Текст книги "Удачное вложение (СИ)"

Автор книги: Евгения Высоковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Глава 37

Оказывается, за деревней магов был еще один лес. Я отправилась, как мне указала Оити, напрямик через все поселение по улочке, что казалась немного шире остальных. Внезапно деревня закончилась. Дальше простирались золотисто-рыжие луга, а улочка превращалась в узенькую тропку, утекающую в травяное море. Оно волновалось от любого дуновения ветра, и в начинающихся сумерках я то и дело теряла из виду едва заметный пробор, разделявший высокие травы, под которым внизу пряталась дорожка. Наконец тропка резко вильнула в сторону и вывела меня из буйных зарослей, побежав вдоль них, но внезапно оборвалась, и под ногами оказался крутой спуск. Глянув вниз, я снова увидела эту тропинку: она вела к лесу.

Спустившись, медленно и осторожно нащупывая каждый шаг, чтобы не оступиться в темноте, я зашагала к лесу, но, не дойдя, остановилась в нерешительности. На вид он был тревожнее и страшнее чащи, что отделяла жилище Ильиничны от магической деревни. Но я сдаваться была не намерена и ступила под угрюмую сень деревьев.

Оити рассказала мне об одной странности этого леса. Зайдя в него хотя бы на минутку, держась даже у кромки и не упуская из виду просвет между деревьями, ты все равно в итоге каким-то образом выходил на отшиб. Никто из магов не знал, почему так происходит. Кто-то пытался ставить зарубки на деревьях или оставлять другие метки, но каждый раз эти следы терялись. И либо деревья заживляли свои раны, сбрасывали ленточки с ветвей, смывали смолой яркие крестики, сделанные краской, либо просто каждый раз путник шел новой дорогой, но, входя в этот лес, все обязательно вскоре попадали на отшиб. Не было случая, чтобы проплутав по труднопроходимым зарослям, исцарапавшись злыми ветвями, споткнувшись несколько раз о вздыбленные корни, ты в итоге выбрался бы обратно к деревне. Мне напомнило это переход между мирами. Словно сама эта зловещая лесополоса являлась огромным порталом, который ты в любом случае пересекаешь, даже сделав лишь единственный шаг, после чего оказываешься в другом мире.

На их стороне было по-другому. Я не могла даже сразу понять, что именно не так. Но там царила другая погода, иная атмосфера и новые запахи. Во всем этом крылось нечто чужое, незнакомое, и само место казалось холоднее, мрачнее, от него веяло пустотой и безжизненностью.

Какое-то расстояние я прошагала по усыпанной галькой тропинке, которая постоянно забирала чуть вправо, и неожиданно передо мной вырос высокий частокол с широким проемом, без ворот. Внутрь вела хорошо утоптанная дорога, тоже покрытая мелкой галькой и гравием. Когда я вошла, передо мной чуть дальше развернулась деревня, совсем не похожая на нашу. По пути встречались строения непонятного назначения, нагромождения камней, выставленных особым способом – несколько из них напоминало примитивные дольмены. Это за ними пряталась Оити, когда следила за своей дочкой. В отличие от деревянных изб магической деревни, здесь дома были сплошь каменные, сложенные из грубо обтесанных, но очень тщательно пригнанных булыжников и их обломков. Они представляли собой невысокие одноэтажные полусферы с арочными входами. Двери – кованные из меди или бронзы, деревянные, обшитые по углам или с боков металлическими пластинами – запирались на замысловатые засовы и задвижки. Их украшали непонятного назначения рычажки и шестеренки, отчего мне сразу вспомнился механизм, открывающий портал. От домов тянуло холодом и повсюду пахло каменной пылью. Через несколько минут пути мне стало казаться, что моя кожа вся покрыта этим порошком, что он въелся в слизистую носа, осел на одежде, застрял в волосах. Здесь внезапно поднимался сухой неприятный ветер, вздымающий в воздух эту каменную пыль или гоняющий вдоль дороги цементную крошку, и тут же непредсказуемо наступало затишье. Над деревней висели серые тучи – не двигаясь и не меняясь, словно нарисованные.

Я представила, как Данко, еще не успевший вкусить удовольствия от свежести и крастоы первозданной природы Внутри – ведь я ошибочно считала, что вся Внутрь такая светлая и чудесная – навсегда переберется сюда, в этот каменный могильник, где его неживую кожу покроет слой каменной пыли и ясный взгляд теплых карих глаз запорошит та же серая муть. Какую роль они уготовили ему? Каким непосильным трудом мечтали нагрузить? Или ему предназначено было стать чьим-то невидимым гостем, таким же безропотным слугой, что пробирались тайком в мой дом и наводили порядок?

Даже когда я уже почти добралась до пункта назначения, мне трудно было вообразить, что я сейчас им скажу. Как буду вымаливать у них Данко? Что они попросят у меня? Или тоже, признав бесполезной, прогонят прочь?

Я шла вдоль полукруглых каменных шатров, и редкие поселенцы, встречавшиеся на пути, внимательно и пристально смотрели на меня, оборачивались вслед, но никто не звал, не спрашивал, зачем я явилась. Меня удивило сочетание в их одежде: только кожа и грубый домотканый материал, напоминавший лен, поверх которого у женщин еще были нашиты изумительные кружева ручной работы.

Оити сказала, что начать стоит с хозяина дома, где над дверью была прибита эмблема большой хищной птицы, выкованная из меди. Этот человек был готов хотя бы разговаривать с пришельцами и мог выслушать просьбу. «Его называют Беркут. Он из тех, кто решает», – сказала Оити. Видимо, совет поселения состоял из нескольких членов – тех, кто решал.

Добравшись до дома с птицей, я увидела, что у порога меня уже поджидают. Мой визит не стал неожиданностью для хозяина дома: это было видно по его уверенному взгляду, по позе и манере держаться. Мужчина с недоброй улыбкой шагнул мне навстречу. Одет он был в том же стиле, как все в поселении, но чуть более вычурно: свободные льняные брюки, подпоясанные широкой полоской кожи с медными люверсами, и домотканая рубаха, поверх которой был наброшен кожаный жилет с металлическими заклепками. Темные волосы до плеч были зачесаны назад, открывая благородный высокий лоб. Зеленые глаза смотрели жестко, колко, а ястребиный нос придавал лицу и правда что-то птичье.

– Быстро же ты явилась, – вместо приветствия начал Беркут. – Что, не так-то просто держать кого-то там, где он не должен находиться, да? А если при этом еще знать, как тяжело ему, как больно. Какие мучения он испытывает, пока вы цепляетесь за его существование. Как раздирает его изнутри вашей противоестественной привязкой…

Меня окатило панической волной. Он все знал, и в словах мне послышалась издевка, а может, и угроза.

Это был довольно высокий, поджарый мужчина лет тридцати пяти с резкими, хищными чертами лица, при этом не лишенными притягательности. От него исходила почти ощутимая на расстоянии внутренняя сила. Беркут был хорошо сложен и, очевидно, прекрасно владел своим гибким, крепким телом, не совершая ни единого лишнего движения, словно они были выверены до миллиметра, однако это выглядело естественно. Несмотря на мое воинственное настроение и безмерную жалость к страдающему сейчас Данко, я не могла не оценить мужскую привлекательность Беркута, хоть в ней было при этом нечто отталкивающее, даже отвратительное. Трудно было представить, что красивое может быть одновременно настолько неприятным. Если только это не нечто чужеродное, которое воспринимается совершенно иначе. Хоть и называли этих людей «здешние», по моему мнению, им бы больше подошел эпитет «чужие».

От его ледяного, режущего лезвием взгляда меня окутала уверенность, что здесь нечего ловить, что с этим человеком невозможно договариваться, нет смысла давить на жалость и у меня ничего не выйдет. Но я все же подошла к нему. Бояться мне, насколько я знала, было нечего, пока я не мертвяк.

– Добрый вечер, – запоздало поприветствовала его я, подумав, как странно это прозвучало в таком недобром месте. Мужчина усмехнулся. – Это вы – Беркут?

– Привет, – произнес он и кивнул на эмблему птицы. – Нетрудно догадаться.

– Меня зовут Ульяна. Я из соседней деревни, пришла поговорить про…

– Да известно, за чем ты явилась, – перебил меня Беркут, усмехаясь. – За мертвяка своего просить пришла. За другим к нам и не ходят обычно. Только все просят, просят…

– Я рада, что вам уже все известно, – парировала я, решив ни в коем случае не показывать слабости и страха. – Так вы можете это остановить? Не призывать его? Он, в конце концов, здесь не умирал.

– Да какая разница? Это вовсе не важно. А так даже интереснее, – ответил Беркут, хищно щурясь, и у меня по спине пробежали мурашки. Зябко теперь было не только в поселении – холод поселился у меня внутри, расползаясь где-то в районе желудка. Я посильнее запахнула легкую кофточку, которую так непредусмотрительно набросила перед поездкой.

– Прошу вас, отпустите его. Вы же этим управляете?

– Конечно, управляем.

Он, не торопясь, осмотрел меня с ног до головы развязным, пронизывающим взглядом, и я почувствовала себя раздетой.

– Только зачем нам себя лишать рабочей силы? Ты наверняка знаешь, что мы умеем задействовать даже самые бесполезные на вид создания, – криво усмехнувшись, сказал Беркут, и я с негодованием поняла, что он имеет в виду детей и стариков. – А этот… такой молодой и сильный.

– Но что-то же можно сделать? – не сдавалась я, хотя разговаривать в подобном ключе мне всегда казалось бесполезно. Когда у власть имущего отсутствует желание идти навстречу, на какой-то компромисс, когда полностью уверен в своей безнаказанности и в праве творить что вздумается. Таких ничем не замотивируешь на маломальскую помощь.

– Как ни странно, да. С тобой у нас может сладиться, – потирая руки, вдруг сказал Беркут, и я даже отпрянула от неожиданности, чуть не оступившись на ровном месте.

– Что значит – сладиться? – растерянно пробормотала я.

– У тебя кое-что есть, очень нужное нам. Правда, не все. Но вот если ты достанешь все, а заодно отдашь то, что уже есть, мы отпустим Данко.

Я обомлела. Откуда он знал его имя?

– У нас свои каналы связи, – подбоченившись, ответил Беркут на мой незаданный вопрос. – Так как? Сотрудничаем? По рукам?

– Так скажите же, что вам надо! Если это в моих силах, то я отдам, я все сделаю. Я просто не понимаю, о чем речь.

– Зайди-ка в дом, там потолкуем. Вижу, ты замерзаешь. Здесь все иначе, да?

И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Зайти в дом к незнакомцу, в его пристанище – было словно шагнуть в нечто нечеловеческое, погрузиться в чужеродную среду. Сердце отчаянно забилось, и я стала задыхаться.

– С тобой ничего не случится, если ты сама не захочешь, – непонятно добавил Беркут. – Ну же, заходи.

Он отступил в сторону, приглашая меня пройти в низенькую дверь. Изнутри лился слабый свет, но не как в наших домах – теплый, желтый, и даже не белый электрический, так называемый дневной. А серый. Мертвый какой-то свет.

– Договариваться на пороге я не стану, – предупредил меня Беркут, и я, призвав все свое мужество, шагнула в невысокий проем.

Спиной я ощутила легкое прикосновение руки – чужой и холодной, при этом касание обожгло меня сквозь одежду. Рука скользнула по волосам, будто погладив шею, затем едва заметно проведя кончиками пальцев вдоль позвоночника. Неужели он позволил себе потрогать меня? Я, борясь с тошнотой и страхом, прошла в полусферу, в комнату, отделенную от других стенами из грубых камней. Внутри стоял деревянный стол, усиленный металлом, с двумя такими же лавками по бокам. Мы с Беркутом уселись друг напротив друга.

– Так что же вам от меня нужно? – с трудом выдавила я, в горле пересохло, но попросить здесь воды мне было неприятно. Казалось, что даже питье здесь будет наполнено серой пыльной мутью.

– Есть у тебя несколько особенных страничек. – Я почувствовала, как округляются мои глаза. – Ты их хранишь, как зеницу ока. Они наши. Верни их.

– И все? – непонимающе спросила я: он ведь просил еще что-то сделать.

– Нет, конечно. Эти странички, как ты уже догадалась, из книги. Мне нужна вся книга. Если ты мне ее отдашь – будет тебе твой Данко.

Я лихорадочно раздумывала, кусая губы. Обмануть и сказать что достану? А какой смысл лгать, ведь без книги не будет обмена. Но как мне ее найти?.. Если бы я знала, то сама бы уже давно нашла, мне нравилось идти по подсказкам, оставленным Ильиничной.

– А если у меня ее нет и я даже не представляю, где она может находиться? – наконец процедила я.

– Ты точно найдешь способ, я в тебя верю, – с оттенком сарказма в голосе заметил Беркут, опуская свою ладонь поверх моей, лежащей на столе. Я попыталась убрать руку, но он вцепился мертвой хваткой. Снова лед его руки обжигал до костей. Мне показалось, что еще немного, и я потеряю сознание от переполнявшего меня ужаса. А он тем временем заглядывал мне в глаза, хищный взгляд пронзал насквозь, и нечто было в нем, что манило, звало, как голос внутри головы Данко.

– Откуда вы знаете… про странички? – судорожно облизнув пересохшие губы, прошептала я.

Беркут рассмеялся и оглянулся на дверь в соседнюю комнату. Оттуда вдруг появилась знакомая фигура, и я с изумлением узнала в ней Иосифа.

– Ты?! – вскрикнула я, привстав. – Но как?..

– Вот так, – ответил за него Беркут, все еще удерживая мою руку. Мне даже показалось, что он как-то незаметно сел ближе ко мне, и я ощущала одновременно и жар, и лед его тела, и это казалось невозможным, отчего мое сознание начало путаться. – Твой бывший подсказал…

Мне удалось немного сконцентрироваться. Я собрала всю накопившуюся злость и обиду на Иоську, и это немного привело меня в чувство. Помогло и то, что я узнала сегодня о привороте. Вот почему меня к нему так тянуло, хотя изначально он не показался мне особо привлекательным. А ведь сперва, лишь стоило ему выпасть из поля зрения, меня сразу отпускало. Таково было действие приворота. Хитрого, продуманного – чтобы даже знающие бабушки не догадались. Ведь если бы я сходила по нему с ума до одержимости, колдуньи бы точно что-то заподозрили.

– Ох, – процедила я, глядя в лицо Иоське, – а ты, оказывается, мертвяк, раз здешним прислуживаешь?

Иоська с оскорбленным видом дернул плечом.

– Я не прислуживаю, – резко ответил он. – Мы партнеры.

– Ага, это так теперь называется.

Беркут смотрел то на меня, то на него, и его явно забавляла наше противостояние. Потом он небрежно кивнул в сторону Иоськи и презрительно бросил:

– Иди.

Бледное лицо исказилось гневом, но он все же послушался и скрылся из виду. Я оторопела. Неужели, и правда прислуживал?

А Беркут сидел уже совсем близко, но я не в состоянии была отодвинуться, отстраниться, словно меня парализовало, и с ужасом наблюдала, как он склоняется ко мне, протягивает руку к лицу, ласково убирает длинную прядь волос мне за ухо. Он погладил меня по щеке, и из моих глаз потекли жгучие слезы. Беркут хищно облизнул красивые, четко обрисованные губы и вкрадчиво произнес, нагнувшись к самому моему лицу:

– А ты красивая, Ульяна… Наши женщины не такие.

Я обмерла, до сих пор не в силах пошевелиться или что-то сказать. Сердце бахало так, что изображение прыгало перед глазами. Я чувствовала горячее дыхание на своей шее и, с отвращением к самой себе, ощущала противоестественное, почти животное влечение. Глаза застило красной пеленой, и мне вдруг показалось, что я умираю.

– Зачем тебе этот мертвяк? – тем временем продолжал нашептывать мне Беркут, и его голос проникал в сознание, обволакивал, пробуждал низменные желания. – Останься со мной. Ты узнаешь удивительные вещи. Я покажу такое, что тебе и не снилось. Все, что ты знала и видела на данный момент – это так мало… Ты идешь не по тому пути, Ульяна.

Мне хотелось его оттолкнуть, но руки не слушались, и я лишь с неизбежностью осознавала, что сейчас он доведет начатое до конца. А сладострастные губы уже почти касались краешка моего рта, перед глазами плыло, а он все уговаривал.

– К тому же, если ты останешься со мной, Данко тоже будет рядом…

– Что?! – Я дернулась. Дорогое имя будто разрушило чары и позволило сбросить оковы соблазна. – Данко? Рядом?!

– Конечно, – Беркут отстранился и захохотал. Я беспомощно наблюдала за его издевательским смехом. – Будет прислуживать нам с тобой, нам обоим. Он будет таким покорным…

– Этот разговор ни о чем, – зло прошипела я, наконец сумев вырвать свою руку.

Не знаю, разгадал ли он, что, изображая сердитую недотрогу, внутри я дрожу как осиновый лист, захлебываясь страхом. Он слегка отодвинулся, и лицо его снова приняло насмешливое выражение.

– Ну, что ж, дело твое. Тогда с тебя книга. Думаю, ты знаешь, где искать. Только времени у тебя почти нет, так что поспеши.

Он встал и слегка поклонился, давая понять, что разговор закончен. И только когда я уже шагнула за порог, вслед мне донеслось:

– И насчет нас с тобой у тебя есть время подумать. Предложение пока будет в силе. Не упусти свой шанс, глупенькая.

Не оглядываясь, на ватных ногах я вышла из каменной полусферы, кое-как доковыляла до последнего дома в поселении, добрела через пространство с дольменами до частокола и побежала к спасительному лесу, за которым находился нормальный, настоящий, живой мир.

Я мчалась, спотыкаясь и сбивая ноги об острые камни, то тут, то там вы торчащие из земли, падала на колени, обдирая их о мелкую гальку, усыпавшую дорогу, поднималась и бежала дальше. Когда я достигла кромки леса, то, ухватившись рукой за последний на пути валун, согнулась в три погибели, и меня стошнило на траву. Я долго еще содрогалась пустым желудком, а затем, совсем обессиленная, побрела в лес, не боясь заблудиться.

Не помню, сколько проплутала по нему, обдирая в кровь руки и лицо, но мне хотелось этой боли, хотелось, чтобы острые ветви царапали меня, заглушая ту мерзкую, низменную тягу, что внезапно охватила меня в сером доме к этому чужеродному созданию. Я не знала, как смыть эти чувства с души, как забыть, как изгнать воспоминания, и только плакала, размазывая по щекам кровь, смешанную со слезами.

Наконец я вышла из леса. Он закончился резко, словно его кусок откромсали ножом: только что были деревья, и спутанные ветви, и хлюпающий мох под ногами, а теперь – едва влажная от росы трава, и порыжевший осенний луг, за которым находилась деревня. На Внутрь по эту сторону уже спустилась ночь, но яркая, серебристая луна освещала дорогу, а деревенские огоньки манили, как множество маленьких желтых маяков. Я брякнулась на колени и, нарвав горстями сочной, пышной травы, усыпанной вечерней росой, принялась судорожно обтирать лицо и руки, чтобы хоть как-то смыть с себя гадкое ощущение. Мне хотелось кататься по влажным листьям и стеблям, сбрасывая с себя все пережитое за те недолгие минуты, что я провела в каменном жилище. Забыть бы все, или хотя бы отсрочить мысли о неизбежном: я понятия не имела, где достать эту книгу, хотя Беркут сказал, что я знаю, где искать.

И словно молнией вдруг пронзило мозг. У меня же имелась карта в рукаве! Практически «Звонок другу»! Я вспомнила про рецепт зелья Новеллы Ильиничны, которое позволяло в трудной ситуации связаться с покойницей. Ведь если она прятала странички, то не сама ли их и вырвала? Те, что могли мне пригодиться, вернее, ее внучке Любушке? Значит, книгу она тоже убрала, просто намного дальше. От этого открытия меня даже немного отпустило. Теперь передо мной стояла четкая, ясная задача, и то, что осталось за спиной, я пока решила там оставить. Страшило лишь то, что мне придется вернуться в каменное поселение хотя бы раз, чтобы передать находку, и снова лицом к лицу встретиться с Беркутом. Если, конечно, я права и бабушка подскажет мне, где книга.

Глава 38

В доме Семеновны не спали. К моему изумлению, там остались все сегодняшние гостьи, кроме Забавы. Они ждали меня. Войдя в комнату с круглым столом, я тут же напугала присутствующих своим внешним видом. Впрочем, увидев себя во внутреннем зеркале буфета, я и сама испугалась: одежда, руки и даже лицо были в серых, бурых и грязно-зеленых разводах: я явно переусердствовала, когда натирала травой щеки. Левая штанина джинсов порвалась посередине, оттуда торчала разбитая коленка. Кроссовки были серыми от налипшей на них мокрой пыли.

Данко, который до моего прихода лежал, вытянувшись во всю длину на диване, и флегматично таращился в потолок стеклянными глазами, перевел на меня затуманенный взгляд и сразу очнулся. Он вскочил и бросился к мне.

– Кто тебя?! – воинственно и грозно спросил он, сжимая кулаки.

– Никто, никто. Я сама. На обратном пути испугалась темноты и побежала через лес, оцарапалась, упала еще, потом пыталась травой вытереться, – почти не соврала я, прижимаясь к нему.

Он стал гладить меня по волосами, бормоча что-то утешительное, и вот только теперь я почувствовала, как с меня начинает сходить заскорузлая грязь противоестественных желаний и чужих, похотливых прикосновений. Нежно и бережно дорогая, любимая рука очищала меня и мою душу. Затем Семеновна, ахая и охая, потащила меня умываться и прижигать раны.

Когда я пришла в себя, меня усадили за стол, и мне пришлось вкратце поведать беседу с Беркутом. Но я не стала рассказывать, что именно требовалось от меня здешним.

– Я должна кое-что для него найти, и тогда он прекратит призывать Данко, – уклончиво сказала я.

– И ты веришь? – Семеновна с сомнением покачала головой. Я пожала плечами.

– А что мне остается?

– Ты ему сыщик что ли? Или собака поисковая? – в своей грубоватой манере спросила Кузьминична. – И как ты вообще искать собираешься?

– У меня есть догадки, – опустив глаза, сказала я. – Ильинична подсказки оставила.

– Ох, вот даже как. – Семеновна, подперев рукой щеку, поцокала языком. – Может, знала, старая, что когда-то придется тебе это передать… Эх, непростая была женщина.

– Да уж. Даже с наследством все слишком непросто вышло, – съязвила Кузьминична. – А оно тебе надо? Может, ну его? Пусть топает, куда положено, раз мертвяк?..

Я бросила такой свирепый взгляд в ее сторону, что она смущенно крякнула и замолчала. Данко, подсаживаясь ко мне, тихонько сказал:

– А может, мне и правда лучше уйти туда? Я и так уже получил столько внимания и заботы… Со мной так давно никто не разговаривал, никто не замечал, а здесь столько людей пытается мне помочь. Я уже одним этим счастлив и буду это помнить, но ты не должна из-за меня мучиться…

Пока я, задыхаясь от возмущения и обиды, подбирала слова, Семеновна набросилась на Данко.

– Ты это брось! Тоже мне, жертвенный какой! Девка вон как из-за тебя убивается, постыдился бы. Она на отшиб потащилась на ночь глядя. Дай ей попробовать довести дело до конца! Не хватало ей еще о твоих моральных терзаниях беспокоиться!

Данко мгновенно стушевался.

– Я просто очень за нее боюсь, мне так ее жалко, – еле слышно ответил он, опуская голову, и у меня защемило сердце. – Я же тут, как бесполезный тюфяк, валяюсь…

Я хотела сказать ему что-то ободряющее, но Оити поманила меня рукой, и мы вместе вышли из комнаты.

– Как прошло с Беркутом? – спросила она.

Я нервно усмехнулась. Рассказывать, какое «заманчивое» он мне сделал предложение, я никому не собиралась. Мне хотелось как можно быстрее с этим покончить. Моя бы воля – уже сейчас в ночи помчалась бы в дом Ильиничны, чтобы заняться варкой ее связующего зелья, но нужные травки в лесу ночью искать было проблематично.

– Нормально, – коротко ответила я и подумала, что Оити не столько интересовали результаты моих переговоров о судьбе Данко, сколько она надеялась, что я видела ее дочурку. Но детей среди жителей того каменного поселения я не заметила. Впрочем, и время было довольно позднее. Возможно, все они уже находились в домах. За полусферой, где жил Беркут, были натыканы похожие строения, насколько хватало глаз. Их деревня была, как мне показалось, очень большой. Где-то там, видимо, и жила чернокожая дочка безутешной Оити – навсегда малышка. – А как было с Данко?

– Ничего, терпимо, уйти больше не порывался. Какое-то время точно продержится. Будем за ним следить, ты не волнуйся. Спокойно ищи нужную вещь, если и правда знаешь, где.

– Завтра же начну, – пообещала я.

Семеновна отвела нам с Данко на двоих небольшую уютную комнатку, правда, с единственной кроватью, на которой можно было кое-как уместиться вдвоем.

– Можно его в зале оставить, – сказала она. – Как тебе удобнее…

– Лучше вместе, мне так будет спокойнее.

Мы почти сразу удалились к себе. Я чувствовала, что душа Данко не на месте. Видно, прав был Беркут, говоря, что его раздирает на части. Здешние манили его каким-то гипнотическим, беззвучным зовом, колдовство Оити удерживало здесь. Мне даже страшно представить, что он чувствовал, но на все мои вопросы он лишь с улыбкой отвечал, что ему сейчас лучше, чем в стенах осточертевшей квартиры. Оставшись наедине, мы наконец-то, не привлекая внимания и не боясь чужих любопытных глаз, могли наслаждаться обществом друг друга.

– Болит? – спросил Данко, проведя кончиками пальцев по моей исцарапанной щеке.

– Когда ты трогаешь, то нет, – улыбнулась я.

– Тогда я залечу, как в детстве, – прошептал он и стал нежно, эфемерно, ласково касаться губами ноющей кожи, и я почувствовала, как стихает боль, унимается жжение, и каждая точка, каждая ложбинка после его поцелуя наполняется теплом. Блаженно закрыв глаза, я подставляла лицо под его ласки, а он наконец мягко приник к моим губам, и я тут же ответила, но более жадно, страстно, ненасытно, и теперь он тоже распалялся с каждой секундой. Мы долго не могли оторваться друг от друга, и даже если его голод был вызван лишь затяжным, безумно длинным одиночеством, меня это не печалило.

Обхватив Данко за талию, я потащила наверх его футболку – ту самую, что выдала из своих вещей. Он, не сводя с меня нетерпеливых, голодных глаз, тоже помог мне раздеться и, осторожно придерживая, уложил на узкую кровать. Длинные волнистые прядки упали мне на лоб и плечо. Я запустила пальцы в его густые, шелковистые волосы, притягивая к себе любимое лицо, и он, безотрывно целуя меня, опустился сверху. С каждым трепетным вдохом и дрожащим, прерывистым выдохом, с каждым движением и касанием губ, с каждым стоном и вскриком я чувствовала, как спадает с меня ощущение грязи и жгучего стыда, что причинили мне посягательства Беркута. Мне становилось легче дышать, горячая кровь, разгоняясь, бежала по жилам, возвращая утраченные силы.

* * *

Мы лежали поверх скомканного одеяла, вдетого в застиранный, но белоснежный пододеяльник с прорезью-восьмеркой, обняв друг друга, сплетясь руками и ногами. Горячие тела ощущались как единое целое, комнату наполняли ароматы страсти и нежности. Я прислушивалась к ровному дыханию Данко, к ударам его сердца, которое еще недавно стучало громко и часто, а теперь успокоилось и билось размеренно. Живое, горячее сердце. И мне вдруг подумалось, что не важно, будет ли дальше что-то между нами, но этим чужеродным существам я забрать его не позволю. Вскоре он тихонечко засопел. Разгладился напряженный лоб, губы тронула легкая улыбка, лицо стало спокойным и умиротворенным. А я, проваливаясь в сон, вдруг услышала, как за деревянной стеной переговариваются два голоса: сердитый и невозмутимый. Сердитый, разумеется, принадлежал Кузьминичне, а второй, кажется, Оити.

– Вот же бесстыжая эта Ульянка! – ворчала вредная бабка. – Натворила делов, притащила в дом черт знает кого. И ведь ее пустили, не выгнали, обещали помочь, а она… Тут же из трусов выпрыгнула! Никакого приличия. Видит же, женщины пожилые, старой закалки, еще с тем воспитанием!.. А она прямо у всех на глазах уединилась с этим… и кувыркается, небось, там! Тьфу, просто слов нет!

– Да бросьте вы! – раздался приглушенный голос Оити, в котором просквозило недовольство. – Пусть делают, что хотят. Так даже лучше. Хоть удержит здесь его сильнее, связь будет крепче, на отшиб тянуть не станет. Хоть бы об этом вы подумали! Мало ли что люди за запертой дверью делают.

– Да то люди, а этот… тьфу, – в сердцах сплюнула Кузьминична. Следом раздался скрип половиц.

Я представила, как она вразвалочку, с трудом переставляя свои артритные ноги, утиной походкой отправилась восвояси, и тихонько фыркнула в подушку. Сейчас мне было слишком хорошо и уютно, чтобы ханжество сварливой бабки могло испортить мне настроение. В моих объятиях спал любимый. Я чувствовала его горячее тело каждой клеточкой кожи, и перед внутренним взором до сих пор стоял его восторженный, обожающий взгляд, который отзывчивое любящее сердце ни с чем не способно спутать. Это было то самое абсолютное знание, когда ты уверен в своем избраннике на все сто процентов и нет даже тени сомнения, что ваши чувства взаимны. То самое – редкое, верное, драгоценное, настоящее.

А когда всплывают то уколы ревности, то недомолвки, то ложь, то странные поступки, которые ты списываешь на сложный характер, плохое настроение, неудачный день – на все, лишь бы отгородиться от истинной причины… Это уже все не то. И можно сколь угодно долго затыкать уши и не слушать звоночки, но когда ты встречаешь настоящее, с большой буквы, истинное, своё – вот только тогда ты понимаешь, что все предыдущее было фальшью, самообманом или просто заблуждением.

С благодарностью к Оити, которая защищала нас от сварливой Кузьминичны, я заснула.

* * *

Утро началось суетливо. Нам с Даниилом не удалось долго понежиться в постельке. Я, правда, и так не собиралась разлеживаться: в планах было скорее начинать подготовку к встрече с Ильиничной. Нужно было не только сварить зелье, но и четко заранее продумать вопросы: вряд ли мне дадут самой устанавливать продолжительность сеанса связи с умершей. Заслышав шум и беготню, я бросилась одеваться. Данко хлопал сонными глазами и сладко потягивался на кровати.

– Я схожу посмотрю, а ты еще поспи, пока очень рано, – сказала я, взглянув на часы.

– Не хочу без тебя спать.

Убедив его все же подождать в комнате, я осторожно выскользнула за дверь.

– Паучиха! Паучиха! – услышала я чей-то громкий шепот.

– Ох, господи, беда за бедой на наш дом! – Этот ворчливый голос я бы уже ни с чьим не спутала.

– Сама заявилась! Где это видано?

– Не к добру, ой, не к добру!

– Паучиха, будь она неладна, что же ей нужно? Это после вчерашнего!.. Не нужно было туда таскаться.

Я прокралась в сени и столкнулась там с цыганкой, подглядывающей из маленького окошечка на улицу.

– Зара, что случилось? – потирая глаза, спросила я. – Что за паника, какая Паучиха? Это же прозвище, да?

– Идет, вон идет, – скривившись, пробормотала Зара.

– Если она еще только идет, откуда вы знаете? Тут уже давно ор стоит!

– Да соседи забегали, предупредили. Она дорогу спрашивала к дому, а как ей не сказать, им пришлось сказать, но они вот побежали наперед.

– Я ничего не понимаю, кто такая Паучиха?

– Так из здешних же, неужели не ясно? – с досадой сказала Зара. – Растревожила ты их гнездо, что ли. Они и так никогда сюда не наведывались, но чтобы Паучиха!..