового ужаса, в таком состоянии я не смогу больше помогать. Да честно говоря, и не хочу. Да и как вы это себе представляете? – Я начала заводиться, как было часто, когда меня пытались в чем-то убедить или на что-то уговорить. – Опять ходить, пялиться на дома, высматривать окна, в которые хочется заглянуть? К другим колдунам да медиумам, небось, клиенты сами за помощью приходят. А я мало того, что ничего за это не получаю, кроме потрепанных нервов, искореженной психики, бессонных ночей да изувеченного лица! Да еще и сама должна на это добровольно напарываться. Нет уж, увольте.

Семеновна и ее гости сидели, потухшие и обескураженные. Видимо, не ожидали, что тетеха Ульянка может дать такой отпор. А я с горечью осознавала, что набросилась на них совершенно зря, и что всему виной даже не происшествие с призраком, а влюбленный взгляд Иосифа на другую женщину. На ту, что сейчас сидела напротив меня, уставившись красивыми глазами, полными глубокого сопереживания и участия, и обещала помочь разобраться. Мне очень хотелось ее ненавидеть, но я понимала, что с ее стороны не исходит угрозы, дело вовсе не в ней. Она то ли избегала смотреть на Иоську в ответ на его обожающие взгляды, то ли даже не видела, как он пялится. Ее спокойный, равнодушный взор скользил по нему лишь изредка, не чаще, чем она смотрела на каждого из нас. Кажется, она не отвечала ему взаимностью, искра не пролетала, чувства колдуна были односторонними. Оттуда и скорбь в его глазах.

А я не знала, как мне поступить с ним. Как поступить с нами. Притвориться, что ничего не поняла? Продолжать наши встречи, изображать радость и доверие? Вряд ли я бы смогла. Одно дело – знать о неверности и выслушивать мольбы о прощении. А другое дело – видеть эту платоническую, духовную измену собственными глазами, видеть влечение к другому человеку, да еще с той силой страсти, что никогда не доставалась тебе. Ледяное сердце уже оттаяло под горячей волной стыда и разочарования, и теперь жгло меня изнутри. Было больно.

– Послушай, Ульян! – заговорил Иоська, и я напряглась. – Я что вспомнил. Есть же такое… как же сказать… «Агентство дурных квартир»!

Я мрачно повернулась к нему, на лицах всех остальных читались непонимание и любопытство.

– Что это значит?

– Ну, это как «Циан», но только по квартирам с мистическим наполнением… – начал объяснять Иоська, но я жестом его остановила.

– Нет, давай не сейчас, я даже думать про еще одну аренду пока не могу.

Колдун с неохотой замолчал. Красивые губы подергивались, словно он все порывался сказать что-то еще, но никак не мог решиться. А я поднялась и попрощалась.

– Улечка! – поразилась Семеновна. – Куда же ты пойдешь? Тебе после такого не стоит оставаться одной.

– Простите, Маргарита Семеновна, побыть одной – это то, чего мне сейчас больше всего хочется, – призналась я. – Я ж ночь не спала и только сейчас вдруг осознала, насколько устала. У меня все отваливается. Пойду и просто отосплюсь.

– Да ложись тут, чего туда-сюда мотаться, – грубо предложила Кузьминична, но я замотала головой.

– Нет уж, дома стены лечат, как говорится.

Я боялась, что Иоська навострится меня провожать, а мне этого совсем не хотелось. Однако он, кажется, и не собирался – ведь Забава-то пока оставалась здесь. Мое сердце в очередной раз болезненно сжалось: видно, на уровне подсознания еще теплилась надежда, что он предпочтет меня, а он не смог себе отказать даже в коротком отрезке времени, проведенном рядом с другой. Забава. Что за дурацкое имя? Явно оно ей было дано не при рождении…

– Ты как, дойдешь? – все-таки спросил он. Мне померещились в его голосе трусливые нотки: небось, боялся отчаянно, что я возьму, да позову с собой.

– Доберусь, – угрюмо бросила я и ушла. Семеновна, как обычно, суетливо пихнула мне на пороге в руки сверток с пирожками.

Глава 27

Вернувшись в дом Ильиничны, я отыскала на заднем дворе тенистое место под старой яблоней, расстелила там покрывало, набросала поверх него подушек, прилегла и не заметила, как уснула.

Очнулась я, когда время уже близилось к закату. Вечерний ветер холодил босые ступни. Застрявший в волосах сухой листик щекотно царапал висок. Первые секунды я, приподнявшись на локте, растерянно хлопала глазами в попытке сообразить, как здесь очутилась. Вспомнила. Поджав под себя ноги, чтобы согреть, я уселась по-турецки и сладко потянулась.

Я проспала несколько часов крепким, восстанавливающим сном, и ночной стресс после встречи с потусторонней тварью значительно поутих. Осталось разве только сильное отвращение, но страха уже не было. Я осторожно потрогала пальцем щеку – царапины не саднило. Грудь тоже не болела; только сейчас я поняла, что постоянно ощущала тупую, ноющую слабую боль в месте, где урод сдавил ее пальцами. Кажется, все прошло после манипуляций Забавы. От нее словно исходила теплая, целительная сила. Недаром Иоську к ней тянуло.

А вот когда я окончательно прогнала остатки сна, меня захлестнула злость – на всю эту историю, на странную наследственность, на людей, которые от меня чего-то требовали, ничего не предлагая взамен. Вот, к чему мне этот чудовищный дар? Мне, мне лично что он давал? Эйфория от спасения призрака бабушки длилась недолго. Если постоянно этим заниматься, надо хотя бы хоть какую-то мотивацию иметь! А то хорошо устроились. Кто-то картишки раскидывает, кто-то сладости готовит, кто-то пирожки печет – я до сих пор не удосужилась поинтересоваться, что конкретно делает Семеновна. Или она у них заместо организатора встреч? А я мотаюсь за свои деньги по съемным квартирам с дурным прошлым. Да еще невероятной опасности, как выяснилось, себя подвергаю. Во имя чего?

Поругавшись про себя на ситуацию, я немного выпустила пар, и гнев утих. Мне стало легче. Легкие сумерки потихоньку закрашивали небо. Паутинка разметанных ветром темно-фиолетовых облаков абстрактными мазками легла на край горизонта, куда недавно закатилось солнце. Сложились на ночь зонтики календулы, растущей вдоль изгороди, распустились большие белые пятиконечные звезды лунного цветка, густо оплетающего лианами заднюю стену избы. Со смутной мыслью, что здесь кто-то продолжает не только следить за домом, но и ухаживать за садом, я поднялась и пошла в дом.

Как странно… еще утром я была уверена, что здесь мое счастье, мой любимый. А все оказалось неправдой. Зачем он так поступал? Утешался? Пытался забыться со мной, приглушая собственные безответные чувства?

«А ведь этой Забаве уже за тридцать, – подумала я, вспоминая ее нежное, умиротворенное лицо, исполненное зрелой красоты. – Черт, да она его лет на десять старше! А я еще переживала, что старовата для него, а он вон на каких заглядывается…»

Из головы не выходила красавица, что пленила моего Иоську, думаю, еще задолго до нашего знакомства. Фраза «да что он в ней нашел?» тут точно была не к месту. Я прекрасно понимала, что он в ней нашел. Я постоянно сравнивала ее с собой и явно не в свою пользу. Рядом с Забавой я казалась себе слишком угловатой, несуразной, хотя обычно не переживала насчет своей внешности. В памяти вдруг ярко встал эпизод, как однажды при Иоське разбилось мое карманное зеркальце. Ух и наглоталась я тогда стыда…

Был один из редких дней, когда мы проснулись в одной постели у меня дома. Я спросонья полезла за чем-то в рюкзак, да выронила из переднего кармашка маленькое круглое зеркало. Я тогда жутко распереживалась, хотя Иоське сказала лишь, что боюсь дурной приметы.

– Примет не бывает, – веско объявил мне мой колдун, обнимая меня сзади, заглядывая через плечо и легонько покусывая в шею. – Точнее, они могут работать, но мы сами в состоянии ими управлять.

– Чего? – я вывернулась из его объятий и с сомнением уставилась в лукавые глаза. – Я слышала, что если разбить зеркало, будут несчастья.

– Ну потому что это кто-то когда-то так для себя определил и запрограммировал ситуацию. А ты вместо этого шаблона подумай иначе. Например, что зеркало видело много плохого, связанного с твоей прошлой жизнью. Оно накапливало и хранило в себе информацию, иногда втихаря делясь ею с тобой, втягивая в замкнутый круг. Но оно разбилось, и теперь все – ходу для негатива обратного нет. Он весь остался внутри, за рассыпавшейся стеной, и сам разбился на осколки.

– Что, серьезно? – с восторгом воскликнула я. – Правда так было?

– Ну, не обязательно, – рассмеялся Иоська. – Это я навскидку сейчас сказал, за тебя, а ты можешь вложить иной смысл в это происшествие. Тебе, главное, в это надо поверить. А чтобы закрепить, придумай ритуал, как ты эти осколки выбросишь, или закопаешь, или в самую помоечную помойку вышвырнешь, чтобы твоя плохая жизнь превратилась в мусор. Понимаешь, о чем я?

– Кажется, понимаю, – кивнула я. – И что, любой так может?

– Ну, я за всех не скажу. Но нам, людям с особенным даром, это уж точно по плечу.

Я повеселела, хотя на самом деле причина моего расстройства крылась вовсе не в примете. За приметами я особо-то не следила, тут я покривила душой. Меня расстроило то, что Иоська видел мое убогое зеркало, которое я таскала в кармане рюкзака. Это была всего-навсего крышка от дешевой пудреницы, которая когда-то развалилась вместе со всем содержимым, а я стала использовать этот обломок в качестве зеркала. Все-таки у нормальной девушки должна быть косметичка с различными средствами макияжа и ухода, а не как у меня. Я иногда в шутку себя называла «недоженщиной», но при Иоське мне было уже не до смеха. Сейчас эти мысли возвращались с неожиданными выводами: он уже тогда видел во мне нечто неполноценное. Куда мне до нежной, плавной, женственной Забавы…

Сердце содрогнулось в жесточайшем приступе ревности, боль была почти физическая, я ощутила, как по щекам заструились слезы. «Лучше бы ночью эта тварь загнала меня на балкон, а я оттуда бы… с десятого этажа…» – малодушно подумала я, и мне тут же стало противно от этих мыслей.

В конце концов, как говорила моя школьная приятельница, я что, себя в говне нашла? Переживу. Все проходит, и это пройдет, как сказал уже некто намного более мудрый, чем моя школьная подруга. И в этом крылась истина. Излечиваются более глубокие раны и намного более глубокие чувства. У людей, к счастью, не бывает одноразовых сердец. Любая страсть, любое сильное чувство стихает, если ты, конечно, не одержим. Но это все же была не моя история – я и так влюблялась в Иоську с оглядкой. Все подвоха ждала-искала. И гляди-ка – дождалась, нашла! Все в лучших традициях, по законам жанра.

Семеновна попросила меня пока не переходить, Забава обещала поспрашивать о подобных случаях и о моем даре в принципе. А я, в общем, и не торопилась домой. Как бы ни было тут тяжко, там вряд ли станет легче. И пусть дома, как говорится, стены лечат, здесь лечил лес и вообще сама атмосфера. Правда, сейчас в чащу отправляться было уже поздновато. Не всегда ночные огоньки подсвечивают путь.

Я без особого аппетита съела пышные, пушистые пирожки, что вручила мне Семеновна, и от нечего делать включила телевизор. Шушара не замедлила нарисоваться в тот же момент, словно она всегда в режиме готовности торчала за непрозрачным стеклом, как чересчур усердный связной в ожидании вызова.

– Что, Ульянушка, не весел? Что головушку повесил? – прошуршала она.

Я не выдержала и прыснула со смеху, несмотря на то, что еще минуту назад бродила по дому в унынии.

– Грусть-тоска меня снедает, – в тон ей ответила я. – Одолела молодца, ламца-дрица гоп-ца-ца.

Шушара за стеклом довольно улыбнулась, растягивая в улыбке жуткий рот и, видимо, радуясь, что я поддержала ее шутку.

– Ну давай, выкладывай, как жизнь? Что было-то? Что случилось? Мы тут как бабочка в стекло бьемся, пока тебя нет.

Я снова не смогла сдержать улыбку. Ничего себе, бабочка! Не дай бог угораздит такую на лужайке встретить.

– А ты что, в своем эфире не могла послушать? Ты же у нас эфирных дел мастер.

– Ну, скажешь тоже, – важно ответила Шушара. – Эфир – это другое. Мы там и так постоянно мотыляемся. – Тема бабочек продолжала наполнять нашу беседу. – А хочется же с живым человеком поговорить, из первых рук все узнать.

Повинуясь странному порыву, я, сначала коряво и сбивчиво, с неохотой, а затем все больше увлекаясь, стала рассказывать существу из телевизора о ночной встрече с ужасным призраком. Положа руку на сердце, я то и дело дивилась абсурдности момента: ведь я одной сущности сейчас рассказывала про другую, и это было странно.

Наконец я закончила и выжидающе посмотрела на Шушару.

– Ну, что скажешь? Это же по твоей части вроде? Какой-то твой сородич?

– Да чур нас! Чур тебя! Типун тебе на язык! – Шушара принялась перечислять фразеологизмы, в возмущении отпрянув от экрана и замахав мурашечными ручонками. – Мы не призрак, вообще рядом не стояли!

Какое-то время на экране происходило мельтешение, и мне даже на миг показалось, что эфир с участием Шушары закончился, потому что место заняли дерганые черные точки, как на обычном неработающем канале, а в уши ударило ровное, но очень неприятное беспрерывное шипение. Я даже непроизвольно шагнула к телевизору, чтобы потеребить антенну, но в это время экранные мурашки сбились в кучу, из которых сложилась моя старая знакомая. Я вдруг подумала, что даже к голосу ее трескучему, похожему на отрыжку, почти привыкла. По крайней мере, воспринималось проще, чем просто скрежет из телевизора.

– Значит, говоришь, мужик поначалу показался? – деловито уточнила Шушара, когда ее возмущение поутихло и она перестала строить из себя оскорбленную невинность.

– Ага. Получается, их сразу двое было, – сделав большие глаза, протянула я.

– С чего ты взяла? – возразила Шушара. – Это одно и тоже. Точно тебе говорим.

– А ты с чего это взяла? – парировала я ей в тон.

– Да нам лучше знать! Это один призрак. Он сначала показался, как есть, точнее, каким был… но он долго не может эту форму держать, поэтому мелькнул и погас.

– Какую форму? – поразилась я. – Бабулька, которую я до этого спасала, никакую форму не меняла, выглядела совершенно живой! И не пыталась меня напугать.

– Потому что бабулька твоя не наделала делов в своей жизни таких, чтобы посереть и перекрутиться, как это твое уродище. А этот мужик, знать, был при жизни последним гадом, и дальше все у него стало только хуже. Тощий, глаза злые, говоришь? Наколки? Может, уголовник какой. Помер он там однозначно не своей смертью. Возможно, серийный насильник, раз и после смерти пытался свое дело продолжать. – Я живо вспомнила самый мерзкий момент за ту ночь и похолодела. – Проклятый он. Ему уже все равно, не отмолит себя, ни выкупит, поэтому если гадит, то по полной.

Шушара увлеченно читала мне лекцию о грешниках, застрявших между мирами, воодушевленная, что я ее внимательно слушаю. Она вещала с таким знанием дела, что я почему-то даже на минуту не усомнилась в правдивости ее слов.

– А чего тебя туда вообще понесло? – панибратски спросила Шушара. – Ну неужели ты не чувствовала, что там отвратно? Должна же была хоть что-то ощутить…

Я удивленно поморгала. Те же самые вопросы задала Кузьминична.