Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

– Да, – сказала она просто. – Но до тех пор, пока ты летаешь. А как только спустишься вниз, Варька, всё меняется. Нитка становится рекой, широкой и страшной. А жук… – она чуть склонила голову, будто рассматривая его, – жук может укусить.

– Брешешь ты все, – Варька словно очнулся от наведённой ею тоски, от этого давящего ощущения ничтожности. – Змей… Кто ж поверит?

– Да и не верь, – пожала она плечами. – Мне-то что с того?

– А где ж твой этот змей сейчас? Тоже тебя бросил? – в голосе мальчишки пробилась злость.

– У него с Мороком договор, – серьёзно объяснила девица. – Не летает Смраг-змей, когда ночь длиннее дня. Он… слишком жаркий. Если схлестнутся его жар с мороковым холодом, полмира в Хаосе пропадёт. А может и вообще… всё в живе исчезнет.

– Что ж он тебя по осени куда надо не доставил, коли такой могучий? – съехидничал Варька, но уже без прежнего запала.

– Не успел, – сказала Крада, как отрезала, и в этом «не успел» была обида, которую он уловил, хоть голос её и оставался ровным.

– И не вернется? – Варька шмыгнул носом, уже больше не дразня, а спрашивая по-человечески.

– Вернется, – уверенно, без тени сомнения, кивнула Крада. И что-то в глазах её мелькнуло… Какое-то озорное, как у рябой Ульки, когда она знала какую-нибудь диковинную сплетню и томилась, желая её рассказать. Мальчишка вдруг понял, что ненамного эта Крада его и старше, недавно только из детства вышла. С кречетом она казалась гораздо… Важнее что ли, недоступнее. А без него, вот так, стоящая на льду в простом тулупе – девчонка как девчонка.

– Вернется, – повторила она, и голос её смягчился. – Так, зараза, пристал, что гнала сколько, все равно возвращается. Как банный лист к жо…

Она посмотрела в загоревшиеся любопытством глаза Варьки и осеклась, слегка покраснев от мороза или от смущения.

– К чему? – переспросил он.

– К тому самому, – выпалила Крада, махнула рукой и отвернулась к полынье, но Варька успел заметить смущённую ухмылку.

Он потоптался, потом пнул комок снега:

– Вернётся… – передразнил. – Все у тебя возвращаются, одна ты тут застряла.

Сделал пару шагов прочь, нарочно громко хрустя снегом. Остановился, не оборачиваясь:

– А если он опять прилетит, – бросил через плечо, – не забудь мне крикнуть. Посмотрю, как ты на нём улетишь.

Глава 2
Зимою день темен, да ночь светла

Крада посмотрела вслед убегающему Варьке и вздохнула: «Вот же паршивец!». Угораздило ее застрять в этих Бухтелках, да еще в избе с гонористым пацаном. Всё потому что трёхликий змей Смраг… В общем, он вдруг заартачился на полпути: «Летим сразу к Нетече». А у Крады другие планы. Возможно, с любвеобильным мусикеем Лынем бы она договорилась добраться до ведьмы Риты, но выдвинулась ипостась жесткого Ярыня, тот уперся и ни в какую. Его дела, мол, важнее. В общем… Поругались они. Вернее, разругались в пух и прах. Ссадил Смраг Краду тут же, где приземлился, взмыл в небо – только его и видели. Кажется, напоследок еще и «шальной» обозвал, хотя и знал прекрасно, что не любит Крада, когда ее так называют.

Темнело рано, и в сумерках деревню укутала странная ватная тишина. Вечер застаивался между избушками густой и тяжёлый, как дёготь. Крада прошла мимо спящих, тёмных хлевов, мимо колодца с ощетинившимся инеем журавлём. Под ногами хрустела не снежная корка, а что-то иное – мерзлая земля, выдохшаяся и пустая. Ни собачьего лая, ни голосов, только скрип собственных шагов по жесткому насту.

Ей бы идти быстрее, к печке Людвы, но ноги будто увязали в этой тишине, ставшей густой, как кисель. Что-то не так с самой пустотой вокруг – она как бы… выжидала. Такое чувство, как перед встречей с нечистью: когда за тобой незримо следят.

Пим, ступивший в очередную колею, соскользнул, ударившись о неожиданно твёрдое. Она едва удержала равновесие, машинально глянув вниз – понять, обо что споткнулась.

Обычная дворняга, пёстрая, с жёсткой шерстью, лежала на боку, неестественно вытянув лапы, будто упала на бегу. Голова была запрокинута, и мутные, открытые глаза смотрели в серое небо, уже не видя его.

– Бедолага, – вздохнула Крада, но что-то дёрнуло вглядеться внимательней. Что-то… неправильное, заставившее девушку присесть над несчастной псиной.

Шерсть была не просто покрыта инеем. Она казалась… хрустальной. Каждая волосинка, каждая ресница на прищуренном глазу будто накрылась чехлом из прозрачного, идеального льда. Лёд не покрывал собаку наростом – он повторял её форму с микроскопической точностью, превращая тело в изваяние, в ледяную скульптуру. Из открытой пасти, тоже заполненной льдом, торчал синеватый язык, гладкий и блестящий, как полированная плитка.

Странно замёрзшая собака лежала прямо возле деревенских изб, да и холод стоял ещё не лютый, так, легкая изморозь висела в воздухе, оседая на деревянных ставнях и плетнях. Девушка зачем-то сняла рукавицу и ткнула в псину кончиком пальца: холод был сухим, но жгучий, тут же отдало в локоть.

Крада так пристально пыталась понять произошедшее, что пропустила момент, когда тишину нарушило глухое шарканье по глубокому снегу за спиной. Она вздрогнула только от резкой тени, упавшей на собаку, залив синеву её языка грязновато-жёлтым светом. Свет бил не сверху, а почти с земли – кто-то держал факелы низко, освещая себе путь.

Крада резко обернулась, прищурившись от внезапного огня. Над ней, вернее, уже вокруг неё, стояли трое. Двое парней и девка. Они подошли почти вплотную, пока она не видела их в темноте, и теперь факелы в их руках коптили, пламя било вверх неровными языками, выхватывая из-под капюшонов и платков только глаза – и те смотрели поверх её головы, на собаку.

– Зыр, – просто сказал один из парней, тот, что пошире в плечах. Голос был глухой, пустой, как звук в ледяной пещере.

Крада медленно поднялась с корточек, отступая от трупа. Её ноги стали ватными.

– Он… ваш?

– Был, – ответила девка. Её голос, тихий и ровный, резал тишину острее крика. – Утром вышел со двора.

– Жаль, – кивнула Крада. – Замерз, бедный.

– В трех шагах от двора? – ухмыльнулся широкоплечий. – Или его заморозили?

Что-то в тоне парня Краде сильно не понравилось.

– Слушай, я просто… наткнулась. Иду себе, а она лежит здесь, замёрзшая.

– А ты кто вообще? – негромко, но со сдерживаемой злобой произнес второй, до сих пор молчавший.

– Это та, с кречетом, что к Людве на постой вчера прибилась, – пояснила девка.

– И без тебя знаю, – резко оборвал ее парень, огонь на секунду выхватил его глаза – в свете факела бездонные, черные, словно всю тьму ночи собравшие. – Я ее спрашиваю. Кто ты такая?

– Путница, – буркнула Крада. – Иду себе и иду. Тебе-то за дело?

Парень ей вообще не нравился. В нём чувствовалась беспричинная ярость, будто он искал повод сорвать злость на первом встречном.

– А то, – сказал он. – Ты вчера в Бухтелки явилась, и той же ночью у мельника пес замерз. Прямо во дворе нашли, даже с цепи не снялся. А теперь вот – Зыр. И ты около него.

– Ну ты и шишем прибитый, – развела Крада руками. – Думаешь, я в ваши Бухтелки перлась через тридевять земель, чтобы этих кабысдохов морозить?

– Ты слова-то выбирай, – прошипел парень, сжимая факел так, что пальцы побелели. – Не знаешь, куда суёшься.

Девка подняла руку, останавливая его:

– Лесь, она, может, и не виновата.

– А кто виноват? – рявкнул широкоплечий, оборачиваясь к ней. – Ты час назад Зыра по всей деревне искала, а потом еще всю ночь рыдать будешь, я тебя знаю.

Та не ответила. Стояла, сгорбившись, и смотрела на ледяной бок своего пса. Не плакала. Казалось, она и сама постепенно превращается в лёд. Её пальцы в грубых вязаных варежках судорожно сжимали и разжимали край платка.

– Так… те… лёдволки… – прошептала наконец хозяйка бедного Зыра.

На мгновение повисла тишина. Даже пламя факелов будто замерло, не решаясь дрогнуть.

– При чем тут волки? – удивилась Крада. – Волки бы задрали…

– Заткнись! – заорал широкоплечий. – Не знаешь, не говори. Или знаешь и нарочно? Ты за собой привела? Путница…

– Вы тут… – сказала Крада, медленно отступая и уже чувствуя верные кинжалы за голенищем. Девка вроде нормальная, но эти двое… Бешеным псом словно покусанные, вот-вот накинутся.

Она мысленно прикидывала траекторию: ближайшему удар ногой по колену, чтобы повалить, факел в лицо Лесю, девка вряд ли полезет…

Драку затевать на второй вечер в Бухтелках не хотелось, до прихода Морока в случае крупной ссоры до другой селитьбы можно и не дойти. Но что Краде оставалось делать? Кинжалы вытаскивать пока рано. Сначала – слова.

– Дрон, – снова вмешалась девка, на этот раз твёрже. – Она не из наших. Не из Бухтелок, не из округи. Откуда ей знать? Ты же видишь – она даже не понимает, о чём речь.

– Вы‑то понимаете? – ухватилась Крада. – Объясните. Что за волки? Почему лёд?

Лесь замер, будто не ожидал такого вопроса. Пламя факела трепетало, отбрасывая на его лицо рваные тени.

– Ты… – он запнулся, потом выдохнул. – Ты правда не знаешь?

– Если бы знала, не спрашивала.

– Лёдволки, – тихо, но чётко сказала девка. Её голос звучал так, будто она произносила запретное слово. – Они не грызут, а… морозят. Своим дыханием. Смотрят – и душа леденеет, и всё вокруг тоже. Их не видно, и следов не бывает. Просто… появляется холод. Такой, что даже кровь в жилах стынет. И если он тебя настигнет…

Она только кивнула в сторону ледяного изваяния у их ног. Говорить больше не было нужды.

– И какой им прок? – поинтересовалась Крада.

– Да зачем им какой-то прок? – удивился широкоплечий, зябко поёжившись. – Сущность в них такая, нравится, им, может, если всё вокруг ледяное да холодное.

– Не-е-е, – протянула Крада. – Просто так человек только убивает. Да и то… Если глубже копнуть, причина есть.

– Причина? – Лесь фыркнул, но в его фырканье слышалось раздражение оттого, что он не знает ответа. – Причина в том, что зима, солнцеворот, и ОН на подходе. Какая еще причина? А ты, часом, не в свите его служишь, раз такие умные вопросы задаёшь?

– Я служу тому, чтобы не помереть глупо, – холодно отрезала Крада. – И если тут какая тварь похаживает и вымораживает всё на пути, то у неё либо цель, либо территория. Или и то, и другое. И если я эту цель или границу нарушила – хотела бы знать как. А то так и правда можно подумать, что я её на поводке привела.

Девка смотрела на неё, широко раскрыв глаза.

– Они не… Они не звери, – прошептала она. – А как сама зима. Им границ не надо. Им надо, чтобы всё было как они. Как… ОН.

– Ты про Морока? – уточнила Крада.

Широкоплечий дёрнулся, будто хотел снова рявкнуть, но не стал. Только переступил с ноги на ногу, и наст под сапогом сухо хрустнул – звук вышел слишком громким, будто в пустоте.

– Ты слова выбирай, – сказал он уже тише. – Тут так не говорят.

– А как тут говорят? – Крада чуть наклонила голову. – Молчат, пока следующий не застынет? А, может, вы плохо задабривали его? Требы-то приносили?

Парни возмущенно вскинулись:

– У нас тут всё честь по чести! Как и везде, от обрядов не отходим.

– Значит, дело не в том, что вы его разозлили? – на всякий случай уточнила Крада, но, скорее, как-то между мыслями. Морок сбившихся с пути далеко от дома морозил, не в самой же деревне. – И давно это у вас происходит?

Лесь резко выдохнул, отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто стирая с него усталость и злость разом.

– С прошлой зимы, – сказал он наконец, глядя куда-то мимо неё, – но там сначала только птиц находили. Много, правда, никогда столько на деревню не падало. Словно… Град, только из ледяных птиц. Охотники по весне из зимних стоянок вернулись, рассказывали, что зайцев в лесу видели, лисиц, странно замерших. И холод был такой… Не здешний. Не наш. Бабка обмолвилась, такое случалось уже, только давно. Она про лёдволков и поведала, что в округе тогда появились.

– А потом? – тихо спросила Крада, уже не поддразнивая, а всерьёз.

– А потом лето, – вмешалась девка, торопливо, будто хотела закрыть тему. – Лето было. Всё забылось.

– Не забылось, – мрачно поправил Лесь. – Это мы так думали – случайность, а потом видишь…

Он кивнул под ноги.

Крада снова посмотрела на Зыра. Лёд на шерсти поблёскивал ровно, без трещин, без мутных наплывов – не так, как бывает после ночного мороза. Слишком чисто. Слишком… аккуратно.

– Значит, сначала птицы, – сказала она медленно. – Потом зверьё. Теперь – собаки.

Она подняла взгляд.

– А людей когда ждать?

Широкоплечий дёрнулся, будто его ударили. Девка побледнела, губы её дрогнули.

– Не каркай, – хрипло сказал Лесь. – И так… хватает.

– Я не каркаю, – ответила Крада. – Я головой соображаю. Птицы всегда как начало. К зверью нечисть осторожно подбирается, а если чует, что дозволено безобразничать, то тогда… Собаки – это уже возле домов. Словно кто-то щупает, как близко можно подойти.

Факелы тихо потрескивали. От дыма щипало глаза, но никто не отводил взгляда. Замолчал даже Дрон, готовый было взорваться, замер, уставившись в пространство перед собой. Лесь медленно перевёл взгляд с Крады на тёмные окна ближайшей избы, будто примеряя, сколько шагов от того места, где они стояли, до чьего-нибудь порога. Девка закрыла глаза, её лицо стало восковым от напряжения.

Тишину нарушил сиплый, фальшивый напев. Из темноты от дальних изб донеслось:

– А я ми-и-лую похороню-у…– тянул кто-то, сбиваясь на каждом втором слове.

Лесь вздрогнул и обернулся.

– Чтоб тебя… – прошипел он.

Из сумерек, спотыкаясь о невидимые кочки, вывалился мужик в расстёгнутом полушубке. Компания! Огонь! Он качнулся, радостно воздев руки, и пошёл прямо на них.

– О! Леська, ми-и-лый! Го-го-го… А чё это вы тут… как на покойника? – Он подошёл вплотную, и от него разило перегаром и кислятиной. Его мутный взгляд скользнул по Краде, по факелам, и наконец упал на землю. – Опа… А Зыр-то чё? Спит?

Он неуклюже наклонился, тыча пальцем в ледяную шерсть.

– Хо-лодный какой… Ну ты, Зыр, даёшь… На морозе ра-а-зоспался…

Мужик попытался погладить собаку, но его рука соскользнула с гладкого льда. Он потерял равновесие и грохнулся на колени прямо рядом с трупом, громко икая.

– Ты чё, Зыр, а? Сер-рьёзный очень… Совсем ску-ушный…

Лесь стоял, и на его лице было написано что-то среднее между яростью и полной потерей сил.

– Дядь Вахан, иди домой, – беззвучно прошептала девка.

– Чего идти? Тут Зыр… Нездоровый что-то, – озабоченно пробурчал мужик. Он упёрся руками в бока и, качнувшись, попытался встать, но снова осел. – Надо… водички ему. Или на печку… Отогреть…

Он вытер ладонь о штаны, посмотрел на Краду.

– Это ты, что ли, новенькая? С кречетом?

Крада не ответила.

Лесь вздохнул так, будто выдохнул всю душу.

– Дрон, – сказал он широкоплечему парню. – Забери дядь Вахана, отведи домой. А то и правда околеет тут. Без всяких лёдволков.

Пока Дрон, морщась, оттаскивал бормочущего мужика, Лесь повернулся к Краде. В его глазах уже не было ни злобы, ни мистического ужаса, а только усталость до чёртиков.

– Всё. Балаган закрывается. Иди, куда… – он махнул рукой, не в силах даже договорить.

Развернулся и поплёлся прочь, увлекая за собой девку. Сцена опустела. Осталась только Крада, ледяной пёс и доносившееся из темноты пьяное бормотание: «Отогреть его надо… Зыр, держись…»

Ветер пробрался под одежду, коснулся кожи ледяными пальцами. Крада вздрогнула, но не только от холода. Потом повернулась и пошла к избе Людвы.

Волег уже вернулся, безошибочно нашел избу, где они решили переждать Морок, и сидел сейчас на самом высоком колышке разномастной ограды застывшим изваянием. Крада на секунду даже испугалась, бегом припустила – издалека показался недвижный кречет словно оледеневшим.

– Ну ты, – выдохнула она, когда живой и как всегда укоризненный черный глаз-бусина уставился на нее. – Испугал до ватных коленок.

Он прищелкнул клювом: то ли насмешливо, то ли осуждающе, то ли вопросительно. Выражений для мнения Волега относительно чувств и намерений Крады оставалось немного. Иногда это даже её очень устраивало. Он переступил с лапы на лапу, повернул голову в сторону избы.

– Налетался? – кивнула Крада. – Сейчас пойдем в тепло. Только… Тут что-то произошло сегодня. В деревне. Ты никаких странных волков в округе не видел, пока охотился?

Волег не щёлкнул клювом, как обычно. Вместо этого он резко повернул голову к дальнему краю поля, где тени ложились особенно густо. Перья на его спине чуть приподнялись, и он издал короткий, сухой звук – будто камень ударился о камень.

Крада замерла.

– Что там?

Птица не ответила. Она просто смотрела – и в её глазах, тёмных и круглых, отражался не огонь факела, а что-то другое. Что-то, чего Крада не могла разглядеть.

Через мгновение Волег разразился резким, сухим «кьяк!», которым кречеты реагируют на тревогу. Медленно, с нарочитой неторопливостью, начал чистить перья на крыле. Движение плавное, почти медитативное, но в нём чувствовалась натянутость: перья чуть дрожали под клювом, а крыло то и дело вздрагивало, словно он сдерживал порыв взлететь.

– Да как же я могу не лезть? – удивилась Крада. – Ежели оно к самому порогу подбирается? Касается это нас, ещё как! И птицы по прошлому году здесь первые пострадали. Ты бы…

Волег даже не дрогнул. Продолжал чистить перья, время от времени распуская крыло, словно стряхивал невидимую грязь. Его поза говорила яснее слов: «Я все сказал, а теперь занят. Это не наше дело».

Крада постояла ещё секунду, глядя на его тёмный, отгородившийся от мира силуэт. Злость, вспыхнувшая в груди, схлынула, оставив после себя лишь горький осадок. Сейчас Волег был пусть не совсем обычной, но птицей. Его мир заканчивался там, где кончались его крылья, его добыча и их с Крадой безопасность. А всё остальное – деревни, люди, их страхи – было для него просто точками, незначительными с высоты полета.

Сейчас она понимала его, после пары дней на Смраге-змее. Только, в отличие от кречета, ей с высоты рано или поздно приходилось спускаться.

Крада вздохнула, сжимая пальцы в кулаки. Ей не хватало Волега. Упрямого, до тошноты правильного, истязающего себя за малейшую неаккуратную мысль. Того, который поцеловал её у бани Риты, а потом встал между ней и ратями Богдана. Того, кто смотрел на мир не сквозь призму инстинктов, а через тяжесть принятых решений.

Девушка толкнула калитку, кречет бесшумно слетел с колышка и скользнул к тёмному входу в сени, его силуэт растворился в проёме. Крада последовала за ним, накрепко сдвинув запор.

Глава 3
Больше брюха не съешь

Утром Крада, вонзив ложку в рассыпчатую кашу, приправленную золотой лужицей потёкшего масла, произнесла, не глядя на Людву:

– Я вчера на улице нашла замершего пса. Местные сказали, его звали Зыр.

– Ох ты ж, – всплеснула руками Людва. – Это Калиничей собака. Тася убивается, наверное. Так она его любила, как…

Женщина бросила быстрый взгляд на Волега, сидевшего на дубовом шестке у печи. Он был неподвижен спокойной силой сытой и согревшейся птицы. Наверняка переваривал съеденную на заре добычу – какую-то полёвку, – и его золотистый глаз, прикрытый мигательной перепонкой, был обращён в мир, который для него оставался простым и понятным.

– Ну как ты вот его… Наверное… – смяла окончание фразы Людва. – В общем, над ее привязанностью к собаке даже подшучивали.

– Там парни были с ней, – сказала Крада, – Лесь и Дрон. Они всегда такие… колючие?

Людва вздохнула, помешивая что-то в котелке.

– Лесь с той поры, как брата потерял. Стычка года три назад случилась, вот он под замес и попал. На границе. Теперь Лесю в каждой тени враг мерещится. А Дрон – он за Лесем, как привязанный. Боится, что и с ним то же случится, вот и злость свою на всех подряд вымещает.

– А девка? Тася ее зовут, так?

– Сирота. Родителей схоронила, жила с одной собакой. Теперь и собаки нет. – Людва покачала головой.

Деревянная ложка тихо постукивала о край – звук был обыденный, домашний, словно ничего особенного в мире не происходило.

– Люди у нас терпеливые, – сказала она наконец. – Пока беда где-то рядом ходит, но в избу не заглянула, терпят. А как коснётся… Тут уж каждый по-своему бесится.

Крада жевала, чувствуя, как тепло медленно растекается внутри. Каша была простой, но сытной, и от этого казалась особенно вкусной.

– Они думают, что я несчастье привела, – сказала она ровно, без обиды, просто констатируя. – Говорят, не мог пес в трех шагах от своего двора среди белого дня так насквозь резко выморозиться. Честно сказать, и в самом деле, шерсть у него… Льдинка к льдинке, и холодом прямо в локоть отдает, если притронешься. ОТТУДА, вроде как. Не мудрено, что они на меня думают.

Людва фыркнула, но без особой радости.

– Думают. А что им ещё думать? Чужая пришла – и сразу беда. У нас так заведено: если непонятно, на кого кивать, кивают на того, кто не свой.

Она мельком снова посмотрела на Волега, потом на кречета.

– А с птицей такой… – добавила тише. – Тут уж и вовсе языки распускаются.

Волег, словно услышав своё имя без звука, чуть шевельнул пером, но глаз не открыл.

– Пусть распускаются, – сказала Крада. – Мне от их языков ни холодно ни жарко. Вопрос в другом.

Она отставила миску.

– Зыр не просто замёрз. Это видно. И если такое уже бывало… – она подняла взгляд на Людву, – то дальше будет хуже.

Людва села напротив, тяжело, как садятся люди, которые давно знают ответ, но не хотят его говорить.

– Бабки у нас про такое шепчутся, – сказала она. – Летом всё страшной сказкой показалось. А как вот так… – она махнула рукой. – Тогда и вспоминают.

– А вспоминают что?

Людва осеклась, потом покачала головой.

– Что лучше лишний раз не высовываться. Если перемолчать, может, пронесёт.

Крада криво усмехнулась.

– Обычно не проносит. Это уж заведено – если что плохое пригрезится, так непременно случится. И Морок подальше от тепла и жизни уводит, у него закон крепкий: берет то, что с пути сбилось. Значит, в деревню пришел не Морок. Другое. То есть в тепле не пересидишь.

Людва посмотрела на неё внимательно, будто впервые по-настоящему.

– Вот потому ты мне и не нравишься, – сказала она без злобы. – Сразу видно: ты не из тех, кто пересиживает. Не лезь, а? По-хорошему прошу. Дело темное, но не длинное. Морок уйдет, всю эту погань за собой уведет.

Хлопнула дверь в сенях, откуда-то примчался Варька. Людва поднялась, поставила еще одну миску.

– Варь, кашу будешь? – крикнула в сени, а потом обернулась опять к Краде. – И ты доедай. День длинный будет. А в Бухтелках, когда день длинный, ночь потом бывает… – она не договорила, только плечами пожала.

Волег наконец приоткрыл глаз и посмотрел на Краду. Не укоризненно, не насмешливо – просто внимательно.

Крада встретила этот взгляд и тихо выдохнула.

– Вот и я о том же, – сказала она уже скорее ему, чем хозяйке.

– Кашу буду! – заявил Варька, появляясь в дверях.

– А Лесь с Дроном шумят, – быстро шепнула Краде Людва, пока мальчишка не вмешался в разговор. – Им сейчас шум нужен. Когда шумят – не так страшно думать.

– О чем думать? – Варька все-таки вмешался, протискиваясь между лавкой и столом. – О том, что Зыра заморозило?

– Не болтай, – Людва замахнулась на него полотенцем. Не со злостью, а так, для острастки. – Знаешь же, не стоит в дом беду кликать.

– А сами-то… – резонно заметил Варька. – Чего ты со мной, как с маленьким? Поросятам – задай, курам – задай, корове наскирдуй… Ежели к Велимире горшки таскать, так я, и отраву ее горькую пить – тоже я, а по-человечьи поговорить, так «Варька, не болтай». Будто у меня ушей и глаз нет.

Людва вздохнула.

– Вот же… Взрослый нашелся.

– Утром петухи сбились, – доложил Варька. – По всем Бухтелкам время подморозило. А сам я следы видел.

– Какие следы? – заинтересовалась Крада.

– Босые. Маленькие такие, будто совсем малыш около нашего дома бегал. Прямо малюсенькие, в снегу.

Крада вскочила:

– Да что ж ты кашу лопаешь, да всякую сплетню размазываешь, а главное не сказал. Пойду посмотрю. Это кикимора может быть. Хотя… Какая кикимора в такую стужу?

– Эй, – Варька пристукнул ложкой о столешницу для важности. Крада вдруг подумала, что, наверное, так кто-то из старших мужиков в его семье делал. – Они пропали уже. Пока я на них смотрел, так и исчезли.

– Не было, значит, ничего, – Людва заговорила быстро, сердито, но Крада чувствовала, что рассказ мальчика ее растревожил. – Выдумываешь всякую ерунду. Пора тебя к делу определять, чтобы времени на глупости не оставалось.

– Да я же все по дому… – обиделся Варька. – И с коровой, и с поросятами, и курам с утра корм задай – тоже я.

– К мужскому делу, – отрезала Людва. – К плотнику пойдешь, у него как раз подмастерье в другую деревню жениться по весне надумал.

Варька замер. Ложка так и повисла у рта.

– К плотнику… – протянул он без радости. – Это к дяде Прохору, что ли?

– А к кому ж ещё, – сказала Людва. – Руки у тебя есть, голова на плечах тоже. Самое время.

Он шумно втянул носом воздух, но спорить не стал. Только упрямо уставился в миску и принялся есть быстрее, будто хотел поскорее покончить с разговором.

Крада снова села. Резкость ушла – как вспышка, от которой и самой неловко становится. Она провела ладонью по столу, стирая невидимую крошку.

– Босые, говоришь, – сказала она спокойнее, будто между прочим. – И маленькие.

– Маленькие, – подтвердил Варька, не поднимая глаз. – Не человечьи. У людей пятка иначе ложится.

Людва резко повернулась к нему.

– Варь.

Он замолчал. Но было поздно – слова уже легли, как щепки на воду: вроде пустяк, а круги пошли.

Крада покосилась на Волега. Тот сидел всё так же неподвижно, но перо на загривке чуть приподнялось – не тревожно, а настороженно, как у птицы, что уловила дальний звук.

– Ладно, – сказала Крада. – Доедай.

– Я доел, – буркнул Варька и отодвинул миску.

Людва поднялась, начала собирать посуду, нарочно громыхая, будто звоном могла разогнать лишние мысли.

– Ты сегодня никуда не суйся, – сказала она Краде, не оборачиваясь. – Дай людям очухаться.

– Я и не собиралась, – ответила та.

Это было почти правдой.

Крада натянула епанечку и вышла на крыльцо. Мороз сразу взял за щёки, но не злобно, а сухо, ровно.

Снег у порога был притоптан. Ничего особенного. Ни следов, ни узоров. Обычное утро. Возможно, Варька и в самом деле придумал какие-то следы. Кажется, мальчишка ляпнул просто, чтобы казаться значительней.

Она постояла, вглядываясь в наст, потом тихо усмехнулась – себе, не миру – и пошла вдоль изгороди. По памяти, туда, где вчера на утоптанном снегу лежал Зыр.

Днём всё выглядело иначе. Не страшнее – наоборот, слишком просто. Улица как улица: покосившиеся заборы, вмерзшая в наст колода, следы людские, следы куриные, всё перемешано, затоптано. Крада остановилась, прикинула на глаз, где именно тогда стояла Тася, где парни топтались, где собаку переворачивали – неловко, с отвращением и жалостью сразу.

Она присела.

Снег здесь был плотнее. Крада провела ладонью по насту, не касаясь кожи – через рукавицу. Пусто. Никакого «оттуда». Ни стылой отдачи, ни склизкого холода, который остаётся после неживого. Всё уже сравнялось, успокоилось.

– Вот и думай теперь, – пробормотала она.

Снежок ударил в затылок неожиданно, звонко, рассыпался по воротнику.

– Эй, залётная! – окликнули сзади. – Тебе ж сказали – не шастать тут!

Крада резко обернулась. Лесь стоял в нескольких шагах, плечи напряжены, губы тонкой линией. В руке – ком снега, уже слепленный, готовый.

– А ты мне кто, чтоб указывать? – сказала она, поднимаясь. – Староста? Или страж здешний?

– А ты кто такая вынюхивать? – зло ответил он. – Вчера ещё собака, сегодня ты тут круги наматываешь. Ходишь, смотришь. Думаешь, не видно?

Тишина повисла на миг. Крада посмотрела на него, потом на ком снега на изгороди. И вдруг её прорвало. Вся накопившаяся усталость, тоска по простому действию, злость на эту деревню, на этот холод, на свою собственную бесконечную дорогу – всё это вылилось в одном яростном, почти детском порыве. Она резко наклонилась, набрала снегу в горсть, слепила тяжёлый, плотный снаряд и запустила его в Леся со всей дури.

Тот не ожидал. Снежок угодил ему прямо в грудь, рассыпавшись белой пылью. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. В его тёмных глазах мелькнуло непонимание, а потом – вспышка ответного, дикого азарта.

– Ах так⁈ – крикнул он, и в голосе его впервые пробилось что-то живое, молодое, задорное.

– Не лезь, – сказала она сквозь зубы. – И следи за руками.

Он коротко, почти радостно усмехнулся – и ответил сразу. Снег попал ей в плечо, Крада фыркнула, снова нагнулась. И прежде чем успела ответить, в неё прилетел ещё один ком – на этот раз в лицо.

Крада ахнула от неожиданности, потом прищурилась, нагнулась, быстро слепила комок и метнула в ответ. Промазала, снежок пролетел мимо Леся, и он вдруг рассмеялся, и тут же запустил в неё целую пригоршню.

Девушка увернулась, моментально слепила ещё один снаряд. Началась перепалка – сначала злая, с резкими выкриками, потом всё более беззаботная. Лесь наступал, Крада отступала, поскальзываясь на утоптанном насте. Снежки летели то в грудь, то мимо, то неожиданно в лицо – и вот уже оба смеялись, задыхаясь от бега и мороза.

– Да стой ты! – выдохнула она, когда очередной снежок рассыпался у него под ногами.

– Ага, сейчас! – он рванулся вперёд, но нога ушла в сторону, и Лесь нелепо взмахнул руками.

Они рухнули вместе и замерли. Дыхание у обоих сбилось, пар клубился в лицо, сливаясь. Лесь навалился тяжелый, горячий от игры, глаза тёмные, широко распахнутые – уже не от злости, а от этой внезапной близости, от неловкости, от смутной вспышки чего-то давно забытого. Его рука, инстинктивно упёршаяся в плетень рядом с её головой, сжала жёсткие прутья.

Крада, прижатая, смотрела ему в лицо, видела капли тающего снега на ресницах, и на миг мир сузился до этого взгляда, до общего, живого тепла среди беспощадного холода.

В этом мгновении злость схлынула, как вода, ушедшая под лёд.

– Ты… – начал он и не договорил.

Воздух над ними рассёк резкий, хищный звук.

Тень упала стремительно.

Кречет ударил сверху, вернее, просто обрушился всей тяжестью тела и яростью крылатого хищника, вцепившись когтями в толстый тулуп. Для разрыва этой близости, которую его птичий, но всё ещё человеческий разум счёл угрозой, нарушением, вторжением в его пространство, в пространство той, за кем он был призван следить.

Лесь вскрикнул, дёрнулся, Крада отшатнулась, потеряв равновесие. Птица взметнулась снова, хлопнув крыльями, осела рядом, распушив перья, золотой глаз горел.

– Волег! – вырвалось у Крады резко.

Лесь отполз, держась за плечо, побледнев, но больше от неожиданности, чем от боли.

– Да вы… – он замолчал, переводя взгляд с Крады на птицу. – Совсем тут…

Кречет щёлкнул клювом, предупреждающе. Крада медленно выдохнула, встала, отряхнула снег с рукавов.

– Я ж сказала, – произнесла она. – Следи за руками.