Текст книги "Удачное вложение (СИ)"

Автор книги: Евгения Высоковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

Глава 31

За разговорами мы с Данко просидели до утра. Он ушел так же внезапно, как когда-то бабушка Зоя. Я просто прикрыла сонные глаза или отвернулась на миг, а его уже не было. Сердце царапнула острая ледяная иголочка страха, что он больше не вернется, а может, необъяснимой обиды, что он покинул меня, хоть я и знала уже, что не он руководит процессом, когда ему являться. Данко рассказал, что иногда наступают периоды какого-то забытья, когда минуты и даже часы выпадают из временной шкалы, образуя странные разрывы хронологической линии. Один раз даже случилось, что за исчезнувший промежуток времени успели смениться жильцы. Для него же такой разрыв проносился как секунда. Но бывало и так, что он оказывался в непонятном месте, окруженный со всех сторон пустотой. Вокруг стоял тихий и беспрерывный шум, как из поднесенной к уху ракушки, и ничего долго не происходило, а потом зрение и слух возвращались. Не менялось только одно – нахождение в квартире, ставшей его личным адом.

Умирая от желания спать, почти на ощупь, с закрытыми глазами я добралась до постели и, свернувшись комочком, сразу же отключилась, несмотря на бьющее через окно яркое утреннее солнце. Не осталось сил даже задернуть шторы. Зато мне теперь было известно самое важное – то, что должно было спасти Данко из заточения. И уже на завтрашний день у меня были грандиозные планы по розыску пропавших вещей. Незавершенное дело мне подсказал сам Даниил.

– Я-то знаю, что меня держит! – бодро сказал он, когда я обрисовала ему в общих чертах историю с бабушкой Зоей. – Точно знаю. Если меня здесь держит незаконченное дело, то ответ уже есть! Лишь бы на самом деле проблема была не в каких-то моих дурных поступках, о которых я тут размышлял долгие годы, но так и не придумал, за какую из моих мелких пакостей можно было бы так наказать человека.

– Ты много пакостил по-мелкому? – улыбнулась я.

– Да я даже не знаю, можно ли так это назвать. Когда-то в детстве у школы гоняли с ребятами в футбол, и меня угораздило мячом разбить окно на первом этаже. Но с кем не бывало? Я тут очень многое в уме перебирал, все думал, что упустил, вдруг большое горе кому-то принес? Но самое криминальное, что смог вспомнить – это как мы с одноклассниками пацанчика одного буллили… То есть у нас это называлось доставать или травить. Но я ж ученый, все эти годы новости слушал, телевизор смотрел, новым слэнгом обзаводился…

– Ого, – удивилась я. – Ты следил, как все развивалось и как менялся мир?

– О, да, – мрачно кивнул Данко. – Мне из развлечений только это и оставалось. Книги еще с удовольствием читал, но только очень трудно это делать, если кто-то читает быстрее тебя. Сам-то я перевернуть страницы не могу. Ну и выбора тоже никакого. Бери, что дают. А уж сколько телепередач мне пришлось пересмотреть против своего желания! Один съемщик иностранные языки учил – мне за компанию пришлось, другой сериалы смотрел, третий – исключительно криминальные хроники. Хуже всех была тут одна жиличка, которая постоянно крутила какие-то слезливые женские мелодрамы, просто бесконечные! Читала исключительно любовные романчики в таких маленьких мягких книжечках, где на обложке обязательно мрачный мачо и нежная девица. А слушала только галимую, низкопробную попсу. Ты же понимаешь, для сердца и слуха истинного рокера это было просто пыткой! А еще кто-то тащился от шоу колдунов. Вот уж тут я угорал, находясь по эту сторону, сколько же там притворства и вымысла, особенно про общение с умершими. Тебе, кстати, надо в это шоу податься, ты их всех там победишь сразу!..

– Нет уж, спасибо, я плохо переношу публичность, – испугалась я, с ужасом представив себя в роли экстрасенса на телевидении.

Мысли Данко, который впервые за долгие годы обрел слушателя, метались с одного на другое, разговор постоянно менял тему, и было непросто за ним уследить, но я не могла себе позволить его прервать. А впрочем, мне было даже интересно узнать из первых уст о непростой жизни умерших, хоть и звучит это как каламбур. Ведь если вдуматься, еще неизвестно, кому тяжелее живется – людям в доме с привидениями, или привидениям в одном месте с людьми.

– Так что там с буллингом? – напомнила я.

– Ах, да. Мы обижали парнишку ни за что, просто казалось это смешным. Если только это и можно назвать моим дурным поступком. Меня еще тогда только-только в пионеры приняли, а я вел себя явно не по-пионерски… Но мы, как чуть подросли, с этим парнем потом хорошенько подрались, и я позволил себя победить, а потом, ты не представляешь, мы подружились!

– Вот это поворот! – ахнула я.

– Да, так бывает! – гордо подтвердил Данко. – Прояснили все в кулачном бою. Мне с тех пор даже в книгах и кино такие сюжеты стали нравиться, когда бывшие враги сходятся и когда жертва прощает обидчика, а тот винится. Ну, всякое такое… Так что, я уж не знаю, если он меня потом поколотил и простил, считается ли, что я без наказания остался и меня именно за это потом в четырех стенах заперли?

– Мне кажется, нет, – подумав, ответила я.

– Ну, вот и мне так кажется. Поэтому я уверен, все дело в музыке! В моих записях, которые потерялись. Они были многим тогда очень нужны. И, если ты их найдешь и отдашь, кому надо, может быть, я наконец обрету покой?!

– А ты хоть примерно знаешь, где искать?

– Да я точно знаю! – радостно сказал Данко. – Хотя с тех пор много воды утекло, конечно. Но откуда начинать, я подскажу.

* * *

В девяностые годы прошлого века Даниил Самарин был начинающим, но подающим большие надежды рок-музыкантом. Перепробовав несколько музыкальных коллективов, он собрал собственную команду и стал ее лидером и вокалистом. Почти все песни были написаны на его стихи. Он же сочинил большую часть мелодий и сам создавал к ним красивейшие аранжировки, пел и аккомпанировал себе на электрогитаре. Кроме него в группе был стандартный набор участников: соло-гитарист, басист, клавишник да ударник.

– Первым нашим названием было «Каменный цветок», – рассказывал Данко.

– Как красиво…

– Ага, а ты поняла, почему?

Я покачала головой.

– Ну, как же? Я же Даниил! Данила-мастер, из сказки про каменный цветок! Но тогда мы подумали, что придется тексты подбивать соответственно тематике, что-нибудь сказочное, легенды какие-то. А у нас уже и песни другие совсем были, да и к музыке нашей сказки не особо катили… И мы назвались «Сердце Данко»!

– Горящее сердце! – чуть не вскрикнула я, вспомнив красочную и немного жуткую наклейку. – Это твоя гитара?

– Ага, – кивнул он и печально добавил: – И мое сердце… Которое должно было осветить всем дорогу. Но…

Он замолчал, кусая губы. Длинные красивые пальцы с облупленным черным лаком на кончиках ногтей нервно сжимались до судорог в кистях. Мышцы под татуировками на предплечьях ходили ходуном. Я вдруг почувствовала, что та история, несмотря на давность событий, до сих пор причиняла ему острую боль. Несбывшаяся мечта. Он уже стоял на ее пороге, видел проблески будущей славы, слышал звуки фанфар… И в шаге до ее осуществления его убили. В тот день, который должен был стать жизненным поворотом на сто восемьдесят градусов, а на деле вырулил в могилу.

В тот день он вернулся домой с концерта в эйфории. Душа пела от счастья. Это был какой-то проходной концерт – сборная солянка из начинающих рок-музыкантов, которых в те времена было очень много. Молодые коллективы, играющие в духе heavy-metal, чтобы заявить о себе, исполняли по несколько песен по московским клубам.

– «Калипсо», «Форт-Росс», «Р-Клуб»… – Данко перечислял мне их названия, мечтательно закрывая глаза.

Участники раздавали друзьям флаерсы на вход в тот или иной клуб со скидкой. В зале было невозможно дышать от сигаретного дыма и алкогольных испарений, там было грязно, тесно и очень шумно. Многие группы так и оставались лишь в памяти друзей или мутными снимками на афишах и флаерсах тех клубов, никуда не пробиваясь дальше, даже единственной песенкой на радио. Но в тот день счастливая звезда засияла команде под названием «Сердце Данко».

– Мы только отыграли, еще такие все на взводе. Я чуть голос в тот раз не сорвал, ну из кожи вон лез просто, старался. И подходит ко мне один очень известный в тех кругах человек… – Данко замолчал, наморщив лоб, затем махнул рукой. – Забыл я, как его звали. Я столько уже всего забыл. Знаешь, я за все эти годы постоянно сочинял песни, но они тоже не остаются надолго в памяти. Самое страшное, я и старые уже скоро забывать начну…

– А та, что ты пел сегодня, это старая или новая? – тревожно спросила я. Песня показалась мне настолько красивой, что у меня защемило сердце от мысли, что он ее скоро совсем забудет, а ведь он и так сильно сбивался.

– Это из новых, – с тоской ответил он. – Она тебе понравилась?

– Очень. Ты можешь мне надиктовать все, что помнишь, – предложила я. Лицо Данко просветлело. – И даже новое, что сочинишь. Я запишу и сохраню.

– Спасибо! Но если найдешь мои старые записи, это и не понадобится. Так вот, – продолжал он. – Он дал мне свою визитку, и сказал, что собирается записать нас в профессиональной студии. Даже полистал мою тетрадь со стихами, а я ж ее везде таскал с собой, все надеялся, что случай представится. И вот оно случилось! Он расхваливал музыку и мой вокал и сказал, что нас ждет крутое будущее. Что из нас получится вторая «Нирвана» местного пошиба. Что мы переплюнем по драйву «Короля и шута»! Что потенциал заложен мощный и что именно ради нас он сюда сегодня приехал и оценил. В общем, не зря я так глотку рвал.

Он остановился перевести дух. Глаза, полные ностальгических слез, смотрели куда-то вдаль. Может, вслед ушедшей мечте, которая поманила его, пообещав известность и множество фанатов. За окнами начало светать, бледные тени пугливо прятались по углам. Я украдкой рассматривала лицо Данко, и в предрассветной дымке стало лучше видно его уставший, затравленный взгляд. Мне казалось, что я его знаю уже очень давно: он был простой, открытый, добрый. И мое сердце вновь и вновь щемило от жалости.

– В общем, поехал я домой в тот раз, а ребята праздновать пошли: я им, конечно, все рассказал. Они, само собой, меня звали в кабак, но я хотел с Лесей, с женой моей, это дело отметить.

– С женой?! – изумилась я: разгульный образ жизни рок-музыканта девяностых никак не вязался у меня в голове с семейной идиллией.

Мое сильное удивление его рассмешило, но в смехе просквозили металлические и какие-то горькие нотки.

– Ну да, я был женат. И очень ее любил. Она и на концерты наши ходила, и музыку слушала, но в тот раз не смогла присоединиться, задержалась с клиенткой. Леся в салоне красоты работала, иногда допоздна. Когда я домой приехал, ее еще не было…

Он будто сбился с повествования, потерял нить рассказа, встал и принялся ходить по комнате. Зачем-то снова подошел к гитаре, несколько раз провел туда-сюда рукой сквозь гриф, словно проверяя, не изменилось ли что за последнее время. Затем снова уселся на диван.

– До дома меня друган подвез, вот он как раз на концерте был, хотя, в принципе, спокойно к музыке относился. Но просто мой очень хороший кореш, с давних лет…

– Это не тот, кого ты травил, а потом подружился?

– Что? А, нет, – усмехнулся Данко. – Другой. Хотя с этим в юности тоже махались, бывало… В общем, подвез он меня на своем жигуленке, а я буквально потерялся от счастья, хоть и не пил же почти! Просто по рюмашке раздавили с командой, и я их отправил дальше тусоваться, а сам домой заторопился, радостную весть любимой повез. И вот Санёк меня, значит, доставил, я домой зашел, туда-сюда, хватился, кофр с гитарой есть, а сумку со записями в машине забыл! Вот, как есть, все материалы для нового альбома, и демо-запись с репетиции, и ноты, и стихи. В общем, самые ценные мои сокровища! Я другу названивал, названивал, ну понятно, что на домашний телефон, мобильных-то не было. Наконец он взял трубку. Ору ему, мол, Санёк, я у тебя сумку забыл, лошара! А он мне в ответ – не, братан, я уже водяры накатил прямо в машине у подъезда. Не поеду сейчас, стремно. А я ему, мол, да не волнуйся, завтра сам заскочу, без проблем. Главное, забери ее из машины. Он сбегал и забрал, потом отзвонился даже, что все в порядке. Так она у него и осталась, – вдруг глухим голосом закончил Данко.

– Почему? – поразилась я. Данко пожал плечами. – Это мне, значит, к нему нужно обратиться?

– Да. Если он жив еще, конечно. Поддавал даже в то время сильно. Не знаю, конечно, что он с моими записями сделал. Но след надо брать оттуда.

Даниил никак не мог дождаться жену, чтобы отметить с ней потрясающее событие, хотя время было уже позднее. Он уже извелся, бродя из кухни в комнату и обратно, пока не обратил внимание, что бутылка дорогого вина, которую они с женой хранили для какого-то особенного случая, откупорена. Ну, тут уж сам бог велел, решил Данко, и налил себе бокальчик, затем второй. Подумал, что жена не обидится, раз сама на стол все выставила.

– Дальше – провал, ничего не помню. Просто пустота какая-то… – произнес посмурневший Данко, задумчиво глядя в одну точку. – Даже вкуса не почувствовал.

Следующий момент для Даниила стал самым кошмарным, потому что вначале осознать то, что он увидел, было невозможно, непостижимо, это было за пределами человеческого понимания. Он будто смотрел сверху из дальнего угла комнаты и видел себя со стороны лежащим на собранном диване без признаков жизни. Одна нога была согнута, вторая – съехала с дивана и касалась пяткой пола. Голова как-то неестественно была повернута вбок, и застывшие, остекленевшие глаза смотрели в одну точку сквозь приоткрытые веки. Грим размазался по совершенно белому, бескровному лицу, в черной от помады прорези рта поблескивали зубы: зрелище было настолько жутким, что Данко сам себя испугался. Но самое страшное и недопустимое – из локтевого сгиба левой руки торчал шприц.

Притулившись на краю дивана подле него сидела жена, в расстегнутой демисезонной куртке, с проводным телефоном на коленях и, рыдая, что-то кричала в трубку. Не сразу он разобрал, что она вызывала скорую, причитая, что у ее мужа, кажется, случился передоз.

– Вот это то, чего я не мог никак понять! – шептал в исступлении Данко, дойдя до этого момента истории. – Я был чист уже многие месяцы! Я избавился от этой дряни, и в доме у меня ее быть не могло. Давно уже все спустил в унитаз, выкинул иглы. Для меня настолько музыка важную роль играла, мои ребята, мой коллектив! Я просто не мог бы их подвести. Я этого не делал! Да, признаю, когда-то баловался, и это уже становилось проблемой, но я вовремя остановился, справился, полностью завязал, и Леся об этом знала. Она еще так мной гордилась!..

Но жена, как ему показалось, почти не удивилась тому, что Даниил снова взялся за старое. Санитарам скорой она дала понять, что муж ее наркоман и происходящее – в порядке вещей, и они констатировали смерть от передозировки. Данко пытался кричать, что это неправда. Он махал руками перед лицами врачей, мол, вот же я! Я этого не делал! Но его безжизненное тело увезли, а он остался там. Жена почти сразу куда-то уехала и в квартире с тех пор появлялась редко. Только на похоронах, да на поминках показалась. Ну а как все сроки прошли, увидел Данко, как вернулась она в квартиру с соло-гитаристом его группы. Он сначала подумал, что решили еще раз помянуть, как близкие люди, а они вместо этого весь дом перевернули – искали что-то. Оказывается, те самые записи. Санёк-то, у которого сумка осталась, хоть и знал, что Даниил умер, вещи его так и не привез.

– Ума не приложу, почему, – сокрушался Данко. – Хотя я даже рад был. Лишь бы Леське не достались. Это ж они сговорились с Коляном, с гитаристом нашим. Он, оказывается, надеялся меня из группы выпереть – это меня-то, который ее основал! Хотел забрать записи, присвоить славу, а заодно и жену мою. Хотя он, как выяснилось, ее частенько и до моей смерти присваивал. – Голос Данко переполнился ядом и ненавистью, которые, видно, не истощались со временем, а только крепли, как хорошее вино. – Они, чтобы не спалиться, выждали все сроки, которые там по этим обрядам поминальным положены, а потом все искали, искали, чуть ли мебель мягкую ради этого не взрезали, едва паркет не разобрали! А позже умаялись, видно, да разлеглись на нашем же брачном ложе. Я хоть на кухню сразу сбежал, руками уши затыкал, но все равно все их ахи, вздохи и стоны слышал. Ну а потом они не раз еще в этой квартире встречались с той же целью, пока жена ее не продала. Но пока они там бывали, я и узнал, что она заранее в бутылку с вином подсыпала убойное снотворное, вот что меня и срубило-то сразу. Была уверена, что я на радостях не удержусь, чтобы не попробовать. А после, оказывается, Колян приходил, открыл дверь дубликатом ключа, что она ему сделала, перетащил меня на диван, жгут затянул, да вбаянил мне смертельную дозу. Вот и все. На этом и окончилась моя музыкальная карьера.

Как же, наверное, странно и тяжко было Данко впервые за столько лет рассказывать о своей трагедии. Он его радостного настроя не осталось ни следа, лицо осунулось и как будто состарилось, взгляд стал тяжелым.

– Я до сих пор недоумеваю, – пробормотал он, – если не любила, если только притворялась… Раз настолько был не мил, ну, неужели развестись не могла? Я же не тиран какой-то был, отпустил бы. Почему на поводу у него пошла? Правда, квартира бы мне досталась при разводе, я ее до свадьбы в наследство получил, а так – ей…

– Квартира в центре Москвы, – мрачно констатировала я.

– Ну, это меняет дело, – так же мрачно сострил он и добавил с невыносимой тоской: – А теперь я застрял здесь не могу даже гитару в руки взять. И музыку мою никто так и не услышал. Я ведь поначалу грешным делом даже надеялся, что Санёк с корыстной целью себе ее оставил, решил присвоить. Думал, что или продаст моим же, или еще что-то придумает. И вот я все пытался хоть какую-то новость услышать или в газете, что жильцы приносили, прочесть. Как только кто радио включал, тут же бежал слушать, вдруг где заиграет… Но нет. Как ластиком стерли имя Даниила Самарина, и «Сердце Данко» так и не зажглось.

Дрожа от бессильной, глубинной ярости на незнакомых мне людей, что так поступили с близким человеком, что сотворили такое предательство со своим доверчивым товарищем, я поднялась с дивана. Я чувствовала, как пылают щеки.

– Я все сделаю, чтобы найти твою музыку, – торжественно и тихо пообещала я, протягивая к нему руки. – И добьюсь того, чтобы ее услышали.

Данко тоже встал, осторожно взял мои ладони в свои, словно опять не веря, что может ощущать прикосновения, и долго стоял, склонив голову. Комнату уже полностью заполняло летнее утро, за окнами верещали воробьи. Мне до чертиков хотелось спать и одновременно не хотелось, чтобы Данко уходил, но как только он отпустил мои руки, а я прикрыла глаза, что-то спрятало его от меня. Может, он снова попал в то самое забытье, в которое его периодически утягивала невидимая сила. Мне оставалось лишь надеяться, что удастся найти его музыкальные сокровища и передать тем, кто был их достоин. И тогда Данко сможет освободиться из этих ненавистных для него стен.

Глава 32

Потоптавшись на пороге, я протянула руку к звонку. Как обычно, общаться с мертвыми в подобных ситуациях мне казалось проще, чем с живыми. Легенда, которую я подготовила для разговора с Саньком, товарищем Даниила, забравшим себе сумку с записями, представлялась мне сейчас шитой белыми нитками, но отступать было поздно. Я ж себе поклялась перевернуть мир, а музыку Данко найти.

Дверь открыл щуплый мужичок лет шестидесяти с одутловатым, морщинистым лицом и припухлыми веками. По носу и щекам были разбросаны бурые веточки кровеносных сосудов. Квартира за его спиной выглядела довольно опрятной и чистой, неприятных запахов оттуда не доносилось. Взывая к высшим силам, к существованию которых я с определенного времени склонялась, чтобы это был не какой-то случайный алкоголик, а именно тот самый поддающий друг Даниила Санёк, я поздоровалась и спросила:

– Вы Александр?

Хозяин квартиры нерешительно кивнул. Неужели это был он? Как-то просто, слишком просто.

– Егоров Александр? – на всякий случай уточнила я, а мужичок сморщил и без того похожее на скомканный носовой платок лицо.

– Ну да, это я. Только мне ничего не надо, ничего покупать не буду, ничего не подпишу, в секту тоже не вступлю, код не скажу и собутыльников мне не надобно, в одиночку надежнее, – заученной скороговоркой пробубнил он, недобро ухмыляясь.

– Да я не за этим. У меня к вам важный разговор.

Он продолжал стоять в проходе, не шелохнувшись, с таким же недовольным лицом, явно готовый к отпору.

– Вы помните Даниила Самарина?

– Дэнчика? – удивился мужичок, выпрямляясь. Его лицо немного разгладилось. – Ну, как же, помню, конечно. Светлая ему память… А причем тут Дэнчик? – спохватился он.

– Я его дочь. Хотела с вами поговорить. Вы же дружили?

– Что за брехня? Какая на фиг дочь? – С Санька вмиг слетела сентиментальная растерянность, охватившая его при упоминании Данко, мутные глаза в заплывших веках стали колючими.

– Какая-какая, блудная! – грубовато ответила я и подумала, не стоило ли все же применить прежнюю тактику, честно сказав о явлении мертвого Данко? Но тут очень сложно было угадать реакцию. Вон мужик про секту упомянул сразу. Может, еще раньше прогнал бы, если бы стала о призраке рассказывать.

– Ты мне тут зубы не заговаривай, – недружелюбно сказал он. Его взгляд выражал откровенную неприязнь. – Не было у Дани дочери, бездетным он помер, как же не стыдно?

Он в сердцах сплюнул.

– От жены не было, это верно, – упрямо сказала я, придерживая на всякий случай дверь рукой, чтобы не захлопнул перед носом. – А от другой женщины была.

– Да не было у него, он бы мне сказал! – возмутился Санёк, и я уловила крошечный отголосок сомнения в его голосе.

– Так он и сам не знал! – очень натурально вспылила я и мысленно вручила себе малюсенький «Оскар». – Мама ему так и не призналась! Она и мне говорить не хотела, но вот на старости лет что-то раз размякла и все рассказала.

– Че, на полном серьезе? – мужичок выглядел озадаченным.

У меня на языке вертелись слова вроде «да истинный крест», «зуб даю» или, хуже того, «да бля буду» – сама не знаю, где я подобного нахваталась – но я смолчала. Он отступил на пару шагов вглубь квартиры. Я испугалась, что он собирается ретироваться, но он, внезапно сдаваясь, прищурился – наверное, оценивая степень моей опасности – и сделал неуверенный приглашающий жест рукой.

– Ну-ка, зайди.

Разволновавшись, я дрожащей ногой переступила сточенный временем деревянный порожек и огляделась. Мне не показалось – в квартире и правда было чисто. Простенько совсем, но аккуратно.

– Что-то ты совсем на него не похожа, – снова с сомнением процедил он, прикрывая входную дверь и бесцеремонно разглядывая меня во все глаза.

– Мне трудно сравнивать, я его не видела, – ответила я. – Мама все фотографии еще в моем детстве порвала и выбросила. Знаю, что у него карие глаза были, а я в маму, поэтому у меня серые. А волосы вообще-то каштановые, как у папы.

– Верно, каштановые. Добротные такие волосья, густые, ухоженные, как у бабы прям. Мы еще ржали с этого. А глаза, значит, карие, да?.. Надо же, а я и не помню, – прокряхтел вдруг, расплывшись с умилением, Санёк, и на его затуманенные глаза набежали слезинки. – Давно я Дэнчика не вспоминал. Пропащая душа… Да ты входи, входи. Я, правда, тебе еще не верю, – строго предупредил он. – Но мало ли. Вдруг не врешь.

Мне стало стыдно, однако вариантов не было. Если сейчас я скажу правду, он меня без слов вышвырнет. А может, и со словами, которые похлеще, чем «бля буду». А Санёк тем временем проводил меня на кухню и усадил за щербатый, но чистый столик.

– Ну, давай, выкладывай, каким образом у друга моего старинного вдруг дочь нарисовалась, о которой я не знаю, и с какой целью ты вдруг ко мне заявилась.

– Ну, ясное дело, с какой, – огрызнулась я. – С корыстной, конечно.

Санёк ошарашенно похлопал глазами. Я доверительно улыбнулась.

– Я знаю, что у папы были стихи и песни, и они потерялись. Точнее, может, и не потерялись. Он маме звонил перед смертью, сказал, что вам их отдал. Но она и слышать его не хотела и, конечно, за записями не приходила, даже когда узнала, что он умер.

Мужичок почесал плешивый затылок. Я понадеялась, что прозвучало достоверно.

– Что значит, мне отдал? Мы с твоей мамой знакомы разве?

– Нет. Он сказал, что все у Саши Егорова. У Санька, точнее. Да, так и сказал, мол, я их Саньку отдал.

У того самого Санька внезапно задрожали губы.

– Черт, он как чувствовал, что нужно спрятать записи, – забормотал он. – Что-то чуял перед смертью, значит, раз о другой женщине вспомнил вместо жены. А я всегда эту змеюку не любил, не подходила она ему.

– Вы про Олесю? – поерзав на стуле, спросила я и порадовалась, что Данко осыпал меня накануне такими подробностями, а у меня получилось их удачно ввернуть.

– Про нее, стерву, да. Он простой был парень, конечно. За плечами всего лишь ПТУ, все дела. Автослесарем подрабатывал, музыке даже специально не учился, самоучка. Смотрел на Леську снизу вверх, как на идола. А она из хорошей семьи, какой-то вуз мудреный закончила, вся такая из себя… И якобы поддерживала Даню и все его начинания. А я вот ей никогда не верил. Но разве ж ему скажешь? Он кроме нее да еще вот музыки ничего и не замечал в жизни. Ради них с иглы слез, это они ему помогли справиться – музыка да любовь. А оказалось, что все зря было. Не понимаю я, как он так. Когда мы в тот вечер после концерта расстались, он был на таком подъеме! Ему ж пофартило наконец! И с чего он вдруг опять в это болото полез? А? Ты сама-то как думаешь?

– А если все подстроили? – ляпнула я, не выдержав, и Санёк побелел лицом. Глаза аж прояснились и стали страшными.

– Ты что-то знаешь? – От его голоса меня пробрал ледяной холод, я по-настоящему испугалась.

– Да откуда? Просто не хочется думать, что мой отец вот так вот, на самом деле…

– А хочется, чтобы космонавтом был, да? Или героем-полярником? Так небось тебе мамаша поначалу рассказывала?

Я, насупившись, промолчала. Как бы мне сейчас ни было противно от собственной лжи, тактику я выбрала удачную. Он мне верил. А Санёк уселся напротив, затем, не вставая, потянулся было к кухонному пеналу, и я предположила, что там у него стояла заначка. Затем махнул рукой: передумал.

– Как же жалко парня, – тоскливо сказал он, подперев ладонью голову. – Даже не узнал, что дочка у него была. Может, все было бы иначе. Эх, что ж твоя мама натворила, смолчала…

– А ей что, надо было в семью их лезть? Она и так глупость сделала, а ломать чужую судьбу не хотела. Вот и ушла в никуда. И жить им не мешала. Думаете, ей было в радость с женатым мутить? Или дочь в одиночестве растить?

– Прости, это я так уже, ворчу. Просто подумал, как могло обернуться. Значит, не видела своего батю никогда? Хочешь поглядеть?

Меня вдруг затрясло мелкой дрожью.

– Сиди тут, я сейчас.

Санёк поднялся и скрылся в комнате, а я, клацая зубами, озиралась по сторонам. Очень скоро он вернулся со старой коробкой из-под обуви.

– Вот у меня тут все, и Дэнчик тоже есть.

Он принялся перебирать в коробке старые фотографии, по большей части черно-белые, но попадались и цветные. Наконец, отобрав штук пять, он сунул мне их в руки.

– На, изучай.

На первой карточке на фоне обшарпанной, разрисованной углем бетонной стены в вальяжных позах стояла компания молодых ребят – в косухах и узких черных джинсах, и все, как один, с всклокоченными длинными волосами. Я сразу же узнала Данко – он стоял в самом центре в забавных очках-блюдцах с поднятыми вверх черными стеклами. Здесь он был моложе и без грима – с чистым, открытым взглядом теплых карих глаз. Я впервые увидела его улыбку – искреннюю, широкую, добрую. На следующем снимке он был рядом с товарищем, похоже, это был как раз Санёк. Здесь у Данко была та же открытая, чудесная улыбка. На картинку что-то капнуло, и я поняла, что у меня текут слезы.

– Эй, ты, нюня какая, не заливай фотографию, это ж не как сейчас на телефоне, испортится же!

Я поспешно отодвинула снимки подальше от лица.

– Вот мать твоя все же не права. Ну почему сразу не сказала, зачем карточки порвала? Ну, понятно, ей так было легче. Но о ребенке она подумала? Эх, ну что за бабы!.. Хотя Леська… Ай, да ну ее.

– А что Леська?

– Не нужно тебе это знать, – отрезал Санёк, и я почему-то сразу подумала, что дело касалось ее отношений с гитаристом. Возможно, потом они уже и не скрывались. Слушать об этом мне действительно совершенно не хотелось. – Я только одно скажу – я так и не вернул записи, потому что не хотел, чтобы Леське они достались.

Я перебирала снимки, разглядывая своего «отца». Меня удивляло, почему я так остро чувствую несчастье призрака, почему оно так во мне откликается. Вроде я просто должна помочь, перевести на ту сторону, а я вместо этого словно проживала его горе. По-моему, так не должно было быть. Не для этого дается дар, хотя что мне известно о дарах?.. Я каждый раз как слепой котенок тыкаюсь.

– Так а тебе-то зачем записи? – спросил вдруг Санёк. – Что ты с ними будешь делать?

Я решила, что здесь можно ответить почти честно.

– Для начала я просто хочу почитать стихи своего отца, послушать его песни. Голос услышать. – Санёк вздохнул. – Мама сказала, что он хорошо пел. А потом… хоть это, может, и глупо, я хочу куда-нибудь отнести или отправить, вдруг, кто-то оценит? Вдруг о нем спустя столько лет узнают.

– Ясно. – Он помолчал, словно раздумывая. – Как тебя хоть зовут-то?

– Уля. Ульяна.

– Ульяна Данииловна, стало быть, – хмыкнул Санёк. – Вот что я тебе скажу. Услышать голос отца, почитать стихи, узнать мысли – здесь никаких возражений, одобряю. Но вот не настраивай себя на что-то большее. Никому сейчас это уже нужно не будет, поверь. Не хочу, чтобы ты обломалась потом, поэтому мой тебе искренний совет. Вряд ли тебе удастся это пристроить куда-то, не те времена, не те слушатели. Да и певец безымянный. Вот если бы ты старые записи Цоя нашла или, к примеру, Горшка, вот тут да, с руками бы оторвали…

– А его группа? Вдруг они бы снова собрались?

– Ох, сомневаюсь. Я не очень-то с ними знаком, но…

Санёк отвернулся и уставился в окно, качая головой. Затем заговорил, будто с неохотой, но постепенно распаляясь.

– Я тебе сумку Данькину отдам. Делай с ней, что хочешь, серьезно. Я, конечно, не на все сто процентов уверен, что ты тут мне комедию не ломаешь. Но я не понимаю, зачем, поэтому мне проще поверить, чем мозги напрягать. В конце концов, если у тебя там есть какой-то доступ, куда простым смертным путь заказан, и ты сможешь сделать так, чтобы песни его услышал свет – уже не важно, кто ты и кем ему приходишься. Только пусть его имя прозвучит, а не будет забыто. Только под его именем. Если решит кто-то умыкнуть и за свое выдать – я найду, вот честное слово даю, отрою из земли буквально!