Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Крада не поняла, хозяйка одобряла или осуждала. Голос у Людвы был непонятный, слишком уставший. Конечно, потягай ведра с утра до вечера.

– Я тоже хочу, – заявил Варька. – Только меня одного не примут, а вот если с тобой…

Он умоляюще посмотрел на Краду.

– Дома сиди, – отрезала Людва. – Ночь на дворе, куда тебе ко взрослым парням и девкам? Мал еще.

Крада развела руками, глядя на Варьку: мол, ничего сделать не могу. Завернула кусок подсохшего пирога в чистую тряпочку и вздохнула. Ни слова не сказала, но Людва каким-то непостижимым женским чутьём всё поняла:

– Надеть нечего?

Вся одежда Крады насквозь провонялась тяжелым болотным духом, застоявшейся водой, тошнотворной слизью. А другого у нее не было: в чем сбежала из княжеских хором, то и донашивала.

Людва вытерла руки о фартук и, не говоря ни слова, направилась к большому, почерневшему от времени сундуку у дальней стены. Крышка с тихим скрипом открыла тайник, пахнущий сушеной мятой и старым полотном.

– На, – хозяйка достала оттуда свёрток и протянула Краде. Это был сарафан. Не праздничный, но крепкий, из домотканого льна цвета спелой ржи, с вышитой по подолу скромной каймой – простыми красными крестиками. – Может, мало немного будет, я в девичество тонкой, как тростинка, была. Прикинь, подойдёт ли?

Сарафан казался просторным, а самое главное – чистым.

– Спасибо, – глаза Крады загорелись.

– Тут много чего из моего дозамужества, – Людва уловила блеск в глазах девушки. – Потом переберём, может, ещё что подойдёт. Думала, если дочь будет, ей оставлю. Но не судьба…

Она кивнула на Варьку, не сводившего завистливых глаз с Крады, собирающейся на грядущее приключение.

Когда Крада пошла с сарафаном в горницу за занавеску, в оконце раздался резкий, требовательный стук, будто кто-то колотил сухой веткой по слюде.

Все вздрогнули. Людва резко обернулась, Варька съёжился. Крада же, выглянув из-за занавески, вздохнула с облегчением. На ледяном карнизе, пригнувшись к самому стеклу, сидел Волег. Его золотистые глаза смотрели прямо в горницу с птичьим, не терпящим возражений вниманием.

– Ну вот, явился, – проворчала она, подходя к окну. – Где шлялся? Сытый?

Струя ледяного воздуха ворвалась в избу.

– И не вздумай подсматривать, – шепнула Крада влетевшему кречету. – А то как потом в глаза-то смотреть друг другу будем, когда ты человеком станешь?

Птица будто не поняла, но, встретив её твёрдый взгляд, нехотя перепорхнула на матицу под потолком, и только тогда Крада скрылась за занавеской. Послышалось быстрое шуршание ткани – она сбрасывала пропахшую болотом княжескую юбку. Через мгновение вышла уже в чистом, пахнущем сундуком и мятой платье, поправила на себе складки. Сарафан сидел чуть свободно, но вполне прилично.

– Всё, можно смотреть, – объявила. Кречет обернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на неё своим круглым, невыразительным взглядом. – Как я вам?

– Красавица, – довольно кивнула Людва, а Варька недоверчиво фыркнул.

Крада подозревала, что он не считает ее красавицей ни в сарафане, ни без него. Волег же уставился на нее желтыми глазами с неожиданной тоской.

Девушка накинула платок, запахнула поплотнее епанечку, взяла узелок.

– Ну, всё, я пошла.

Глава 7
Высоко поднял, да снизу не подпер

В избе было тесно и жарко: печь натопили так, что окна запотели, а на полатях уже лежали шарфы, рукавицы, чьи-то полушубки, сваленные в одну кучу.

Сама Тася не веселилась, но и не гнала никого. Сидела у стола, крутила в пальцах щепку, иногда поглядывала на дверь – будто надеялась, что вот сейчас появится тот, кого она долго ждала. Наверное, этого так и не случилось, зато вошла Крада – стряхнула снег с плеч, огляделась и кивнула.

– Проходи, – сказала Тася. – Места немного, но тесно не будет.

– Тесно – не пусто, – отозвался кто-то с лавки.

Лесь сидел у стены, спиной к печи. Увидев Краду, он чуть заметно напрягся, потом тут же расслабился, будто нарочно.

– А глянь-ка, – протянул он. – И ведь правда пришла. Я думал, твоя птица тебя в гости одну не пускает.

– А я думала, ты только при свете дня храбр, – спокойно ответила Крада, снимая рукавицы.

Кто-то прыснул. Лесь усмехнулся, но взгляд у него стал цепкий. Крада села на край лавки, на колени к ней сразу запрыгнул полосатый кот с такой наглой рожей, что она тут же стала подозревать в нем котоборотня: ну не может у животины быть настолько язвительно-снисходительного прищура. Но на всякий случай гнать не стала, поглаживая, следила за Лесем, только что закончившим рассказывать байку про банника, который требовал в жертву не блины, а… мыло.

– И что, отдал? – фыркнула Тася, разливая по кружкам взвар с дымком.

– А как же, – с деланной серьезностью ответил Лесь. – Приходи ко мне в баню, сама увидишь, как он блестит…

А сам на Краду зыркнул: а ну она отреагирует?

– Ага, – покачала головой Тася. – К тебе? В баню? Сказки будешь рассказывать?

Все засмеялись. Крада улыбнулась уголком губ. Лесь тут же поймал этот взгляд.

– А ты, пришелица, веришь в домовых? Или у вас… откуда ты? Говоришь, свои духи водятся?

Вопрос был брошен с вызовом, но без злобы. Скорее с любопытством, замаскированным под привычную грубоватость.

– Духи везде одни, – спокойно ответила Крада. – Только имена разные. У меня домник постирушками всякими занимался. Лизун. Сноровистый, но слабенький. Жара в печку подкинет, пол помоет, а вот воды натаскать или дрова порубить – это моё занятие было.

– А род твой… – начал кто-то, да осекся. Понятно, что в самый Морок человек, у которого в семье всё в порядке, не будет по чужим углам смертельный холод пережидать.

Лесь перестал улыбаться. Он смотрел на Краду так, будто пытался разглядеть контуры той другой, далёкой жизни, из которой она явилась.

– Сейчас сирота я, – сказала, как отрезала. – Считайте, что во всем мире только я да кречет.

– Да ладно вам, чего пытаете? – как всегда, вступилась Тася.

И Лесь наклонился вперёд, упёрся локтями в колени:

– Ну что, – сказал он громче, – играть будем или языки чесать? Кто первый в «Ткань»? А то сидим, как пни на коровьем кладбище.

Со стола быстро смахнули крошки и кружки. Принесли старую, вытертую до блеска льняную скатерть и высыпали на неё из лоскутного мешочка «богатство» для игры. Предметы, выложенные в круг, были немыми свидетелями обыденной жизни: стёртый напёрсток, пуговица-«жук», колечко из медной проволоки, гвоздь, закрутка из бересты.

«Ткань» была местной игрой долгой ночи. Правила просты и коварны: все садятся в круг. Ведущий начинает историю – любую. Следующий должен её продолжить, но обязательно вплести в повествование новый предмет, который он вытаскивает из кучи и показывает всем – колечко, ножик, платок. История обрастала деталями, путалась, и нужно было не только запомнить всю цепочку предметов, но и сделать рассказ хоть сколько-нибудь связным. Проигрывал тот, кто терял нить или не мог придумать, как всунуть в сказку свой гребень или ржавый гвоздь.

Начала Тася. Её история была про девушку, которая пошла в лес по серебряные ягоды. Следом шёл рыжий и конопатый Сван, он показал всем закрутку из бересты и вплёл в сюжет хитрую ловушку на лешего. История покатилась дальше, обрастая ключами, разбитыми горшками, птичьими перьями. Воздух в избе сгустился, стал вязким от вымысла.

Когда очередь дошла до Крады, перед ней лежало запылённое веретёнце, маленькое, под детские ладошки. Предыдущий рассказчик, девчонка лет пятнадцати, загнала героиню в болото, к кикиморе.

Крада взяла веретёнце. Оно было холодным и неровным.

– И поняла тогда Малаша, – её голос прозвучал тихо, но чётко, заставив всех притихнуть, – что кикимора не злая. Она просто забыла, как выглядит солнце. И стала она сучить нить… не из пеньки, а из тумана. Для памяти, чтобы вспомнить дорогу домой. Но нить эта была хрупкой и рвалась от любого шороха.

Она покрутила веретёнце в пальцах. И странное дело – в жаркой избе на миг показалось, что от него и вправду тянется тончайшая, едва видимая струйка холода, оседая на тёплой скатерти призрачным инистым кругом. Кот на коленях насторожил уши, зашипел почти беззвучно и спрыгнул, отряхивая лапы, будто ступил в лужу.

Лесь, чья очередь была следующей, смотрел не на предмет, который ему передали – замусоленную деревянную ложку, – а на Краду. Его насмешливость куда-то испарилась.

– Память у ваших кикимор… – буркнул он. – Или ты не про кикимору?

– Ты думаешь, я про себя? – прищурилась Крада.

Лесь пожал плечами.

– Кто дорогу теряет, тот потом всё время ищет, к кому бы прибиться.

В избе даже печь как будто перестала потрескивать.

– Чего ты её всё время цепляешь? – проворчала Тася.

– Злой Лесь стал, – сказала девка с косой через плечо. – Не раньше, а вот с того года.

– Ага, – добавил другой. – Как будто всё время ждёшь, что тебе поперёк встанут.

Лесь хмыкнул, но не ответил.

– А ещё, – вдруг сказала Крада, не повышая голоса, – ты всегда первым лезешь туда, где и так тесно.

Кто-то усмехнулся, кто-то отвёл взгляд.

– Это ты сейчас что сказала? – спросил Лесь.

– То, что хотела, – пожала она плечами.

Он собирался огрызнуться, но осекся и вместо этого фыркнул:

– Гляди-ка, как хотела. И давно?

– С тех пор, как ты снегом кидаться начал, – отрезала она.

Кто-то расхохотался, напряжение спало. Лесь обратился к ложке в своей руке:

– А потом пришёл дядька с этой самой ложкой, да и съел всё болото вместе с кикиморой. Конец. Всё, Дрон, твоя очередь, выворачивайся.

Кто-то хлопнул в ладони, будто разрывая на клочья остатки сказки. История развалилась сразу, как только её объявили законченной: предметы лежали на столе, но уже никому не хотелось их трогать. В избе стало слишком жарко для слов. Воздух гудел от смеха, от перебранок, от чужих локтей и коленей. Скованность исчезла, ужас и усталость уходящего дня канули в дымке новых событий. И сейчас время было развлекаться.

– Хватит языками молоть, – сказала девка у печи, сползая с лавки. – Встанем, а то задницы примерзнут.

– Да она у тебя и так крепкая, что ледяная, – отозвались из угла.

Лавки заскрипели, кто-то наступил кому-то на ногу, кто-то ругнулся, но без злости. Народ поднялся, сбился в кучу – тесную, живую, шумную.

– В «цепь» давайте, – предложил кто-то. – Самое то, чтоб согреться.

Встали плечом к плечу, сцепили руки. Ладони были тёплые, чужие, влажные от взвара и смеха. Крада оказалась в середине, почувствовала, как слева чья-то ладонь сжала сильнее, чем нужно, а справа – дрогнула.

Против неё вышел Лесь. Он скинул полушубок, остался в грубой, залатанной на локтях рубахе. Мышцы на его предплечьях бугрились при свете лучины. Он окинул цепь взглядом, задержался на Краде на долю лишнего мгновения – и, будто нарочно, шагнул вперёд именно в её сторону. Запахло тёплым потом, дымом и чем-то острым, молодым – азартом и вызовом.

– Не удержишь, – сказал Лесь негромко, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк.

– Не беги, – ответила она так же тихо, чувствуя, как ладони соседей по цепи сжимаются чуть сильнее. Все замерли в предвкушении.

Он рванулся. Она устояла – не силой, а упрямством. Его ладонь соскользнула, он качнулся, потянул её за собой, и они оба рухнули на лавку, под общий гомон.

– Ох ты… – выдохнул он, слишком близко.

– Вставай, – сказала она. – Ты тяжёлый. Чего опять улёгся?

Он усмехнулся, но поднялся. И вдруг, сам не зная зачем, бросил:

– Ты всегда такая?

– Какая? – спросила она.

– Не знаю, – честно сказал он. – Поперёк.

И в этот момент дверь рвануло. Она вывернулась внутрь с оглушительным треском рвущейся древесины и льда. В проёме, осыпаясь снежной пылью, возник сгусток ярости и боли, словно само исчадие бури. В глазах, этих янтарных, слишком человеческих глазах, бушевала такая мука и такая ревность, что кровь стыла в жилах.

Волег ринулся низко, сбивая со скамейки глиняную посуду. Прямо на Леся.

Тася вскрикнула. Дрон отпрыгнул, опрокинув лавку. Лесь, застигнутый врасплох, вскинул руки. Когти впились в поднятую для защиты руку, с хрустом разрывая ткань рубахи и кожу под ней. Мощные крылья хлестнули его по лицу, слепя и оглушая. Это не было нападение хищника на добычу, а яростная, бессильная трёпка, полная отчаяния того, кто может выразить себя только когтями и клювом.

– Да что же это! – заорал кто-то.

– Отгоните!

Но никто не решался подойти к вихрю из перьев, боли и ярости.

Лесь закрылся руками, отшатнулся, упал на колено.

– Убери его! – крикнули опять.

Крада, побледнев, вскочила.

– Волег! – её голос, обычно такой сдержанный, прозвучал как хлопок бича. – Хватит!

Имя, вырвавшееся наружу, заставило птицу вздрогнуть. Она замерла, всё ещё вцепившись в руку Леся, и повернула голову. Взгляд её, полный человеческой муки, встретился со взглядом Крады. В нём был и укор, и мольба, и бесконечная усталость. Затем когти разжались. Волег, полоснув клювом по щеке Леся, отскочил на матицу под потолком, уселся, не сводя горящих глаз с парня.

Крада стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Будто тонкая, ледяная игла вонзилась меж лопаток. Лесь медленно выпрямился, глядя то на кречета, то на Краду. На щеке сочилась кровью алая полоска, но в глазах был не страх, а медленное, холодное озарение. Он понял всё. Не детали, но суть.

– Так-так… – выдохнул, прижимая ладонь к разодранной коже. – Он… – Лесь замолчал.

Девушка подошла, отстранила его окровавленную руку.

– Да, – сказала она спокойно. – Он.

И в этом «он» было больше, чем объяснение.

Крада порвала подол дарённого сарафана, чтобы перевязать рану. Вытерла кровь на щеке, заставила скинуть рубаху. Лесь не сопротивлялся. Он смотрел, как её пальцы, уверенные и быстрые, касаются его кожи. Позволил ей затянуть узел, но не отпустил её руку сразу. В избе все молчали, смотрели то на кречета, то на этих двоих.

Волег всё ещё сидел под потолком, огромный, тёмный, сжимающий мир в когтях.

– Ну что ты, – сказала Крада негромко. – Не враг он нам.

Кречет не ответил. Только отвернулся – и это было хуже любого крика.

– Волег не всегда… – обратилась она к остальным, но запнулась.

– Ведет себя как сторожевой пес? – договорил Лесь. Он вдруг усмехнулся одними уголками губ. – Ты придержи его, а то если вторая рубаха у меня найдется, то лица запасного нет.

Он тронул кончиками пальцев уже переставшую кровить царапину.

Кто-то нервно засмеялся. Напряжение чуть спало, но не исчезло. Оно повисло в воздухе, как дым после выстрела.

Тася первая опомнилась. Она резко встряхнула головой, будто сбрасывая с себя морок, и хлопнула в ладоши – громко, по-хозяйски.

– Ну чего уставились? Игра кончилась. Всем по местам. Дрон, подними лавку. Ты, – она ткнула пальцем в младшего парнишку, – снеси-ка нам ещё дров. А то в избе, гляжу, не только играть, но и дышать скоро нечем будет.

Засуетились. Загремели упавшие кружки, заскрипела приподнятая лавка. Но краем глаза все поглядывали то на Краду, то на Леся, то в тень под потолком.

Крада помогла перевязать Лесю руку – он молча кивнул, избегая её взгляда, – собрала свою котомку и вышла, не прощаясь. Слова тут были лишними.

– Не иди за мной, – в сердцах кинула через плечо крылатой большой тени, скользящей по насту. – Я до завтра на тебя злая.

Изба Людвы встретила спящей темнотой и тяжёлым дыханием печи. Крада, скинув валенки, на ощупь пробралась к своему углу за занавеской. Сарафан теперь отдавал дымом и чужим потом. Она сбросила его, залезла под грубое шерстяное одеяло и уткнулась лицом в подушку, набитую сеном. Усталость накрыла её тяжёлой, тёплой волной. Мысли расплылись, превратившись в обрывки образов: золотистые глаза кречета, полные муки… кровь на щеке Леся… насмешливый взгляд Таси… веретёнце, холодное в пальцах…

Она уже проваливалась в глубокую чёрную яму сна, когда сквозь дремоту почувствовала движение. Кто-то осторожно, крадучись, забирался к ней на полати. Одеяло приподнялось, впустив струю холодного воздуха.

Крада инстинктивно дёрнулась, рука сама потянулась к кинжалу, всегда лежавшему под подушкой.

– Т-т-т-т… – послышалось рядом тихое. – Я эт-т-то.

В темноте, в двух вершках от её лица, блеснули два огромных, полных ужаса глаза. Варька.

– Ты чего? – шикнула Крада. – Я же и пришибить могла в темноте да с неожиды.

– Стр-р-р-рашно, – проклацал зубами Варька, залезая на печь. – В оккккно х-х-х-о-о-дит-т-т – смот-т-т-р-р-рит-т-т.

– Да кто же? – она дала мальчишке легкий подзатыльник, исключительно в целях лекарских, чтобы привести в чувство.

– Мо-о-о-ровки, – выдохнул он. – Я мамке не говорил, пусть о хорошем думает, но это они по прошлой зиме батю свели из дома и загуляли, а теперь за мной ходят.

– Что за моровки? – Крада пока мягко пыталась спихнуть мальчишку с полатей. Ей и одной тут спать было тесно.

– Перед морозом приходят из полыньи, девки снежные, – деловито объяснил Варька. – Я с тобой посплю, – он нырнул под одеяло и тут же принялся накручивать его на себя.

– Чего со мной? – лягнулась Крада. – К мамке иди.

– Так если ей скажу, она напужается.

– А я нет? – Крада пихнула Варьку так сильно, что он вылетел на пол, взвыл тихонько, но тут же осёкся.

Потёр ушибленный бок, показал девице кулак и полез обратно.

– Ты чужая, – как ни в чём не бывало объяснил, удобно располагаясь. – Тебе-то что?

– Вот тебе и здрасьте, – обиделась девица. – Раз чужая, так меня и пугать, значит, до потери живота можно?

– Знаешь, – серьёзно сказал Варька. – Мне кажется, не очень-то тебя напугаешь.

– Это тебе кажется, – вздохнула Крада. – Меня напугать ничего не стоит.

– И вон какой кречет у тебя есть!

– Волег-то? – Крада фыркнула. – Здоров он зайцев пугать.

– А говорят, на Леся кинулся, – сообщил Варька. – Вчера, когда вы поругались у места, где Зыра нашли…

Шиш перекочевой, да ведь не было там никого, откуда разговоры пошли? И это еще никто не знает о случившемся только что у Таси.

– А толку-то? – вздохнула Крада. – Ладно, оставайся, но если будешь одеяло к себе тягать, вылетишь у меня как миленький.

Варька боднул ее плечо в темноте, что должно было означать согласие, и затих. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже. Холодные ноги отогрелись, и он перестал походить на дрожащего зайчонка, превратившись просто в тёплый, тяжёлый комок у неё под боком.

Крада лежала, глядя в потолочную тьму. Шорохи за окном стихли. Девки снежные, ветер ли…

Моровки… Крада о таких не слышала, в реке никого, кроме навок, никогда не наблюдала. Завтра она посмотрит, что там за полынья у них.

Мысли, липкие и усталые, цеплялись за обрывки дня: золотистый взгляд, полный муки, – алая царапина на скуле, – холодное веретёнце в пальцах. Они вертелись, как те снежинки за окном, не складываясь в картину. Только в тяжёлый, беспокойный ком в груди.

Варька всхлипнул во сне и прижался лбом к её плечу. Его дыхание было тёплым и ровным. Это маленькое, доверчивое тепло стало последней каплей. Напряжение, державшее её всю ночь, лопнуло. Сознание сползло в тёмную, бездонную яму, унося с собой и страх, и стыд, и вопросы. Сон накрыл её, как снежный сугроб – внезапно, тяжело и беззвучно.

Глава 8
Беда не дуда, станешь дуть – слезы идут

Крада вышла из избы Людвы ещё затемно, когда небо на востоке занималось чуть светлее сажи. Хотелось, чтобы потише, чтобы никого на пути к реке не встретить.

Дорога, протоптанная за зиму, утопала в синих сугробах. Снег слепил даже в этом полумраке, отдавая холодным, мёртвым сиянием. Варька сказал, что полынья должна быть недалеко от ледянки, где ребятня, развлекаясь, весь снег вокруг истоптала.

Вот и ледянка – гладкий скат, уходящий с обрыва почти к самой реке. Около действительно утоптано, но никакой полыньи. Лёд лежал сплошным сизым щитом, даже ветра не было, чтобы позёмкой сдуть снег и обнажить обман.

Крада присела на корточки у самой кромки, где лёд встречался с сугробами. Провела рукавицей по поверхности, сгребла рыхлую снежную пыль. Под ней – твёрдая, пузырчатая гладь. Мёртвая. Крада вглядывалась в неё до рези в глазах, пока перед зрачками не поплыли противные, выжигающие слепые пятна. Она моргнула, отвела взгляд, снова посмотрела – и опять ничего. Лёд был нем, будто под ним ни глубины, ни течения.

Раздался резкий, тревожный звук – не крик, а сухое, предупреждающее щёлканье клюва. Знакомый сигнал. Крада отшатнулась от воды и обернулась. Чуть поодаль, на утоптанном снегу, стояла женщина. Не старая – но высохшая, словно из неё давно ушла вся влага, и осталась одна жила да кость. Огромный пуховый платок был наброшен так, что казался больше её самой, будто чужой, не по мерке. Лицо – тёмное, складчатое, с острыми скулами. Смотрела тётка на Краду прямо, как-то неодобрительно, но ничего не говорила. Только губы шептали что-то беззвучно, не плохое, опасности Крада от нее не чувствовала. Присмотревшись, поняла, что это та самая, вчерашняя, которая приносила требы у колодца. Только платок другой, вот сразу и не узнала.

Кречет поднялся выше, пошёл кругом – сначала широким, потом всё уже, парил над тёткой, словно сторожил или высматривал, как бы лучше кинуться камнем вниз.

– Прибери своего… крылатого, – тётка тоже заметила кречета.

– Он не кинется, если я не скажу, – ответила Крада, стараясь не думать о вчерашней выходке Волега.

В межмеженке чувствовалась какая-то сила. Опять же – не злая и не добрая. Какая-то.

Волег продолжал кружить, чуть наклоняясь на каждом витке, словно примеряясь: если что, то сразу…

– Вы со Славии идете, – сказала тетка. – В Чертолье или в Приграничье ваш дом?

– В сторону Крылатого, – кивнула Крада.

– Так там…

– Да знаю… Упырий князь всю деревню заломал. Нам чуть дальше.

– Упырий князь? – хмыкнула тётка. – Про такого не слышала. Но говорят, беда там случилась – деревня выгорела, большой пожар был.

– Пусть будет так, – кивнула Крада. Пожар так пожар.

– Тебя звать-то как?

– А то вся округа не знает еще, – покачала головой девушка. – Крада я. А вот он, – она кивнула на кречета, все еще описывающего тревожные круги над головой незнакомки, – Волег.

– Я Велимира, местная межмеженка, – представилась та. – А ты и имя-то ему людское дала?

– Не я, – махнула рукой Крада. – Я бы уж расстаралась да что-нибудь погромче придумала. Крикун. Или Гром-Коготь.

Она вдруг широко улыбнулась.

– Эй, Волег, как тебе? Хочешь быть Гром-Когтем?

Кречет возмущенно крикнул. Ему явно не понравилось.

– И чего ты, Крада, по зимнику в реке шукаешь? – спросила Велимира. – Не рыбу же.

– А что такое межмеженка? – в свою очередь поинтересовалась Крада. Людва вчера объяснила, но хотелось бы из первых рук…

– А то и есть, что держу межу между теми, кто ушел, и теми, кто остался.

– Ага, – кивнула Крада уже с уважением. – Следишь, чтобы покойные близких на тот берег Нетечи не свели?

– Это в Чертолье у вас делит явь и навь река Нетеча, – ревниво скривилась Велимира. – А у нас межа.

Волег, описав последний, особенно тесный круг, тяжело вернулся на руку Крады. Он сел, не сводя с Велимиры немигающего жёлтого глаза, но перья на загривке наконец легли.

– Мощный, – сказала Велимира, заметив, как Крада качнулась под весом птицы.

– Своя ноша, – отрезала девушка. – Поди свои сундуки: чем тяжелее, тем сердцу милее.

Велимира улыбнулась:

– Складно говоришь.

– Батюшкины присказки, – вздохнула Крада. – Он мне их столько оставил, на всю жизнь хватит.

– Батюшка непростой был, – прищурилась Велимира. – Я кровь твою чувствую. Сильная, густая, хоть и не здешняя. Мне непонятная.

– Ведун он был при Капи, – призналась Крада. Ну чего ей скрывать? Пока Морок по земле ходит, никто из деревни не выйдет и в нее не зайдет. Даже если князь по ее следам и послал кого, до ухода Морока они где-нибудь пересидят. А пресветлейшего Наслава она батюшкой даже в самом страшном сне называть бы не стала. – Умер батюшка несколько лет назад, – быстро добавила она, чтобы эта проницательная Велимира не принялась допытываться дальше. – Я у Людвы с Варькой остановилась, знаешь же их?

Та кивнула.

– Варуну я каждую неделю заговором от пропавшего отца открепляю.

– Кажется, не очень-то помогает, – хмыкнула Крада.

– Что?

– Боится он, – сказала девушка. – Моровок каких-то боится. Говорит, девки снежные, из-подо льда по ночам вылазят и вокруг избы ходят. Вот я и… шукаю.

Велимира на глазах стала бледной, словно тот самый снег, что блестел вокруг них.

– Да как же так!

– Упустила? – хмыкнула Крада. – Вот то-то же…

– А ты умная такая? – вскинулась Велимира. – Может, знаешь, как отвадить?

– А вдруг вместе что-то и надумаем, – примирительно ответила Крада. – Если тем, что тебе ведомо, поделишься. Я с навками знакома только, про моровок в наших краях не слышали.

Велимира думала недолго, свела брови в грозную линию, да тут же распустила:

– Ладно, – махнула рукой. – Ну не здесь же такие разговоры разговаривать?

Межмеженка покосилась на невидимую подо льдом темную воду.

– Пойдем-ка ко мне. И замерзла небось.

Развернулась и зашагала, не оглядываясь, будто знала – за ней пойдут. Снег глухо скрипел под её валенками.

Волег крикнул что-то то ли протестующе, то ли предупреждающе, но Крада, обернувшись, быстро произнесла:

– Послушаем только, хуже не станет, – потом поспешила за Велимирой. – Не любит он, когда я в чужие дела вмешиваюсь. Считает, что нам и своих хлопот достаточно.

– А у вас их много? – не оборачиваясь, бросила Велимира.

– Хватит, – коротко ответила Крада, догоняя её. – Но они свои, с ними непонятно, как быть, но деваться некуда. А тут… чужая тёмная вода. Незнакомая, но можно и стороной обойти.

Они шли вдоль реки по краю деревни, словно Велимира вела по незримой границе. Избёнка внезапно выскочила из сугроба: густо укутанная снегом, с крыши свисали длинные острые сосульки, похожие на частокол.

Волег, летевший следом, резко взмыл вверх, описал беспокойный круг над крышей и с недовольным клекотом опустился на конёк, не желая углубляться в дом. Уселся настороженный, как часовой на башне.

– Не любит ходить по гостям твой страж, – заметила Велимира, подходя к низкой массивной двери.

– Он вообще мало чего любит, – с непонятной грустью ответила Крада, останавливаясь перед порогом. Воздух здесь был тише и гуще, даже морозный ветерок, казалось, обтекал это место стороной. Крада скользнула взглядом по стенам – ни одного лишнего отверстия, только крохотное, глубоко утопленное в бревне оконце, затянутое мутным бычьим пузырём.

Велимира толкнула дверь, и на Краду пахнуло не просто теплом печи – густой сложной волной запахов. Сначала ударила терпкая горечь полыни и чабреца, потом – сладковатый дым тлеющих кореньев, а под ним, в самом основании, тяжёлый тёплый дух старой сухой древесины и землистого подпола.

– Ну, входи, – сказала Велимира, скрываясь в проёме. – Стоять будешь?

Крада переступила порог и зажмурилась. От тепла, от запахов, от памяти. Это было как в детстве, когда она забегала с улицы в избу, и отец стоял за столом в своем огромном рабочем фартуке, засучив рукава, перетирал травы в старой глиняной ступке. В избах, наполненных сухими травами, она всегда чувствовала что-то родное.

Велимира сбросила платок, стряхнула с него снежинки, которые кружились и таяли, не долетая до пола в жарко натопленной избе, села за стол, жестом указала Краде на лавку.

– От чая откажешься? – догадалась она.

Крада кивнула:

– Ты не простая деревенская баба, а неведомая мне межмеженка. Твоя сила в травах, и даже если ты ничего плохого мне не желаешь, не знаю, как это ведовство на мне скажется.

– Я поняла, – с уважением кивнула Велимира, бросила на Краду еще более пронзительный взгляд. Будто читала ее, как свиток, открывая с трудом и постепенно, и все больше удивляясь.

– Давай к делу. И с самого начала, – сказала девушка, скидывая епанечку, грубо выделанную из жесткой шкуры, но очень теплую, подаренную ей еще по ранней осени берендеями. Дядя Бер в утеплении толк знал. – От кого ты мальцу свою межу ставишь?

– От Варфа, Варькиного отца, – сказала Велимира.

– Он утонул? – догадалась Крада. Добавила. – Варька про отца ничего не говорит. Я спросила один раз, он насупился, как сыч, сидит, пузыри из носа пускает. А Людва на него зыркает: мол, вернется батя.

– Видимо, мать запретила болтать, – вздохнула межмеженка. – Пропал его отец, плохо пропал. А Варька хоть и малой, а чувствует.

– Да что чувствует-то?

– Стыд. История эта… Нехорошая. В Бухтелках все знают, что Варф с Людвой сошёлся не по любви. Прибился он солдатиком, когда война со Славией закончилась. Шёл к себе домой, да так и не дошёл. У Людвы изба крепкая, родители сгинули, она сиротой осталась, а ему кров над головой нужен был. Ну, сошлись, жили нормально. Варьку вон народили, казалось, всё стерпелось, слюбилось. А год назад поползли слухи по деревне, что Варф он к той… к Зоре, начал похаживать. Что в конце деревни, у омута, жила. Красивая да гордая, ни за кого замуж не шла. А он, видно, нашёл к ней ключ. Или она к нему.

Велимира помолчала, повела плечом, словно платок всё ещё лежал на них тяжёлым комом, хотя она давно его сняла.

– Но свечку не держала, – сказала она наконец, не глядя на Краду. – Если по-честному, так и знать мне было неоткуда. Просто бабы языками чесали, а оно у нас как: раз правду скажут, пять – соврут.

Она вздохнула, потянулась к кружке, отпила, поморщилась.

– Зора… одна жила, это правда. Молоденькая совсем, вон с Тасей Калинич дружила когда-то, правда, разбежались девки, давно их вместе не видели. Не сварливая, не крикливая, из тех, что на глаза не лезут. Такие, знаешь, всегда будто в стороне стоят, и потом вдруг оказывается: про них почти никто ничего и не помнит.

Велимира провела ладонью по столу, медленно, будто стирала с него что-то липкое.

– С весны стали говорить, Варф возле её избы крутится. Не так чтобы каждый день, а всё равно то один увидит, то другой. Сначала думали – по-соседски помогает, одна ведь. А потом поняли – помощь какая-то уж очень… Частая.

Она ненадолго замолчала.

– Зимой Зора исчезла. Просто – была и не стало. Изба закрыта, печь остыла. Сначала решили: ушла. А потом… – Велимира махнула рукой. – Потом уже всякого наговорили.

– Искали? – спросила Крада.

– А как же! Будто сквозь землю провалилась. Нашлись свидетели, что видели, как Варф в ту ночь, когда Зора пропала, на санях вниз по реке ехал. Он отнекивался, ничего не знаю, мол, ездил силки на зайцев проверять. Только люди заметили: на руках и лбу у него царапины свежие, глубокие, будто кто-то со всей силы ногти в лицо запустил. Говорит, ветками посекло, да глубоко-то для веток… И Людва молчала, но ее не пытали сильно, люди у нас добрые, зачем бедной брошенке душу бередить?

Крада не перебивала, только чуть подалась вперёд, неосознанно сжимая рукавицы на коленях. В ушах слабо зазвенело – признак приближающейся чужой боли.

– А что потом и с Варфом случилось, никто не знает, – вздохнула Велимира, медленно опуская взгляд. – Кто-то видел, что опять ехал вниз по реке на санях. Эти сани нашли на берегу реки. А на суку… полушубок его висел. Сухой. Будто снял и повесил перед тем, как…