Текст книги "Удачное вложение (СИ)"

Автор книги: Евгения Высоковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

Наверное, у меня был такой ошарашенный и напуганный вид, что его грозный пафос тут же сдулся.

– Ладно, прости. Я просто не хочу, чтобы память о Даньке попирали. Хороший парень был, очень добрый и талантливый. Не заслужил ни смерти такой, ни забвения. Если даже ничего у тебя не выйдет, просто слушай песни и помни отца. Фотографии эти, если хочешь, тоже забирай…

– Что, можно?! – воскликнула я, хватая снимки.

– Да бери уж.

* * *

Волоча на плече тяжелую ношу – сумку с сокровищами моего «отца», я наконец свернула на узкую асфальтовую дорожку, ведущую к дому, но домой не пошла, а отправилась в тенистый скверик и села на деревянную лавку под липой.

Народу во дворе не было, в моей пятиэтажке одно за другим зажигались окна. Поездка заняла у меня много времени. Санёк жил в десяти минутах от станции метро «Планерная». Пока доехала, пока нашла, поговорила… Вернулась я только к вечеру, когда стало темнеть. В неверном свете гаснущей зари и желтых фонарей я принялась осматривать содержимое сумки. Мне не хотелось делать это в квартире, на глазах у Данко. Это были песни, которые он хотел явить миру, и при этом в его вещах было что-то слишком личное, и мне было неуютно и неловко. Но мне очень нужно было узнать, что хранилось столько лет втайне от остальных. За чем так гонялись пресловутая Леська и Колян? Ради чего они пошли на убийство? Надо же, у жены-то рука на самое страшное не поднялась, за нее все сделал ее любовник, а она только снотворное подмешала. Якобы и не нагрешила…

Я снова задумалась, почему мне было так больно за Данко? Ведь я же его спасала, и конечной целью должно было стать освобождение. Записи были уже у меня в руках. Объемная плоская сумка из черной плащевки сейчас лежала на коленях. Увесистая, главным образом, из-за нотных тетрадей. Еще там были блокнот, кассета в исцарапанной пластмассовой коробке и пачка смятых брошюр, которые Санька назвал флаерсами, с рекламой концерта в клубе «R-Club», датированных пятым апреля. На них была плохо отпечатанная эмблема: желтый круг, внутри которого длинноволосый рокер с гитарой вскидывал вверх руку в призывном жесте.

Не исключено, что получив эти материалы, я уже все сделала. Возможно, Данко сейчас ждал меня, чтобы проститься, потому что его отпускали на покой. Вдруг достаточно было просто отыскать пропавшее? Ведь в истории с бабушкой Зоей тоже не была поставлена жирная точка, но счастливая старушка уже откуда-то знала, чувствовала, что дальше все пойдет, как надо. А если и сейчас будет так же?

Но почему же тогда так жжет в груди, почему горит и изнывает сердце, обливаясь расплавленным металлом? Не потому ли, что это – не истинное спасение? Я не спасла человека от смерти, не отвела от края пропасти. Он все равно умер, и это уже не изменить. А как долго он страдал! Мой скромный вклад лишь позволит ему прекратить эти муки, но не вернет непрожитую жизнь, отобранную и разбитую мечту, растоптанное счастье, украденный талант. Я так, слабое утешение, легкое обезболивающее, притупляющее адские муки, но вовсе не панацея. Он все равно уже мертв, и, даже если его музыку услышат люди, сам он не сможет насладиться, услышать их отклики и испытать счастье признания. Вот, наверное, отчего так болела моя душа.

Я с трепетом откинула клапан бокового кармана, державшийся на липучке, и, сунув внутрь руку, вытащила кассету. Покрутив ее в руках, отложила на лавочку – пока мне ее не на чем было слушать, и я даже не была уверена, что разберусь, как это делается. Расстегнув широкую молнию, я по очереди достала ноты, пачку флаерсов и наконец выудила исписанный размашистым почерком блокнот со стихами Данко. Несколько последних страничек были разрисованы горящими сердцами. Наверное, он пытался придумать логотип группы.

Возможно, Данко предпочел бы сам показать мне лучшие из песен, но я не смогла удержаться.

– Два стихотворения – и все, – пообещала я себе, открыв тетрадь наугад примерно на середине, с неприятным ощущением, что лезу украдкой в чей-то очень личный дневник. – Просто, чтобы понять.

«Я разрушу все границы

Между разными мирами.

Я сожгу мосты спасенья

И смешаю с явью сон.

Я забуду ваши лица,

Не останусь рядом с вами,

Погружаясь в мир забвенья

И звуча с ним в унисон…»

Прочитав целиком длинный мрачный текст, я пролистнула несколько страниц и зацепилась глазами за нежные строчки:

«Темною ночью открою окно

и в комнату звезды впущу…»

Мне сразу захотелось услышать песню на эти стихи, исполняемую чудесным голосом Данко. Жаль, что он не мог себе подыграть, но мне казалось, что и без музыкального сопровождения эти строки должны были звучать очень красиво.

Я какое-то время сидела, бездумно глядя в дальние, темные уголки дворика. На город опустилась ночная прохлада, и мне стало зябко. В траве истерично трещали сверчки, из чьего-то распахнутого окна доносилось монотонное бормотание новостного канала. Пора было идти домой. Хотя бы потому, что я последний раз ела еще до поездки к Саньку, только вряд ли мне сейчас кусок бы полез в горло. Я снова опустила глаза на страницы со стихами.

«…Разбитая луна

Осколками стучится в мою дверь…» – прочитала я и нехотя закрыла тетрадь. Сложив все вещи обратно в сумку, тяжело поднялась со скамьи и двинулась к подъезду. Мне было очень страшно. Из-за того, что Данко сегодня может не появиться. Из-за того, что он, наоборот, появится, чтобы попрощаться, потому что моя миссия окончена. Из-за того, что моя находка не облегчит его существование и ничего не изменит.

Квартира встретила меня пустотой. Кое-как промаявшись до полуночи, я улеглась с книжкой, потом просто сверлила глазами темноту. Данко не пришел.

Следующий день я посвятила поискам его друзей-музыкантов через интернет. Мне удалось разыскать ударника и басиста, о клавишнике информации не было. К гитаристу я, по понятным причинам, обращаться не собиралась. Мне не хотелось ничего о нем ничего знать: я боялась, что убийца живет себе припеваючи, не получив ни возмездия от правосудия, ни справедливой кары от высших сил, в то время, как Данко застрял в своей загробной тюремной камере более чем на тридцать лет.

Устав от долгих и муторных, хоть и не бесплодных, поисков, я заполнила остаток дня любопытными, но бессмысленными занятиями, которые обычно принято называть «убийцами времени» и отправилась спать пораньше: следующий день был рабочий.

Посреди ночи меня разбудил нервный импульс, словно кто-то толкнул меня под локоть. Я тут же вскочила и, сонно озираясь, села на постели. В глубине комнаты темнел знакомый высокий силуэт. Данко!

Я зажгла ночник. В неярком свете лампы было видно, что призрак улыбался: он узнал свою сумку и понял, что у меня получилось.

– Он ее сохранил, – странным, сдавленным голосом произнес Данко, словно поступок Санька поразил его до глубины души.

– Не хотел, чтобы твои песни достались не тем людям, – сообщила я.

Он вздрогнул, прерывисто вздохнул и устремил на меня страдальческий взор.

– Он знал про них?!

– Догадывался.

– Эх, Санёк… – В тихом голосе звенела печаль и сожаление, а еще мне послышалось восхищение верностью друга. Данко просительно взглянул на меня. – Посмотрим вместе?

Я аккуратно вытащила содержимое сумки и разложила на диване. Данко провел над кассетой пальцами, словно хотел погладить.

– Не слушала?

– Да мне же не на чем, – с грустной усмешкой пояснила я. – Но я обязательно найду, даже если придется купить старый кассетный магнитофон.

Он издал сдавленный стон.

– Найди, пожалуйста, – взмолился он. – Прости, что я тебя об этом прошу, но мне так бы хотелось хоть раз услышать эти песни! О как мне не хватает моей гитары, но она молчит, я не могу извлечь звуки из этих струн. Кто-то из жильцов пытался играть, тут даже струны уже новые, потому что мои старые порвались. Но невозможно передать то ощущение, когда мелодия льется из-под твоих пальцев. Ты словно звучишь вместе с инструментом…

Когда Данко говорил о музыке, менялись его речь, и слог, и тембр. Он будто сам менялся, музыка возвышала его, в голосе появлялась поэтика, мелодия, куда-то пропадали и слова паразиты, и сленг, хотя, возможно, все это было лишь частью сценического образа эдакого простачка, рубахи-парня, а сейчас передо мной открывался настоящий Данко.

– Мы обязательно послушаем, – сказала я. – Я просто думала, что вдруг моя находка и станет тем самым завершением твоего дела, и ты сразу уйдешь… Но видимо, нужно искать дальше.

– Я бы не хотел исчезнуть, не послушав, – сказал он с горечью. – Кто знает, что там меня ждет и куда я вообще попаду. Может, мы все просто проваливаемся в ватное, сонное, умиротворяющее небытие. И я совсем не против, мне даже хочется этого, я безумно устал. Но…

С тяжким вздохом он подошел к своей гитаре и в который раз уже сгорбился над ней, безвольно опустив плечи. Будто только что он горел, а сейчас погас. У меня защемило сердце оттого, что я не могла ему помочь. Я смотрела на его точеный профиль, видела, как искривились болезненно губы в странной усмешке, когда он, наверное, в миллионный раз попытался дотронуться до струн, и, чтобы хоть как-то утешить, ласково погладила его по плечу.

Струны нестройно зазвенели. Данко дернулся и отшатнулся.

– Что это было?! Как? – почти крикнул он, смотря на меня горящим, полубезумным взглядом.

Наверное, он уже догадывался, что произошло, но не смел поверить. Я сама была поражена. Я обняла его: он весь дрожал.

– Попробуй еще, – мягко и спокойно сказала я, хотя в душе закипала буря. Меня охватил первобытный ужас, что вдруг мы оба ошиблись, вдруг гитара случайно сдвинулась от вибрации воздуха и звякнула сама.

Данко, одной рукой вцепившись в мою ладонь, пальцами второй очень осторожно провел по струнам. Расстроенная гитара издала фальшивую, но такую сладкую для слуха трель.

– Не отпускай меня, пожалуйста, только не отпускай, – прошептал Данко, и я, покрепче обхватив его двумя руками, прижалась сзади всем телом, а он взял в руки свой инструмент – впервые за тридцать лет! – и тот мелодично зазвенел в руках хозяина.

* * *

Забыв о том, что мне утром рано вставать, я сидела рядом с Данко, обнимая его и даруя долгожданную связь с музыкой. Он настроил гитару и теперь, утонув с головой в любимых звуках, играл свои мелодии одну за другой. Он пел свои песни – то грустные и нежные, то бодрые и злые, то загадочные и даже зловещие. Такие разные, настолько не похожие между собой и вместе с тем объединенные почти незаметными, трудноуловимыми нюансами, что выделяют талантливого музыканта из остальной массы, делая его творчество узнаваемым и отличным от остальных.

Он играл и пел, и я воображала, что для меня. Касаясь его, чтобы ни на секунду не потерялась такая важная связь, я ощущала тепло его тела, словно это был живой человек. Вдыхала все тот же легкий, ненавязчивый запах табака и ментола, исходящий от его густых каштановых волос. Чувствовала ритмичное биение живого сердца, словно и правда пылающее сердце Данко не могло остановиться.

Спев мне песню про звезды в комнате, которую я нашла в тетради, он какое-то время сидел молча, чему-то улыбаясь, а затем перешел к следующей, минорной и тревожной.

Бездна над пропастью,

Пламя в огне,

Красные волны расплавленной лавы

В беге за скоростью.

Слезы во сне -

Праздник во имя утраченной славы.

Данко пел на вальсовый мотив, блестящие струны мелькали под его быстрыми пальцами. Он сымпровизировал небольшое соло со сложным перебором и во время проигрыша между куплетами тихонько что-то прошептал. Кажется, он удивлялся механической памяти своих рук – тех, что уже даже не существовало как части телесной оболочки.

Ветер за звездами,

теплый туман,

Сладкая горечь соленого моря…

Тешиться грезами —

самообман

Праздник во имя пришедшего горя.

Я слушала и держала его, сцепив руки в замок у него на поясе, потому что боялась на миг отстраниться или разжать объятия. Мне не хотелось прерывать его связь, а еще – лишать себя удовольствия внимать вдохновенному вокалу, вызывающему в моей душе трепет. В какой-то момент я вдруг осознала, что давно уже и думать забыла об Иоське, и блаженно закрыла глаза.

Черное пиршество,

Стол на гробах,

Жутко свечение тусклой лампады…

Данко вдруг прервался, нервно ударив по струнам, и те страдальчески всхлипнули.

– А ты не знаешь, как меня похоронили? – вдруг тоскливо спросил он. – Сожгли или закопали?

Я растерялась, выныривая из состояния полу-медитации.

– Могу спросить у Санька, – нерешительно предложила я, но он замотал головой.

– Да нет, не важно. Извини, я сам не знаю, зачем спросил. Наверное, песней навеяло…

Он допел, и мы какое-то время снова сидели в тишине. Мне казалось, что в воздухе до сих пор стоит мягкий, затухающий звон гитарных струн и эхо проникновенного тенора Данко.

Потом мы вместе от начала до конца пролистали тетрадь с его стихами – в руках ее держал Даниил, а я держала его. Мы перебирали фотографии, что дал Санёк, смотрели нотные тетради. Это была невероятная, волшебная ночь, исполненная волшебных песен. Я не знаю, слышал ли кто-то его игру за пределами этой квартиры, или все звуки, что извлекал призрак из гитары и своих призрачных голосовых связок доставались лишь мне.

И я страшилась больше всего на свете, что невозможность исполнить и почувствовать музыку и являлось тем самым фактором, удерживающим Данко взаперти, и что теперь именно эти мгновения станут нашими последними. Но наступило утро, и никакая неведомая сила не пришла, чтобы отпустить его на покой.

Он снова исчез, когда с улицы сквозь окно полился первый утренний шум пробуждающегося города. Но не было ни свечения, как тогда с бабушкой Зоей, ни ощущения, что наконец он покидает это пристанище, как старушка, которая каждой клеточкой своего призрачного тела почувствовала освобождение. Я же очень надеялась как можно скорее его увидеть и, конечно, услышать, ведь оставались еще неспетые песни. А пока мне предстояло как-то пережить рабочий день после бессонной ночи, а потом отправляться на встречи и разговоры с бывшей командой Данко. Влив в себя две больших чашки убойно-крепкого кофе, я еле живая поплелась в офис.

Глава 33

– Что, так и сказал? – грустно спросил Данко, выжидающе глядя на меня.

– Так и сказал, – ответила я. – Ему не интересно.

Еще один огонек надежды погас в его глазах. Я только что закончила рассказывать, как встретилась с человеком, который в далеких девяностых стучал на ударных в группе «Сердце Данко» и верил в их общую мечту. Сейчас он жил обычной жизнью работающего пенсионера, был еще крепок и бодр, имел двоих детей и троих внуков, дачу в Подмосковье и домик в Болгарии, и если от чего-то и был далек, так это от музыки, по крайней мере от той, которую мог бы создавать сам.

О том, что бывший барабанщик, помимо всего прочего, еще и нелестно выразился в адрес своего безвременно почившего друга Даниила, я решила промолчать. Никакой смысловой нагрузки его грубости не несли. Он, хоть до нашей встречи и не вспоминал о той истории, до сих пор был уверен, что Данко всех подставил своим внезапным срывом.

– Кинул он нас всех! Так сиюминутного кайфа захотелось, что на всех наплевал, – сквозь зубы произнес он, вороша в памяти события тридцатилетней давности. – Мало того, даже записи, подлюка, куда-то задевал. Ни себе, ни людям. Уж я не знаю, может, его там депрессия накрыла или еще какие-то бури в душе кипели, а мы не замечали. Но он ни единым словом или делом на это не намекнул. Все шло хорошо, и на тебе… Блин, вот не хотел вспоминать, – выругался он. – Вы уж простите, что я так про вашего батю, но что есть, то есть. Эх, надо же, еще и дочь на стороне заделать умудрился, черт лохматый.

Легенду, которая успешно была опробована с Саньком, я решила использовать в разговоре и с остальными членами команды Данко, постепенно вживаясь в роль. Я все еще не теряла надежды заинтересовать бывших музыкантов записями Самарина.

– Но может быть, вашим детям или даже внукам это будет интересно? Они музыкой не занимаются? Вдруг им будет любопытно узнать, чем их папа и дедушка в юности увлекался?

– Да никому это не нужно, у детей своя жизнь, внуки из смартфонов не вылезают, музыка у них своя, зачем им это старье? – скривился барабанщик. – Все это было и прошло, так, глупое хобби, дурью мы маялись.

В итоге Даниилу я передала только его категоричный отказ и нежелание возвращаться вообще к этой теме. А еще у этого товарища я выяснила, что клавишника можно больше не разыскивать. Несколько лет назад он присоединился к армии несчастных, не переживших пандемию.

Второй найденный мною соратник Данко по группе – тот, что играл на басу – тоже не проявил ни крупицы заинтересованности. Либо я очень не вовремя заявилась, либо он решил, что я его пытаюсь развести, но мне показалось, что он не особо поверил в мою легенду про незаконнорожденную дочку. У этого человека сейчас был свой довольно крупный бизнес, опять же никак не связанный с музыкой. О Данко он гадостей не говорил, но мое предложение посмотреть записи и куда-то их применить встретил с большим удивлением и скепсисом, не пустил меня дальше порога и практически сразу выпроводил вон.

Так что, если дело Даниила Самарина можно было завершить, только дав новую жизнь его утерянным записям, то увы, ему суждено было навсегда остаться незавершенным, а несчастному призраку – томиться взаперти до скончания веков. Или до момента, как старую пятиэтажку определят под снос. Кстати, интересно, куда потом деваются эти бездомные призраки?..

* * *

Мы продолжали видеться по ночам. Уж не знаю, почему именно ночь становится временем разгула потусторонних сил, но Данко показывался только, когда на город падала завеса темноты. Я уже махнула рукой на то, что мне в ближайшее время не удастся выспаться, и пыталась хоть как-то компенсировать недосып днем по выходным.

Мы с Данко все пытались разгадать, в чем может заключаться его незавершенное дело, что является якорем, не позволяющим ему сдвинуться с места, но пока топтались на месте. Он много играл и пел, восполняя огромный многолетний перерыв в своем творчестве, а в перерывах мы разговаривали. Я рассказала ему о путешествиях во Внутрь и о ее обитателях, о занятных заданиях Ильиничны, напоминавших шпионские игры, о своих поисках ответов на вопросы и о встрече с Шушарой. Можно было не опасаться, что он кому-то проболтается или просто не поверит. Уж кто-кто, а призрак Данко верил в сверхъестественное, как никто другой.

– Слушай, – как-то раз начала я в желании обсудить очередную гипотезу. – А может, все дело в мести?

– Что значит – в мести?

– Когда я вытаскивала старушку, то ездила к той женщине, что была виновата в ее смерти. У нас с ней состоялся разговор, она и плакала, и винилась. Не потому, что я стала к совести взывать, нет. Просто она, оказывается, постоянно из-за этого мучилась, и жизнь под откос пошла, и радости она не нажила. Привлечь ее по закону уже было, конечно, невозможно. Но она обещала квартиру, которая досталась ей нечестным путем, завещать или подарить внучке бабушки Зои. Очень уж ей хотелось хоть как-то вымолить прощение перед смертью, хотя бы немного свою судьбу дальнейшую облегчить.

– И где тут месть? – Данко непонимающе поморгал.

– Ну, здесь и мстить не пришлось. Судьба отомстила, – растерянно ответила я. – Вот и стоило бы узнать, как там у них все прошло…

– А если эти двое прожили свои жизни счастливо? – угрюмо спросил призрак.

– Тогда, может, надо испортить? Что, если в твоем случае обидчиков обязательно нужно наказать самим?..

Лицо Данко стало непроницаемым и похожим на восковую маску.

– Если и в самом деле так, – бесцветным голосом заговорил он, – то тогда слишком несправедливо устроен этот мир, да все вообще. И нам это не побороть, ведь это значит, что нет никакого баланса. Кто-то совершает плохой поступок, но не получает возмездия, а удар принимает за него другой – сама жертва. То есть несчастная жертва, выходит, страдает вдвойне, а изменить ничего не может. Ведь далеко не у всех призраков есть свои личные медиумы. – Он невесело усмехнулся.

– Но у тебя он есть, – тихо сказала я. – И я могла бы что-то сделать…

– Нет! – с негодованием воскликнул Данко. – Даже думать об этом не смей! Только не такой ценой. Ты не должна на себя брать этот груз. Поклянись мне, что ничего не сделаешь им, если полезешь искать и узнаешь, что у них все хорошо!

Я в раздумьях молча кусала губы, но он принялся настаивать.

– Дай мне слово, что не возьмешь на себя грех, даже самый маленький. Я лучше останусь прозябать здесь, чем позволю тебе запятнать себя. Ну?

– Хорошо, я даю тебе слово, – выдавила я с неохотой.

– И вообще, не ищи их, не хочу знать, и не хочу, чтобы ты знала, – немного успокоившись, потребовал Данко. Я неопределенно кивнула.

* * *

Я его не послушалась. Хоть изначально я и сама не хотела ничего выяснять о парочке его убийц, теперь мне уже нужно было знать наверняка, как они прожили свои жизни и много ли радости принесло им их злодеяние.

К моему удивлению, найти информацию оказалось просто. Жена Данко фамилию не меняла, так и осталась Самариной, хоть и вышла замуж за того самого Николая, выждав определенные сроки: то ли, чтобы соблюсти приличия, то ли, чтобы не вызвать подозрения. Фамилию новоиспеченного мужа брать она по каким-то причинам не стала: может быть, поначалу, пока не убедилась в тщетности поисков записей Даниила, еще надеялась выехать на родстве с талантливым музыкантом. А может, ей просто не хотелось становиться Чипизубовой.

С горечью и злостью до скрежета зубовного я восприняла информацию, что в конце девяностых Олеся Самарина очень даже неплохо раскрутилась и жила припеваючи. Именно дорогая квартира, которую она заполучила после смерти Данко, явилась стартовым капиталом для ее бизнеса. Деньги от проданной квартиры она выгодно вложила в дело, которое ей было хорошо знакомо: она занялась салонами красоты, только теперь не как парикмахер, а как владелица. Затем к ее предпринимательской деятельности добавилось управление сетью отелей и рестораном, и какое-то время они с мужем жили буквально в шоколаде, не вылезали из-за границы, наслаждаясь отдыхом на элитных курортах, чемоданами скупая брендовые шмотки и разъезжая в баснословно дорогой тачке. От железного коня своего они и погибель приняли. Их красный «Феррари» где-то за кордоном попал в крупнейшую аварию с участием нескольких других машин, в результате которой авто Самариной, несмотря на повышенную безопасность и вопреки множеству краш-тестов, расплющило, как консервную банку. Салон оказался буквально всмятку. Гитарист, однако, чудом умудрился выжить, правда вряд ли это можно было бы назвать жизнью: теперь он влачил полностью овощное существование, опутанный трубками и проводами. А вдова Даниила Самарина погибла на месте. Я искренне надеялась, что ее призрак тоже где-то застрял, например, в той самой разбитой машине, и до сих пор торчит где-нибудь на свалке техники, не подлежащей восстановлению.

Но даже это было не важно. Главное, что возмездие все же свершилось и довольно давно. А стало быть, держало Данко здесь не это. И мы снова оказались в тупике.

* * *

Данко долго молчал, когда я пересказала ему всю информацию, что смогла накопать по гибели его бывшей жены. Сердце взволнованно заходилось от незнания: простит ли он меня, что я не выполнила его просьбу. Но Данко, похоже, думал не о моем своеволии, а о другом. Кажется, мы перебрали уже все возможные варианты его спасения, но все попытки оказались тщетными.

Я наконец нарушила затянувшееся молчание.

– Что, если все-таки я виновата? – проронила я со вздохом.

Данко удивленно повернулся ко мне.

– В чем? Почему виновата? Я не злюсь, что ты разыскала Лесю, наверное, я даже втайне надеялся, что ты не послушаешься, хоть и страшился узнать, что у нее все в порядке.

– Нет, я о другом, – сказала я и через силу добавила: – Я боюсь, что вдруг это я мешаю тебе уйти.

– Что? – растерянно спросил Данко. – Как ты можешь мешать? Ты помогаешь…

– Мне очень больно признаться, но какая-то часть меня слишком боится тебя потерять и не хочет отпускать. Внутри меня нечто эгоистично противится этому. И я подумала, что это я не позволяю тебе освободиться. Я не нарочно, но…

По губам Данко скользнула усмешка, глаза наполнились безысходностью. Он резко

отвел взгляд, устремляя его в никуда, и покачал головой.

– Если так рассуждать… – произнес он. – В таком случае, может, это я мешаю себе уйти?..

* * *

Хоть мы и пришли к выводу, что проверили все возможные способы освобождения Данко, он больше не выглядел удрученным, тоскливым или несчастным. Мы, наслаждаясь обществом друг друга, жили сегодняшним днем. Вернее, ночью. У Даниила теперь был доступ к любимому занятию – его музыке, и я делала все, чтобы продлить эти моменты. Как-то раз я даже принялась ему вторить, когда он исполнял песню, что больше всего мне запомнилась.

– У тебя хороший голос, – с удивлением и легкой печалью сказал Данко, будто ожидал от меня иного. – Есть одна песня… Она написана от женского лица.

Он смущенно помолчал, почти бесшумно перебирая струны, еле-еле касаясь их пальцами – так, что казалось, я не слышу, а, скорее, угадываю музыку на уровне подсознания.

– Так было нужно… по сюжету, – опустив длинные ресницы, пояснил он, и я подумала, что он когда-то сочинил ее для жены. – Вот бы ты ее выучила!

– Спой, пожалуйста, – попросила я, – и я постараюсь запомнить.

Данко заиграл неторопливым перебором на три счета. Мелодичная, протяжная песня напомнила мне старинный романс.

– Взрывается немая тишина

Аккордами не спетых нами песен,

На сломанной гитаре пыль и плесень,

В окно молчит зеленая луна.

От рваных джинсов – только бахрома,

От сладких грез – лишь сахарная вата.

Наш пьедестал – больничная палата,

Где в летних окнах вечная зима.

И звуками не пролились слова,

Окаменели на бумажных гладях,

Стихи молчат в израненных тетрадях.

Кумир мой мертв, и я его вдова.

– Кумир мой мертв, и я его вдова, – шепотом повторила я последнюю строку, чувствуя, как от слез щиплет глаза.

– По задумке эту песню поклонница посвящает погибшему музыканту, – меланхолично откликнулся Данко, а я с тоской подумала, что эта песня разорвет мне сердце, когда наконец мы сможем освободить его и отпустить на покой. Я покрепче обняла его, надеясь, что он сыграет и споет что-то еще, но он молчал, о чем-то думая. Меня вдруг осенила идея, и я схватила его за руку.

– Пойдем! – позвала я, и он покорно последовал за мной в коридор. – Давай кое-что проверим. Вдруг я смогу тебя вывести?!

– Погоди, постой! – Данко стал как вкопанный посреди прихожей. В глазах отразился почти детский восторг и надежда. – Думаешь, получится?! Почему мы раньше не додумались? А вдруг получится? Должно получиться! О, как мне страшно!

Я опять потянула его. Он продолжал бормотать, маленькими шажками следуя за мной, а я, ощущая, как сильными ударами толкается в ребра сердце, как шумит в ушах кровь, разгоняемая по венам, медленно шла к входной двери, ведя его за руку. А и правда, вдруг получится? Я не надеялась, что это будет его избавление. Просто мечтала вывести Данко за пределы темницы, мучившей его тридцать лет.

– Пожалуйста, пусть получится, пусть получится, – шептал Данко, твердя одни и те же слова, как мантру. – Я так хочу увидеть траву и небо, вдохнуть свежий воздух. Хотя бы на минуточку!..

Я распахнула входную дверь и шагнула за порог, ведя Даниила за собой, но почувствовала, что он сопротивляется. Неужели испугался? Еще бы, столько лет находиться в замкнутом пространстве и вдруг выбраться наружу. Я снова легонько потянула за руку и, ощутив сопротивление, с улыбкой обернулась к нему.

– Ну что же ты? – ласково сказала я. – Не бойся, я не отпущу твою руку. Мы ж и правда не знаем, что тогда может произойти. Но я буду крепко тебя держать, обещаю.

Но Данко продолжал стоять на пороге, не делая попыток шагнуть за мной. Его черные брови у переносицы взметнулись вверх, лицо исказилось болью. Красивые черты заострились, в глазах застыл ужас, губы дрожали.

– Я не могу, – с отчаянием прошептал Данко. – Мне очень больно.

Я запоздало почувствовала, как дрожит его рука в моей, увидела, как кончики пальцев, оказавшись в дверном проеме над порогом, краснеют и покрываются волдырями, будто от ожога. Я поспешно разжала ладонь, отпуская, и он отпрянул назад в квартиру.

– Мне нет туда ходу. Я здесь навечно, – скорбно произнес он.

Вбежав скорее в квартиру, я обхватила его и крепко прижала к себе, ругая себя последними словами за то, что не обдумала этот поступок, причинила ему боль и внушила, пусть на короткий миг, ложную надежду.

– Прости меня, пожалуйста, прости! – зашептала я исступленно, но он, обняв меня в ответ, погладил по голове.

– Ты не виновата, ты хотела как лучше. Я тоже думал, что выгорит. Ты столько всего для меня делаешь, я же вижу! Ты даже не спишь ночами! И я не понимаю, почему у нас не выходит. Но я страдаю не от того, что не получается, а от того, что ты из-за этого чувствуешь свою вину, которой в помине нет!

Я продолжала плакать, обратив к нему лицо и глядя снизу вверх, и Данко вдруг осторожно, нежно, почти эфемерно коснулся губами моего виска. Поцеловал меня и тут же отстранился, опустил руки, с испугом, словно совершил нечто предосудительное, противоестественное. И это правда было странно, если вдумываться, что его телесной оболочки просто даже не существует, но боже, как же это было приятно.

Мы молча вернулись в комнату и сели рядом на диван: близко, но не касаясь друг друга. Он даже не стал брать гитару, и мы просто сидели в полной тишине: не было слышно даже дыхания. Меня охватил ужас, что могло случиться что-то непоправимое, если бы Данко вдруг переступил порог, но боль бы почувствовал не сразу, а спустя время. Что бы с ним тогда сделало чуждое ему пространство, отторгающее его? Как мне вообще в голову эта дурь пришла – вывести его наружу?

Потом Данко придвинулся ко мне и обнял. Опустив голову ему на плечо, я закрыла глаза и незаметно уснула.

* * *

Мне приснилась Шушара. Она весело скреблась и шуршала из новенького телевизора в моей нынешней квартире на Малой Грузинской, и я безумно радовалась, что она оказалась жива.

– Да что мне сделается?! Я живее всех живых! Я же летаю по эфиру, – хвасталась Шушара. – Это был ловкий трюк!

Ликуя, что все так хорошо обошлось, я захлопала в ладоши.

– Данко, Данко! Здесь Шуша, живая! – позвала я, и Данко прибежал на зов из кухни, где по обыкновению истязал свою гитару.

Увидев его, Шушара приободрилась и вдруг громко запела своим противным, трескучим голосом на мотив известной попсовой песенки:

– Ягода малинка, о-о-о-о!