Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

– Не оглядывайся, – прошипела Рита, не сбавляя шага. – Иди.

Они прошли ещё десяток шагов, когда услышали звон бубенцов невидимой тройки. Упряжка среди ночи в чаще леса?

– Морок, – шепнула Рита. – Не обращай внимания. Вот же местные шиши повылазили, как только ледяные монстры с зимой ушли…

Крада обернулась на шорох, который теперь подобрался совсем уже в ближайшие кусты. Потом оттуда раздался резкий, пронзительный визг, точно зайца душили. Девушка невольно вздрогнула всем телом.

– Иди, – повторила Рита, но её голос стал жёстче.

Теперь звуки посыпались со всех сторон. Прямо над головой – дикий, нечеловеческий хохот, обрывающийся на самой высокой ноте. Слева разрывал уши тонкий, плачущий свист, словно кто-то наигрывает на тростинке грустную песню. А впереди, будто из самой тропы, – глухое, мерное постукивание палкой по замёрзшей земле.

Крада почувствовала, как по спине побежал холодный пот. Она напрягла слух, пытаясь уловить эхо – отклик леса на эти крики. Но его не было. Хохот, визг, свист – всё это повисало в мёртвом воздухе и глохло, будто лес стал ватным одеялом, поглощающим любой звук.

– Рита… – начала она, и собственный голос показался ей чужим и слабым.

– Молчи, – отрезала ведьма. Она остановилась, прислушиваясь уже не к голосам, а к чему-то другому. Потом резко схватила Краду за руку и потянула в сторону, с тропы, в колючую чащу ольшаника. – Бежим. Не по дороге. Не останавливайся!

Они побежали, спотыкаясь о корни, изворачиваясь от веток, хлещущих по лицам. Сзади игра разгорелась с новой силой. Теперь нечисть не просто пугала – она передразнивала. Их собственные голоса, искажённые до неузнаваемости, летели за ними:

– Ри-и-та! – визжало с одной стороны.

– Кра-а-да! Мамочку ищешь? – гудело с другой.

От этого последнего Краду чуть не вывернуло наизнанку. Она споткнулась, упала на колени в ледяную жижу ручья. Рита, не останавливаясь, выдрала её оттуда.

Они вывалились на небольшую открытую поляну, в центре которой, освещённый бледным светом начинающего всходить месяца, стоял пень. Огромный, дубовый, будто спиленный век назад.

– Рита, – Крада в изнеможении осела на землю. – Мы к этому пню уже третий раз выходим. Я его помню.

Ведьма обернулась, её лицо в темноте было бледным пятном. Она осмотрела поляну, поваленную берёзу с обломанными сучьями, похожими на костяные пальцы.

– Шиш поганый, – беззлобно выругалась она. – Да, были. Час назад.

Они сменили направление, стараясь идти по памяти о положении звёзд. Но звёзды словно прятались за рваные клочья облаков, которые не плыли, а просто висели. Через полчаса Крада снова увидела тот самый пень. И поваленную берёзу. И на земле – свежий, их собственный, след.

– Опять, – прошептала она, и в голосе её зазвучала усталая безнадёга.

– Он водит нас по кругу, – кивнула Рита. – Леший, как он есть! Старого я по осени извела, а это кто у нас тут нарисовался?

Из кустов раздалось поросячье хрюканье, и в тот же момент стремительная тень внезапно с тёмной высоты спикировала вниз. Кусты затрепыхались, и из них выкатился, кубарем, мохнатый, бесформенный клубок, больше похожий на спутанный комок корней и мха, чем на живое существо. Следом, подгоняя острым клювом визжащий ком, появился кречет.

– От ты ж… – всплеснула руками Рита. – Лешачонок! Молоденький совсем, кто ж ты такой будешь? Лес-то по родству передается… Значит…

Клубок на земле дёрнулся, застонал. Из него что-то начало вытягиваться – не вставать, а именно расправляться, как разворачивается смятый, сырой лист бумаги. Комок мха и сучьев вытянулся, выровнялся, обрёл подобие фигуры.

Перед ними стоял лешачонок.

Невысокий, тощий до тщедушности. Не человек, но уже и не просто лесная нежить – что-то промежуточное, неустойчивое. Его кожа была бледной, нездоровой, как шляпка поганки, просвечивающей в сумерках. Всё тело казалось скроенным из корявых прутьев и обтянутым этой странной древесно-кожей. А лицо… Оно было не живым ликом, а маской из старой, потрескавшейся берёсты, с двумя узкими прорезями вместо глаз. И в этих прорезях, в самой их глубине, тлели два крошечных, зелёных огонька. В них горела чистая, незамутнённая, детская обида.

Он тряхнул головой, с него посыпались сухие иголки и мох, и зашипел. Звук был похож на то, как ветер гуляет в пустом дупле, вырывая оттуда последние клочья паутины.

– Значит… значит, ведьма, ты дядьку моего извела, – выдохнуло лесное чудище. – Весь лес трещал тогда… Ая в дупле сидел, дрожал. А теперь… – он кивнул в сторону Волега, который, не сводя с него глаз, чистил клювом перо на крыле, – … ещё и своего сынка пернатого натравила. Думал, заиграю просто, попугаю до усрачки… а раз так – не проси пощады! В трясину заведу! В самую гнилую, в самую глухую, где кости не находят…

Он скомкался снова, не в клубок, а в нечто низкое, стелющееся, и побег прочь, в сторону чащи, растворяясь в ней с тихим шорохом, словно ящерица под корягой.

Крада рванулась в погоню, но Ритина рука, твёрдая и холодная, сжала её запястье.

– Стой. Не надо. Сопливый ещё, пусть живёт…

– Да он же нас заведёт на верную гибель! – вырвалось у Крады.

Взгляд ведьмы стал очень-очень хитрым. Не просто умным, а старым, как сам лес, знающим все его обходные тропки и ловушки. Она медленно, преувеличенно выразительно подмигнула Краде одним глазом: «Говорю же – сопливый, глупенький…».

И тут же, переключившись, заломила руки и громко, на всю округу, простонала:

– Ох, только не в трясину! Мокошь всемогущая, только не к этому проклятому Неболтай-камню!

Её голос, полный наигранного ужаса, раскатился по спящему лесу и, казалось, повис в воздухе, ожидая ответа.

И ответ не заставил себя ждать.

Лес снова зашевелился, но теперь тропинки не замыкались в порочный круг. Они стали расходиться веером, уводя всё дальше от знакомых ориентиров. Звуки – плач, смех, звон бубенцов – теперь не пугали, а словно подгоняли, указывали направление: «Сюда, сюда, глупые люди! Здесь ваш конец!».

Рита шла, преувеличенно спотыкаясь, громко вздыхая и шепча: «Ой, куда ж мы идём, ой, пропадём», а сама ей подмигивала: «Вот уж не ждали, что проводник такой хороший подвернётся». Крада, поняв игру, старалась изобразить на лице отчаяние. Она даже ущипнула себя за руку, чтобы глаза наполнились слезами.

Чаща становилась реже, воздух – тяжелее и кислее. Под ногами вместо хрустящих веток начал шуршать оттаявший из-под снега мох, а потом и вовсе раздалось сосущее, противное хлюпанье. Наконец лес расступился в последний раз, и они вышли на край. Не на полянку, а на гнилой, зыбкий берег. Перед ними лежало болото Гусёк. Огромное, молчаливое, укрытое предрассветным туманом, который стлался над стоячей водой, как саван. Кое-где из топи торчали кривые, голые ветви утопших деревьев – чёрные костяные пальцы, вцепившиеся в серое небо. Пахло спёртой водой, железом и тленом.

И посреди этого мёртвого царства, на небольшом островке, темнел Он. Неболтай-камень. Огромный, грузный, будто не упавший с неба, а проступивший из самой глубины болота. Он был тёмно-серым, почти чёрным, испещрённым трещинами и лишайниками цвета запёкшейся крови. Древний, немой, поглотивший в себя столько тайн, что от него веяло не силой, а невыразимой, каменной усталостью.

И на нём кто-то сидел. В белой рубашке до колен, светлых штанах заправленных в высокие сапоги из нежного зелёного сафьяна. И в руках у него была… была…

– Лынь! – со всей дури завопила Крада.

Глава 12
Мудр разум, короток язык

Крику, сорвавшемуся с губ Крады, мог бы позавидовать любой соловей-разбойник. Это был не просто возглас, а выплеск всего – долгого страха, усталости от пути, лешачьей мороки, леденящего ужаса топи. И внезапного, ослепительного, невозможного узнавания. Его белая рубаха была безупречна, сафьяновые сапоги – словно из модной лавки. Даже здесь, в самой гнилой топи, он выглядел так, будто только что вышел из светлицы какого-нибудь княжьего терема.

– Лы-ы-ынь!

Мусикей, казавшийся неотъемлемой частью древнего валуна, как лишайник или трещина, ожил одним движением, медленно, с ленивой грацией кошки, повернул голову.

Рита замерла, её глаза стали холодными, как льдинки. Она чувствовала исходящую от него мощь, завёрнутую в шелк и насмешку. Волег стремительно бросился между мусикеем и Крадой наперерез.

Но девушку уже ничто не могло удержать. Она, забыв про всё и всех, неслась к Лыню. Радость сменилась на гнев, клокотавший всю зиму и вырвавшийся внезапно наружу.

– Ты! Шальной обозвал, хвостом махнул и был таков! Бросил нас с Волегом в том лесу! Из-за тебя я в Бухтелках застряли, с Мороком едва сладили!

Уже в шаге от него готова была вцепиться в белоснежную ткань. Но остановилась, потому что Лынь улыбнулся.

– Тише, тише… Убьёшь молнией из глаз, шальная, или в объятиях задушишь.

Голос его звучал ровно, будто не было ни долгих месяцев разлуки, ни обид, ни тревог. Он чуть склонил голову, и в этом движении читалась та самая насмешливая учтивость, от которой у Крады всегда сжималось сердце – то ли от злости, то ли от того, чего она никогда не решалась назвать.

– Ты… – девушка отступила на полшага, спрятала за спину руки, которыми готова была обвить шею самой любимой головы Смрага-змея. – Как ты здесь?

Он кинул насмешливый взгляд на её запястье.

– А… Ну, конечно… Наручь, она так и не снимается. А чуть раньше не мог?

Оцепеневшая до сего момента Рита наконец-то пришла в себя, шагнула вперёд. Её голос прозвучал холодно, как внезапный зимний ветер:

– И кто это, Крада?

Волег, занявший место Лыня на Неболтай-камне, презрительно отвернулся.

– Это Лынь, Рита. Старый друг. Мой и… мамин.

– Скорее в таком порядке: мамин и твой, – поправил Лынь.

– Ну пускай, – согласилась Крада. – Ты что маму потерял где-то, что нас с Волегом в лесу бросил. Это Рита, матушка Волега. Она немного… как бы…

Волег на камне резко повернул голову. Его жёлтый глаз, неумолимый и острый, впился в Лыня.

– Ведьма, – закончила за Краду Рита. Она ещё раз с ног до головы осмотрела Лыня, демонстративно задержала взгляд на тонкой свирели в его изящной руке. Кивнула. – Дудку не просто так сюда принёс?

– Да он с ней не расстаётся, – объяснила Крада. – Это же Лынь, Рита, мусика – его душа. Только такая… Ты не обижайся, – кивнула она Лыню, – но от твоей мусики у меня всё внутри переворачивается, лучше ты не играй при мне.

– Наоборот, – как-то хищно нацелилась взглядом на руки мусикея Рита. – Ты, дружок, не так-то прост, и дудка твоя…

– Это свирель, – поправил Лынь, склонив голову чуть набок, улыбаясь так, будто они с Ритой уже были заодно.

– Свиристелка твоя, – не сдавалась Рита, – она же и из камня душу может вынуть, так?

– Догадливая, – кивнула обаятельная голова Смраг-змея. – И очень симпатичная. – Лынь сделал полушаг вперёд, и тень от него на мгновение упала на Риту, холодная и тяжёлая. – А из ведьмы могу вытащить старую боль. Хочешь попробовать?

– Ой, ой, – испугалась Крада. – Риту-то, змей-любак, не трогай. Она не вдова совсем… Наверное… Хватит с тебя несчастной Ярки.

– А Ярка-то… Она откуда? – Рита не поняла.

– Так… В общем, этот змей… Он Смраг, его вторая голова и есть тот самый Ярынь, по которому Ярка убивается, – пояснила Крада. Ну, так себе пояснила, не очень, но место тут на болоте совершенно не подходило для пространных бесед. – В общем, мы к Неболтай камню пришли, чтобы вопросы ему задать. Про Гусь камень и Харю, которая к Море прицепилась… Ой, я тебе потом расскажу, если прощения попросишь за то, что… За всё, в общем.

– Крада, стоп, – Рита сделала ещё один шаг вперёд. – Разберёмся потом. Ты пока помолчи, от трескотни не только у меня, но даже у Неболтая наверняка голова разболелась. А ты, змей-мусикей, сможешь сыграть так, чтобы камень раскрылся?

– А для чего же я здесь? – Лынь снова улыбнулся и на этот раз так обаятельно, что Волег не выдержал, сорвался с места с явным намерением на лету сбить с ног наглеца и хорошенько потрепать когтями и клювом его безукоризненные одежды.

Рита быстро подняла руку:

– И ты, Волег, стоп! Все разборки и объяснения потом. Ты готов играть?

Лынь кивнул, недовольный кречет приземлился на плечо Крады. Она зажмурилась, борясь с невыносимым желанием заткнуть уши.

Первые ноты мелодии, которая совсем не напоминала то, что Крада слышала тогда, в их встречу у Нетечи-реки, поползли по просыпающемуся после долгой зимы болоту. Медленно, тягуче, как смола, сочащаяся из вековой сосны – вздохи трясины, вобравшей в себя кровь, пот и слёзы.

Мусика стелилась по земле, обвивала подножие Неболтай-камня, просачивалась в его трещины. Крада, не выдержав, приоткрыла один глаз и увидела, что камень… дрогнул. Будто по древней глыбе пробежала рябь. Лишайники на его поверхности засветились тусклым, фосфоресцирующим светом.

Тело Лыня теряло чёткость, растворяясь в звуке. Он был уже не молодцем в белой рубахе, а сгустком тоскующей энергии, проводником между миром живых и миром каменной памяти.

И тогда Неболтай ответил.

Он не заговорил, нет, но из его трещин, из-под лишайников, повалил густой, серый туман. В нём заклубились образы, сперва смутные, как тени на воде, потом всё чётче. Рита ахнула, отступив на шаг, её каменное спокойствие дало трещину.

Лынь играл, и его музыка была теперь нитью, на которую камень нанизывал бусины чьих-то судеб. С каждого образа, с каждой всплывшей судьбы на него липла чужая тоска, как паутина. Он играл всё отчаяннее, как утопающий, который барахтается в водовороте не своих воспоминаний. Силуэт Лыня мерцал, сквозь него уже проступали контуры чего-то иного – то ли змеиной чешуи, то ли корней древнего дерева. Казалось, сам он вот-вот растает в этом потоке чужой памяти.

Туман клубился, образуя всё новые и новые картины. Их становилось много… слишком много. Лица – плачущие, смеющиеся, старые и молодые. Леса, которые росли и сгорали. Реки, что меняли русло. Руки, тянущиеся к небу, и мечи, падающие в грязь. Каждая трещина на камне источала чужую жизнь, чужую боль, чужую надежду. Они заполняли всё пространство вокруг, смешивались, свивались, превращались в жуткое, непонятное наслоение монстров из света и тени. Воздух гудел от шепота тысяч голосов, сливающихся в один оглушительный, бессмысленный гул.

– Останови его! – закричала Рита, прикрывая уши ладонями. Её глаза были полны не страха, а ярости. – Он нас всех в эту трясину памяти затянет! Он не может выбрать одно!

Но Лынь, казалось, уже не слышал её. Его свирель выла, завывала, плакала, подчиняясь воле камня. Волег сорвался с плеча Крады и, описав круг, с криком налетел на мусикея, пытаясь клюнуть его в руку, прервать игру. Но что-то невидимое отшвырнуло птицу, и он с глухим стуком упал в мох.

Крада стояла, оглушённая вихрем образов. Сердце колотилось где-то в горле. Сквозь этот хаос она пыталась уловить что-то знакомое – силуэт гуся, форму камня. Но ничего. Только поток.

Камень был слишком стар, слишком полон. Он вываливал перед ними ВСЁ, что видел за тысячелетия. Как ребёнок, вытряхивающий на пол корзину с игрушками. Ему нужен был точный вопрос. Не крик в пустоту, а копьё, брошенное в самую цель.

Она сделала шаг вперёд, сквозь холодную пелену тумана, встала так близко к камню, что почти касалась его мшистого бока. И закричала, вкладывая в крик всю свою волю, на которую была способна.

– Ищи другие камни, играй про Гусь-камень…

Всё замерло на мгновение, звук свирели Лыня дрогнул и оборвался на высокой, вопросительной ноте.

Он понял. Не разумом – душой, что стала сейчас звуком, тетивой меж мирами. Он смолк, сделал короткий, глубокий вдох, как ныряльщик перед погружением в ледяную бездну. И прикоснулся к свирели вновь.

На этот раз музыка родилась не из воздуха, а из самой земли. Первые ноты были низкими, гулкими, как удар сердца горы. Поток образов замедлился, будто упираясь в невидимую стену. Лица стали таять, леса рассыпаться пеплом. Туман сгустился в одну точку перед Крадой, прямо у трещины, похожей на старый шрам. И там, в глубине, что-то проступило.

Краде почудилось, будто земля под её ступнями натянулась, как кожа на барабане. Болотная вода в лужах заходила мелкой, частой дрожью, совпадая с ритмом. В мелодии возник резкий, сухой, как щелчок, звук ломающейся кости. А за ним – лавина, память породы, слоистая и древняя, как сам мир.

И эта память стала подниматься.

Звук рос, ширился, превращался в глухой, всепоглощающий гул. Гул исполинской каменной гряды, что некогда касалась неба. В музыке Лыня были стук молотов глубин, кующих хребет земли, и свист ледников, стачивающих каменные бока, и тихий звон кристаллов, растущих в темноте веками. Это была тоска Неболтай-камня по цельности, по тому времени, когда он не валялся одиноким старым булыжником на равнине, а высился частью великой, молчаливой силы. Частью горы, имени которой никто не помнил, может, потому что некому тогда было давать ей имя.

Потом – первая трещина.

В мелодии возник резкий, сухой, как щелчок, звук ломающейся кости мира, который тут же рассыпался на тысячи осколков. Высокие, визгливые нотки – это откалывались острые скалы. Глухие, обвальные аккорды – рушились склоны. Музыка больше не пела, она плакала каменными слезами. В ней слышалось падение, распад, невыносимая тяжесть разделения.

Среди этого грохочущего хаоса родился один‑единственный голос. Он пробился сквозь грохот обвала – тонкий, чистый, полный такой щемящей тоски, что у Крады перехватило дыхание. Это была песня осколка. Одинокая, потерянная, блуждающая мелодия, которая то взмывала вверх, пытаясь вспомнить высоту, то падала вниз, в немое отчаяние. Она звала, искала в хаосе другие, родные по звучанию, обломки – грубый бас соседа‑валуна, звенящий дискант гальки. Но находила лишь эхо и тишину.

Музыка Лыня вобрала в себя эту тоску и выплеснула её наружу. Она показала боль и память камня о том, что он – часть, оторванная от целого.

Это была не карта и не надпись. Всего лишь тень от несуществующего здесь солнца. Она падала от воображаемой скалы и ложилась на воображаемую воду. И в очертаниях этой тени, удлинённой и заострённой, угадывался… клюв. Клюв огромной птицы. Вода под тенью стояла неподвижной, тёмной гладью, но Крада внезапно поняла, что течёт она не так, как все реки. Она стремилась вспять, в самую глубь земли. Тень держалась несколько вздохов, а потом дрогнула и распалась, словно её стёрла невидимая рука. Туман рванулся обратно в трещины камня, с глухим всхлипом, будто мир втянул в себя воздух. Свет в лишайниках погас.

Тишину, наступившую после, нарушало только тяжёлое, прерывистое дыхание Лыня. Он опустил свирель, и его рука дрожала. Лицо было бледным, осунувшимся, будто он только что вынес на своих плечах груз всех тех показанных судеб.

– Это не камень… Но что? – прошептала Рита, первая нарушив молчание.

– Нетеча, – выдохнули разом Лынь и Крада.

Девушка опустилась на зыбкую болотную почву.

– Только я не знаю… Не видела никогда, как она делает такой поворот. Надо искать место, где тень от скалы на рассвете падает, как клюв гусиный. И где вода бежит… не туда.

– Я знаю, – сказал мусикей. – Ну, конечно же, я знаю, где это место.

– Возвращаемся на Заставу? – словно сама себе пробормотала Крада. Она понимала, что рано или поздно придётся это сделать, и даже скучала по дому и по Лизуну, но укоризненные тени жителей селитьбы, надежды которых она не оправдала, всякий раз вставали перед ней словно наяву.

– Это далеко от Заставы, – произнес Лынь. – Но для меня не имеет такого уж большого значения.

Крада посмотрела на него.

– Спасибо. Я… я думала, ты не справишься.

Мусикей слабо улыбнулся, вытирая со лба капли пота, больше похожие на росу.

– Почти и не справился, шальная. Ты задала вопрос в последний момент. Он… он и правда похож на ребёнка. Дал ему волю – заиграется, затопит всех.

Волег, оправившийся от падения, подлетел и сел на камень, теперь уже обычный, немой и холодный валун. Он посмотрел на Лыня своим жёлтым глазом, и во взгляде этом было уже не столько презрение, сколько тяжёлое, неохотное признание.

– Ох ты ж, – вдруг всплеснула руками Крада. – Мы ж про Харю-то…

Она повернулась к Рите, но взгляд ведьмы, острый и пристальный, был целиком направлен на Лыня. Она разглядывала его с ног до головы, с холодной, почти хозяйской оценивающей внимательностью, с которой осматривают новую лошадь или незнакомый, но многообещающий инструмент.

Лынь, всё ещё бледный, почувствовал этот взгляд. Он медленно выпрямился, привычной легкой улыбкой пытаясь вернуть ускользающую небрежность.

Рита проигнорировала его улыбку. Она сделала шаг вперёд, скрестив руки на груди.

– Мне кажется, я знаю, как эту проблему с Харей решить, – произнесла она медленно, растягивая слова. В её тоне было нечто, заставившее Краду насторожиться, а Волега на камне с тревогой повернуть голову.

– Сколько, говоришь, у тебя голов?

В воздухе повисла короткая, ошарашенная пауза. Даже болотный ветерок, казалось, притих. Крада заморгала, пытаясь сообразить, куда клонит ведьма.

– Рита… – начала она неуверенно. – Ты о чём? Три у него головы, как и положено. Лынь, Ярынь и дикий зверь Злынь.

– Так и я о том же, – кивнула Рита. – Если на одну из голов маску нацепить, то две другие пересилят, или нет? Двое против одного, не так ли?

Крада задохнулась, будто Рита бросила ей в лицо пригоршню снега. Идея была до того чудовищной и в то же время до неприличия логичной, что на миг в разуме воцарилась пустота. Потом мысли рванули лавиной.

Одна голова против двух. Логика ведьмы была железной. Харе Отетя, чтобы завладеть кем-то, нужно было подавить волю, погасить желания. Но как подавить того, у кого воля – троица? Если маска нацепится на Лыня, её мелодичную тоску попробуют перекричать яростный рёв Злыня и голодный шёпот Ярыня. Если на Ярыня – Лынь заиграет, а Злынь разорвёт изнутри. Наложить апатию на саму ярость… Да это всё равно что пытаться задушить пламя одеялом из пепла.

– Ох, Крада, Крада, – Лынь смотрел не на Риту, а на неё. – Ты опять пытаешься какие-то мелкие человеческие проблемы решить с помощью древнего стража ворот у Нетечи? Ты ещё мне бантики на хвост нацепи…

Он пытался вложить в голос как можно больше потустороннего ужаса и значимости, но тон его предательски дрогнул. Ну не мог Смраг отказать дочери Тархи. И про бантики, кажется, он не просто так брякнул. Что-то было в его голосе… Знакомое с предметом.

– Не человеческие, – упрямо ответила Крада. – Моровка не человек. Она – снежная дева. И если мы не снимем с неё Харю Отетя, она не сможет уйти за своими сёстрами и погибнет на жарком солнце.

Лынь только обречённо покачал головой.

– Значит, возвращаемся в ягушку, – с облегчением сказала Крада. – Снимаем Харю, отпускаем Мору… куда она там уходит переждать тепло до следующего морока? А потом – к Гусь-камню, маму искать, Волегу человеческий облик возвращать. Вот славно же всё?

Она с надеждой осмотрела присутствующих.

– Если кое-кто меня опять на пути не бросит.

– И если Харю сманить получится, и если дядька твой Архаэт про Гусь-камень не пошутил, и если…

– Рита, хватит! – Краде сейчас совсем не хотелось думать о грустном. – Давай смотреть в будущее без этих твоих…

– Ну, готовы? – спросил Лынь, уже мерцающий тёмными сгустками, нереально переливающийся накатывающим превращением. – Рита, ты бы отошла подальше, а то ненароком зашибу…

– Я лично готова, – сказала Крада, зажмурившись.

Уж чего она совсем не хотела больше никогда видеть, так это превращения Смрага. Одного раза хватило, зрелище не для тех, у кого человеческий дух.