Текст книги "Удачное вложение (СИ)"

Автор книги: Евгения Высоковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Глава 16

Я тряслась в электричке, мечтательно глядя в исцарапанное окно. Мимо проносились серые бетонные заборы, деревянные домишки, за ними – ровный строй деревьев и снова какие-то строения. В разгар буднего дня в сторону области почти не было народу, электричка попалась удобная, из относительно новых, и я радовалась, что для сегодняшнего путешествия выбрала этот способ передвижения, а не такси. Денежный запас иссякал, да и в самой такой поездке было нечто особенное, загородно-дачное.

На соседнем сиденье ехали моя небольшая дорожная сумка и рюкзак, в котором я везла самое сокровенное – записки Ильиничны и страницы со схемами портала. Вдруг они могли пригодиться?

Сердце счастливо замирало от надежды на возвращение во Внутрь. Я и не догадывалась, как соскучилась по этому месту. Я то и дело с улыбкой представляла, как поделюсь с троицей старушек новостями, оказавшись не зряшной покупательницей чужого наследства, а принадлежностью их мира. И почему для меня было так важно их мнение? Оставалось надеяться, что для меня все еще открыт портал.

Я вновь и вновь обдумывала свой необычайный дар. Дома это мне просто не давало покоя, поэтому я почти сразу собралась на дачу. Держать в себе такое было невыносимо. Мне даже хотелось, чтобы кто-то на меня напал, огрызнулся, обидел, придрался, даже толкнул в толпе, чтобы проверить, убедиться в своих способностях. Но, к сожалению, меня словно обходили стороной. Возможно, знание о своем могуществе делало меня неприкосновенной, отводя потенциальных обидчиков невидимой рукой.

А ведь это было моей детской мечтой – уметь давать отпор. Сколько раз я в школьные годы фантазировала, как наказываю тех, кто причинил мне вред. А пару лет назад какой-то богатей на навороченной тачке пнул меня бампером за то, что я осмелилась пройти перед его машиной. Я перебегала узенький переулок, в котором скопились машины перед выездом на проспект, где тоже была длинная пробка. Для пешеходов в тот момент был красный, но все, конечно, шли между машинами, которые все равно наглухо застряли. И вот внезапно один из водителей газанул и резко продвинулся на полметра, сильно толкнув меня и напугав. Он еще грозился и обзывался вслед, и мне было так обидно! Еще один «король говна и пыли», который почему-то решил, что имеет право на все.

Я тогда ощутила себя такой жалкой. И ведь не мешала ему, он все равно не смог бы выехать из затора, но взбесился, что кто-то, пользуясь шансом, решил пробежать на красный. К тому же там шла толпа, а он выбрал для своего пинка именно меня. Как самую безответную?

По пути домой я все возвращалась мыслями к этой машине, представляя, как кидаю чем-то в лобовое стекло, прокалываю шины или хотя бы плюю на капот, но в том случае, уверена, он бы не побрезговал вылезти из-за руля, чтобы разобраться со мной уже с помощью кулаков. У него было такое отвратительно-злое лицо, уверенное в своей безнаказанности. Интересно, а можно ли использовать свой дар задним числом? Наслать на него гадости два года спустя?

От этих безудержно-мстительных мыслей мне почему-то стало смешно. Вот бы он удивился, если бы ему внезапно прилетело! Хотя я и тогда ему много чего пожелала. Если дар и тогда уже был со мной, может, с ним уже давно что-то случилось. А впрочем, бог с ним. В конце концов, словесная агрессия не повод для того, чтобы калечить человека. А мне стоит быть поаккуратнее с этим даром. Иначе стану не лучше самих агрессоров и обидчиков, а то и хуже. Вряд ли вселенная наградила меня такой способностью только ради того, чтобы я ходила и всем на расстоянии тумаки раздавала за любой косой взгляд в мою сторону.

* * *

Весна в дальнем Подмосковье совсем не походила на Мытищинскую. В дачном поселке до сих пор еще местами лежали пласты снега, и почки на деревьях даже не начали набухать. Мой участок от ледяной корки уже освободился, и толстый слой мокрых от талой воды прошлогодних листьев укрывал весь двор. По-хорошему, стоило все это сгрести и сжечь. Но не сейчас, не сейчас. Пока было не до этого. Меня ждала и манила Внутрь.

Я быстро пробежалась по пахнущему сыростью дому, беглым взглядом окинув комнаты, осмотрела снаружи избу и задний двор. Ничего вроде не изменилось. Крыльцо только немного просело, да сам дом как будто слегка скособочился. Я, периодически сверяясь со страницами учебника, выставила на механизме нужное время и прошла сквозь портал.

Тревога, тлевшая в груди из-за сомнений, сработает ли портал или нет, мгновенно рассеялась, когда я шагнула в теплую комнату. Подождав, пока проход закроется, я почти вприпрыжку побежала к бюро, где стоял телефон. От радостного волнения руки не слушались, я даже не смогла набрать с первого раза правильный номер Семеновны: на третьей цифре палец соскочил, и на том конце провода раздалось булькающее шипение. Вторая попытка тоже не удалась, ответом мне были частые гудки. С третьего раза я дозвонилась.

– Здравствуйте, здравствуйте! – чуть не завопила я, услышав знакомый старческий голос. – Это Ульяна!

– Улечка? – Семеновна заметно удивилась. – Уже стала бояться, что и весточки от тебя не получу…

– Можно я приду? Есть что рассказать!

Я даже через телефонные провода почувствовала, что старушка заулыбалась.

– Конечно, конечно, родненькая. Приходи. Давно тебя ждем! Давай где-нибудь только через часик, я пока наших созову, кажется, они все здесь должны быть.

Слова Семеновны, что меня не забыли и даже ждут, бальзамом обволокли мое сердце. Душа пела. Я положила трубку на рогатки старинного телефона и прижала руки к груди, чувствуя, что еще немного – и глаза наполнятся растроганными слезами. Как же я, оказывается, переживала! Как боялась потерять это место!

А пока у меня было как минимум полчаса, не считая времени на дорогу через лес. Я прошлась по дому, вдыхая теплый аромат, идущий от печки. В комнатах, как и раньше, было чистенько, словно прибрались прямо перед моим приходом. Я на скорую руку соорудила себе бутерброд из хлеба с колбасой, которые привезла с собой, и, доедая его, с любопытством подошла к старенькому телевизору. Раньше я уже задавалась вопросом, что же может по нему транслироваться, какие передачи показывают во Внутри, но никак не доходили руки проверить. Все что-то мешало. Я поискала глазами по комнате пульт, пока не сообразила, что у таких древних моделей пультов не существовало. Усмехнувшись, я подошла к телевизору и озадаченно уставилась на панель справа от серого экрана. На ней, ниже черной пластмассовой решетки, было три маленьких поворотных регулятора и ручка-переключатель с пятью делениями. Неужели раньше было так мало каналов? А как же он включается?

После небольшого исследования я обнаружила кнопку включения справа вверху: она была неприметной и почти сливалась с решеткой. Проверив, воткнут ли шнур в розетку, я проглотила последний кусок бутерброда и с замиранием сердца нажала на кнопку, утопив ее в панели управления.

По центру бледно-серого прямоугольника прошла ярко-белая полоса, в следующий миг она расширилась и заполнила собой экран, и я, отступив на пару шагов, с интересом уставилась в телевизор. Вместо изображения там возникли прыгающие черно-белые точки, а в уши ударило неприятное громкое шуршание, словно множество гигантских паучьих лап одновременно заскребло по картону. От неожиданности сердце в груди подпрыгнуло и часто забилось. Я не сразу разобралась, где можно убавить звук – пришлось крутить по очереди все три регулятора. От первого экран потемнел, от второго пошел зигзагами, и только третий позволил заглушить нервный, почти болезненный шум. Меня вдруг окутал беспричинный страх. Не то, чтобы я впервые видела «танец мурашек» по телевизору, но эти мурашки словно сбегали с экрана и заползали за шиворот, леденили позвоночник, сковывали движения.

Я скорее повернула рубильник на другой канал. По экрану все так же метались черные точки, они складывались в тени и движущиеся силуэты, и казалось, что я подглядываю сквозь мутное стекло за чем-то отвратительным. Несмотря на то, что изба была хорошо протоплена, меня заколотило в ознобе. Я выбрала следующую программу, и вскрикнув, отпрянула, чуть не выдрав ручку переключателя: из дрожащих черных мушек вдруг в одно мгновение сложилось уродливое черное лицо и, метнувшись к экрану, прижалось к нему с внутренней стороны. Оно раскрыло кривой рот, наполненный той же мельтешащей рябью, что и фон, и мне показалось, что скребущий шум опять становится громче и сквозь него прорывается многоголосный шепот. Я шагнула к телевизору, чтобы выключить его, но лицо, приникшее к стеклу, резко переместилось вбок, будто искало выход, елозя сплющенным носом по экрану и растягивая жуткий рот в ухмылке. Тогда, больше не приближаясь к устройству, я обошла его по стеночке под пустым взглядом следящих за мной глаз, в которых что-то копошилось и дергалось, и выдернула шнур из розетки. Шуршание тут же смолкло, оборвавшись глухим хлопком. Экран погас, и обуявший меня сверхъестественный ужас стал быстро таять, словно память о страшном сне, только сердце беспорядочно стучало и бухало, как старый коленвал перед поломкой.

Непроизвольно зажав рот рукой, я осторожно оглядела телевизор со всех сторон, словно боялась, что сейчас он снова заработает и кошмарное лицо высунется наружу. Но нет, шнур безжизненно валялся на крашеном полу, агрегат молчал, как и должно было быть. Я подумала, что пусть так и лежит. Вряд ли когда-нибудь я рискну еще раз его включить. Успокоив с помощью ровного глубокого дыхания сбившийся ритм сердца, я взглянула на наручные часы. У меня еще оставалось минут пятнадцать. Я набросила куртку и поспешила наружу. Озноб прошел, но теперь меня бросило в жар, и тепло от печи казалось невыносимым. Нужно было подышать прохладой.

Как и прежде, погода во внутреннем мире была приятнее, чем в обычном. Здесь уже не осталось снега, да и земля подсохла под неярким солнышком. Опавшие листья во дворе были кем-то заботливо собраны в несколько больших куч. Словно этот кто-то знал, что я люблю запах дыма горящей прошлогодней листвы, и подготовил для меня это удовольствие. Сейчас на него, конечно, не было времени.

Я постояла, принюхиваясь к весенним ароматам пробуждающегося леса. Ощущение сдавленности и тесноты в груди быстро прошло на свежем воздухе. Легкий теплый ветер разогнал остатки беспокойства. На макушках яблонь весело верещали воробьи, со стороны леса тоже доносились звонкие и мелодичные птичьи переклички. Странное видение в телевизоре теперь казалось выдумкой. Я заскочила в избу за рюкзаком и отправилась по узенькой тропке, ведущей через лес в деревню.

Глава 17

– …И дальше он уже пешком потащился, прихрамывая. Да еще, кажется, руку сломал, – самодовольно закончила я и надкусила подсунутый мне Семеновной лоснящийся жареный пирожок с грибами и кислой капустой. Он дожидался своего часа в течение всей истории про наказание самокатчика, но мне не хотелось говорить с набитым ртом.

Я чувствовала себя почти как перед приемной комиссией на экзамене. Еще бы! В доме Семеновны помимо хозяйки меня ждали знакомые мне бабульки Никитична да Кузьминична. Пришла и цыганка Зара, а еще – та самая чернокожая женщина, которую я как-то видела издалека на деревенской улочке. Ее звали Оити. Когда Семеновна проводила меня к гостям, та уже сидела у окна, изящно облокотившись на деревянный подоконник, а все остальные расположились за круглым столом в центре комнаты. Как выяснилось, все очень беспокоились за мои изыскания, поэтому по первому зову собрались, чтобы меня послушать.

Семеновна усадила меня за стол перед тарелкой с пирожками, а чтобы нам не пришлось тесниться впятером, пересела сама на диванчик. От неожиданности, что здесь собралась целая делегация, я сначала заблеяла что-то невразумительное, пытаясь подобрать слова, но в процессе воодушевилась и поведала о своем приключении, снова испытав легкое торжество от победы над злом в лице «короля говна и пыли».

В комнате повисла неловкая тишина, и я недоуменно обвела взглядом лица присутствующих. Я как-то другой реакции ожидала. Как минимум, вздохов облегчения, оттого что наконец-то их бесполезная, приблудная Ульянка нашла себе применение. А по-хорошему – не отказалась бы от слов поддержки и даже похвалы. А вместо этого увидела сплошь постные физиономии.

У трех старушек почти одинаково вытянулись лица, они почему-то старались на меня не смотреть. Зара, опустив длинные черные ресницы, задумчиво покусывала щеку. Я обернулась на Оити. Та с бесстрастным лицом сидела у окна и глядела на улицу черными, как спелые маслины, выпуклыми глазами. Край пестрой юбки чуть задрался, демонстрируя узкие черные лодыжки и громоздкие белые «скечерсы» на толстой подошве. Я даже заморгала от неожиданности. Гораздо проще было представить ее босиком или в каких-нибудь плетеных кожаных сандалиях.

– В общем, видимо таков мой дар, – подытожила я, чтобы хоть как-то нарушить затянувшуюся паузу, и пожала плечами. Ответом было лишь тиканье часов, да где-то за окном вдалеке надрывалась собака. – Больше ничего за собой не замечала. Что, опять что-то не так?

– Да все так, – наконец подала голос Кузьминична и, с кряхтением поерзав на стуле в попытке занять более удобное положение, разочарованно вздохнула. – Все так.

– Ну вот не похоже что-то, – обиженно огрызнулась я. – Не нашла дар – плохо. Нашла дар – тоже, как вижу, ничего хорошего.

– Уленька, – заговорила Семеновна примирительно. – Да хорошо, конечно, что нашла, дар-то. Только сам дар уж больно нехороший. Это не в твой огород камень, ты не подумай. Мы просто расстроены.

Я опешила.

– Ох-ох-ох, – только и пробормотала Никитична, подперев рукой щеку. – Охохонюшки… Опасно, ох, опасно…

До меня стало доходить. Бодрый и радостный настрой тут же сник. Видимо, бабушки ждали, что я обрету способность как-то помогать людям или приносить пользу, а я только и могу, что гадости насылать. Действительно, чему тут радоваться? Да и правда же, я сама себя поймала на жестоких помыслах, а ведь «новообращенная колдунья» без году неделя. Мне стало страшно. Одни неприятности от меня.

Потихоньку бабушки все же оттаяли, разговорились и наперебой загомонили, объясняя мне проблематику обнаруженного дара. Выходило, что такой негативной энергией среди их круга общения никто не обладал, и вообще это сильно не приветствовалось.

– А разве я хорошее не могу пожелать? – выступила я в защиту своей способности, на которую возлагала столько надежд. – Я, конечно, понимаю, что для этого нужен особый настрой, искренность. Но если я от всей души пожелаю добра, неужели это не сработает?

Кузьминична хрипло засмеялась.

– Эх, милая, да вот если бы! Сама себя не сбалансируешь. Только противовес если найдешь. А если ты вот так сходу, да парнягу швырнула, да еще с травмами… Где ж тебе отыскать такой сильный противовес? Ох, ну свалилась ты на нашу голову, ох, свалилась…

Она обхватила себя обеими руками за рыжую голову, будто изображая, как та пострадала, когда я на нее свалилась.

– Да уж, – прошамкала Никитична. – Всегда бывает что-то одно. Либо ты добро приносишь, либо зло. Нам, вон, Иоськи хватает…

– А что Иоська? – встрепенулась я и с любопытством уставилась на Никитичну.

– Ну, колдун же.

Я продолжала непонимающе таращиться на нее, хлопая глазами.

– И что, колдун – обязательно злой?

– Был бы добрый, – встряла Кузьминична, – мы б его волшебником называли!

Две других бабки неожиданно фыркнули в один голос, Кузьминична криво улыбнулась.

– Он просто неорганизованный, – со вздохом пробормотала цыганка, словно пытаясь его оправдать. – Все у него вразброс. Вроде и не злое зло, но и не добро уж точно.

Я окончательно запуталась. Либо зло, либо добро, либо ни то ни се, но есть нюанс? Цыганка хмыкнула и поцокала языком.

– Что такое, Зарочка? – оживилась Семеновна.

– Не складывается, – обернувшись к ней, пробормотала та и покачала головой. Оити наконец оторвалась от созерцания пейзажа за стеклом и внимательно посмотрела на Зару. – Не вяжется никак.

Кузьминична налегла корпусом на стол, Никитична вытянула морщинистую шею.

– Да что не вяжется? – почти в один голос спросили они.

– Да дар этот с Ульяной не вяжется. Или Ульяна с подобным даром. Не может в ней это жить. Это просто случайность.

– Думаешь? – с сомнением спросила Кузьминична, поморщившись. От ее взгляда кусок очередного пирога застрял у меня в горле.

– Не думаю, знаю. – Голос Зары зазвучал увереннее. – Сейчас вдруг поняла: сахар бы почернел. А он был как настоящий, чистейший янтарь! Нет, это дело не обойдешь, не обманешь!

– Ну, положим, кто-то и обманет, – со скепсисом протянула Никитична, сосредоточенно разглаживая перед собой и без того ровно натянутую белую клеенку с выпуклыми узорами.

– Ну, положим-предположим, кто-то где-то – это все абстрактные рассуждения и беспредметные разговоры. А у нас тут конкретный случай, мы же об Ульяне говорим, – возразила ей Зара, и Никитична обиженно насупилась. – В янтаре, может, и пусто было, или не разобрала я ничего, но черноты там точно не было.

– А ведь и правда, я тоже видела, – закивала Семеновна, и лица присутствующих просветлели.

Кажется, только что мне вынесли оправдательный вердикт. Но на самом-то деле ничего хорошего это не сулило. С этими выводами я снова оказывалась на перепутье, ровно в том же положении, в каком находилась осенью, когда приняла решение без дара тут не появляться.

Я сверлила пустым взглядом какую-то царапину на клеенчатой скатерти и бездумно колупала ее край. Во рту стояло горькое послевкусие, словно я только что прожевала не кислую капусту с грибочками в воздушном тесте, а квашеный хрен чистоганом. Меня переполняло разочарование и безудержный стыд за свою преждевременную гордость. Пятнадцать минут назад я тут разлагольствовала о своей суперсиле, в красках расписывая грозную кару, постигшую моего обидчика, но все оказалось фальшью, пустой случайностью. Ради меня сюда столько народу сбежалось, а выходит, это был ложный вызов. А сколько уж я об этом размышляла, мечтала, планы даже строила, как буду мстить обидчикам, взлетела мысленно выше головы! А я все та же бесполезная Ульяна.

Я и не заметила, как из глаз закапали слезы прямо на стол, над которым я сидела, склонив голову. Крошечные брызги отскакивали от клеенки.

– Эй, эй, ты чего? – цыганка ласково коснулась моей руки. – Ты так хотела уметь насылать проклятья?

– Да нет, ну что вы, – всхлипывая, отмахнулась я. – Я хотела просто хоть что-то уметь. Так обрадовалась, что дар есть. Я ж не думала, что его обязательно применять. Главное, что не пустая.

Семеновна с дивана, кажется, пробормотала какие-то слова поддержки, но я их не расслышала, уловила лишь оттенок заботы в голосе. Даже сердитая Кузьминична неловко и почти по-дружески похлопала меня по плечу.

– Ладно тебе, – хрипло пробасила старуха. – Мы же все видим, как ты стараешься. Ничего еще не потеряно.

Я бросила на нее быстрый взгляд, полный надежды, но увидела в глазах лишь сожаление. Да и в голосе звучала безнадега.

– Эй, а как насчет того, что я тебе при первой встрече сказал? Никаких ассоциаций? Неужели ничего не откликнулось? – внезапно раздался приятный баритон с порога комнаты, и все как по команде обернулись. В дверном проеме, небрежно привалившись к косяку, стоял Иоська. Я так давно его не видела!.. Сердце запнулось в груди и забилось немножко быстрее, и сладкая истома обволокла на миг все тело.

– Легок на помине, – хохотнула Кузьминична, недобро сверкнув глазами. – Какими судьбами?

– Да гляжу, потянулись все в одном направлении. Прямо как на шабаш. Я и отправился следом. Думал, может, интересное что…

Он продолжал стоять в дверях, слегка усмехаясь. Мне показалось, что с тех пор, как я его видела, черные волосы немного отросли, а карие глаза стали еще более жгучими и хитрыми. По-весеннему, что ли…

– Так что там насчет первой встречи? – заинтересовалась Зара. – Что ты говорил?

– Я думал, она помнит. – Иоська небрежно кивнул в мою сторону, и я почувствовала, как краска заливает щеки.

А ведь точно, он что-то бормотал при первой встрече. Я подумала, что бредит, а бабушки потом объяснили, что он колдун. Я напрягла память, и внутри у меня все похолодело. Но только я раскрыла рот, собираясь пересказать, как Иоська вдруг глухим голосом повторил те самые фразы, слово в слово, и сейчас они для меня звучали совершенно иначе. Очень понятно. Очень образно.

– Ковер на стене, старый, узорчатый, молью изъеденный, обои лоснятся, паркетная доска поцарапанная, газовая колонка, кран протекает, плоский, страшный, пятно ржавое, длинное… – скороговоркой произнес Иоська, морща лоб, словно припоминая. – Кажется, так было? Видение странное, поэтому я хорошо запомнил, – пояснил он.

Я закрыла глаза, боясь вздохнуть. Он описывал мою нынешнюю квартиру. Я только не помнила, чтобы ковер был испорчен молью, но, возможно, просто не приглядывалась. Он сказал «плоский кран, страшный, протекает»! Как это можно было знать заранее? Я, кажется, только сейчас окончательно поверила, что Иосиф действительно тот, кем его называют бабушки. Колдун. А раз он в момент встречи увидел именно это место, то невозможно, чтобы меня привел туда лишь случай. Я убрала руки со стола, спрятав их на коленях, потому что никак не могла унять дрожь.

Зара вдруг хлопнула легонько ладонью по столу, и я вздрогнула.

– Ульян! – позвала она, хотя я и так уже таращилась на нее. – А сны-то, сны? Ты за снами следила после сахара? Тебе снилось хоть что-нибудь?

И тут меня словно обухом по голове ударило.

«Нет, я если даже и не пустая, то очень тупая», – подумалось мне.

Это же я все задавалась вопросом, почему мне снится гадость про ржавую воду и побелку на стенах ванной. А то, что все произошло в аккурат после Зариной ворожбы с жженым сахаром, я и думать забыла. Да какой мне еще дар? Мне его класть некуда! Голова дырявая, высыплется! Максимум, на что Ульяна способна – это отсчитать нужное количество войлочных лилипутов и копать от забора и до обеда.

– Ульяна? – снова окликнула меня Зара, выдергивая из погружения в уничижительную самокритику. – Так что, зря тогда все проделали? Или было что?

Я сбивчиво и торопливо принялась рассказывать свой сон, стараясь не упустить ни единой подробности. Все слушали с большим вниманием. Оити даже придвинула свое кресло поближе к нашему столу, а Иоська, видимо, устав стоять, развалился рядом с Семеновной на диванчике. Мне его было почти не видно за широким корпусом Никитичны, и я даже была этому рада, потому что развязный кареглазый взгляд меня бы обязательно смущал.

– Ну и дела, – проскрипела Кузьминична, сцепляя над столом пальцы в замок. – Нет никаких сомнений, что событие важное, но пока не могу понять, в чем суть. Что-то тебе про эту квартиру пытается сказать. А вот нужно ли тебе в нее попасть или, наоборот, стоит держаться подальше…

– Так погодите, – не выдержала и перебила я. – Это же еще не все. Квартиру-то я в итоге сняла!

– Ого…

Все изумленно воззрились на меня, даже Иоська, перегнувшись над диванным подлокотником, вытянулся так, чтобы меня видеть. Никитична смущенно задвигала стулом, снова заслоняя ему обзор.

– Как сняла? А с чего ты взяла, что это та квартира? И что это значит? Обычное жилье? – загомонили все разом, перебивая друг друга.

Я пустилась в объяснения, для чего мне пришлось вернуться немного назад, в период до Внутри, когда меня впервые потянуло в чужой дом.

– Очень интересно, но ничего не понятно, – бросил Иоська, когда я наконец закончила. – Получается, что тебе и пророчили это место, и ты туда хотела. Вопрос – зачем? Что там происходит?

– Ничего, – потухшим голосом ответила я, осознавая, что вся шумиха, предыстория, ворожба, сны и моя собственная мания привели к тому, что я просто сняла квартиру, в которой мне хорошо. И в чем мой дар? В том, что я умею находить уютное жилье для себя любимой? Или в том, что мне дома не живется?

Я опять, уже в который раз, ощутила себя глупой и беспомощной. В комнате стоял гул голосов. Бабушки, Зара, Оити и Иоська обсуждали мою историю и выдвигали свои теории. Я перестала различать слова и фразы, они слились в сплошной единообразный шум, и мне вдруг вспомнился бабушкин телевизор. Сердце тревожно сжалось. Надо было не забыть спросить про эту ситуацию.

– Я одно знаю точно, – веско сказал Иоська, когда все устали спорить. – Таких совпадений не бывает. Может быть, то были предупреждающие сигналы, посланные, чтобы уберечь Ульяну, но теперь, раз уж она туда въехала, остается ждать и наблюдать.

От предположения, что снимать было не нужно, мне стало не по себе. А мне там так было хорошо… Но Иоська был прав: это палка о двух концах. То ли сны меня отправляли в новый дом. То ли, наоборот, предостерегали от подобного шага. Ведь видения-то приходили самые что ни на есть отвратительные.

– В общем, опять ждать, – угрюмо заключила я с тяжелым вздохом.

– Ульяна, – вдруг заговорила Оити, и я с удивлением заметила, что в ее голосе не было ни намека на акцент. – Мы с тобой еще не знакомы, но вот что я тебе скажу. Самое главное, тебе больше не стоит волноваться за свою пустоту. Если все это происходит – нет сомнений, ты не пустая и не бесполезная, как уже начала думать.

Растрогавшись, я часто заморгала, чтобы нечаянно не расплакаться, и с благодарностью взглянула на Оити. Почему-то именно ее слова коснулись моей души и будто погладили ее. У нее был глубокий, сочный голос, и все ее плавные манеры – говорить, держаться – действовали успокаивающе. Я пока не знала, кто она такая и как попала сюда, чем занимается и откуда у нее такой безупречный русский. Но на душе стало светло.

Все засобирались по домам. Бабушки с Зарой, которые, кажется, полностью согласились с Оити, принялись в один голос уговаривать меня задержаться, по крайней мере, во Внутри.

– Ты поживи хоть пару денечков, зря, что ли, в такую даль тащилась? Уверена, ты можешь тут по праву находиться, даже не беспокойся больше об этом. Может, вместе потихонечку загадку твою разгадаем. А может, сама ответы найдешь.

Расчувствовавшись, я наконец выговорила то, что давно меня мучило. Про Любушку, чье наследство мне досталось. Я уже в мыслях иногда Новеллу Ильиничну называла просто «бабушка», и от этого тоже было совестно. Словно все отобрала у той, неизвестной мне, девушки.

– Не бери в голову, – сурово объявила Кузьминична, вцепляясь обеими руками в столешницу, чтобы подняться. Никитична, опираясь на палочку, уже стояла в дверях, ожидая ее. – Не приедет она сюда никогда. Никто на тот дом претендовать не станет. Поэтому занимай себе спокойно место и не морочь никому голову, и себе в том числе.

Сказала как отрезала. Ну и ладно. Мне же лучше. Я тоже встала. Иоська, полулежа на подлокотнике, следил за мной сквозь прищур хитрых глаз.

– Эй, а блокнот-то! Лежит у меня до сих пор! – всполошилась Семеновна, хлопнув себя по коленкам, и я тоже вспомнила. Осенью же, в последний заезд, я оставила здесь бабушкин блокнот, который читался только во Внутри. Старушка суетливо просеменила до буфета и вынула книжицу в кожаном переплете из ящика – из того самого, откуда в прошлый раз Кузьминична брала карты таро. Я поблагодарила Семеновну и сунула блокнот в рюкзак. Что-то я еще хотела спросить…

– А! – осенило меня. – Все хочу спросить, а кто за домом смотрит? Я как ни появлюсь, всегда прибрано, натоплено… В этот раз даже двор подметен, листья собраны.

Бабки переглянулись.

– Так это же ме… – начала было Никитична.

Справа от меня за столом произошло быстрое движение, и я успела увидеть, что Кузьминична сделала страшные глаза, чуть не просверлив подругу взглядом. Никитична осеклась, пожевав сморщенным ртом, и делано закашлялась.

– Ме, ме, – проблеяла Кузьминична, передразнивая. Она все еще стояла у стола, грузно опершись на него руками. – Ну, что умолкла?..

– Местные, – пискнула Никитична.

– Местные? – повторила я.

– Ну да, – деловито сказала Кузьминична. Никитична близорукими глазами очень внимательно изучала какую-то трещинку на дверном косяке. – Все, кто здесь бывает, кто сюда переходит, мы в том числе – местные же. Вот мы всегда друг другу помогаем. Надо же дом поддерживать, вот и ходим туда-сюда.

Я покосилась на Кузьминичну, стараясь сделать это незаметно. Когда это, интересно, она ходит, если сама едва переваливается с ноги на ногу из-за артрита? А идти до бабушкиного дома не пару деревенских переулков, а через лес. Далековато для старушек, одна из которых при передвижении использует палочку, а вторая – ходунки. Ну да у Кузьминичны манера, видно, такая: за всех говорить.

– Спасибо большое, – на всякий случай поблагодарила я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Да на здоровье, – сердито проворчала бабка и поковыляла к дверям. А до меня дошло, что вопрос этот был отнюдь не единственный и далеко не самый важный, а был какой-то очень важный, но я его забыла. Записывать надо потому что! У тутошних бабушек и то память лучше.