Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

– Вот же шиш дырявый, – Крада надеялась, что Ярка не успела точно пересчитать всё добро в сундуках. Хотя, конечно, надежда была призрачной: Ярка бы да не успела? – Возьми себе из сундуков, что понравится, – она кивнула на упряжь. – Только что-то одно… И еще…

Она прошипела уже вслед метнувшейся к саням недевочке:

– Звать-то мне тебя как-то нужно, так?

Та обернулась с недоумением, затем вдруг в глазах зажглось понимание. И… Радость?

– Если будешь… Морой? Как тебе?

– Да норм, – кивнула та и снова устремилась к сундукам.

Вот же они все… На добро-то падкие, что люди, что нелюди…

Глава 3
Долгая дума – лишняя скорбь

Крада устроилась в горнице вместе с Яркой, всё равно пошептаться им нужно было немедленно, иначе подругу просто бы разорвало. Это оказалась уже знакомая светлица: уютная, с большой кроватью, венчающейся резной спинкой и ярким покрывалом из веселых лоскутов. Словно никуда Крада отсюда и не выходила: на окне чуть покачивались прозрачные занавески из тонкого невесомого полотна, из маленькой вазочки трогательно выглядывал букетик полевых цветов, высохший с осени, но не опавший.

Девушки хихикали и толкались, устраиваясь удобнее, но не зло, а совсем наоборот – с соскучившимся обожанием.

– Ну, я тебя ждала пару дней, – жарко прошептала Ярка, когда они наконец-то удобно устроились – одна к другой. – Если честно, сначала Ярынюшка со мной был, с ним по заботам ходила, у него торговля в лавках с камнями драгоценными, так что не скучала. Вся в делах…

– Он со своими камнями, а ты-то как делами занималась? – подтрунивала Крада.

– Да ты что! А следить, чтобы какая девка городищенская глаз на него не положила⁈ – искренне удивилась Ярка. – Он мне камешек подарил, – прошептала она с гордостью, – смотри.

На тонком изящном пальчике блеснул перстенёк с красным камешком. Горел, как глаз третьей ипостаси Смрага – свирепого чудо-зверя.

– Красивый, – признала Крада. – Страсть, какой горячий.

– Ну, а потом исчез Ярынюшка, как и не был. В комнате его вещей не осталось, Лукьяна сказывала, рассчитался вперёд, чтобы я могла в его комнате жить и харчеваться до весны. В общем, ушёл, подлец, но содержание оставил…

Слова прозвучали горько. Ну и как Краде признаться, что драгоценный боярин Ярынюшка – одна из голов Смрага-змея? С одной из голов, какое счастье построишь-то? Крада и то была удивлена, что злобный Ярынь о Ярке позаботился. Не шибко он влюблённую в него девушку жаловал, насколько она помнила.

– Я бы на твоём месте, – вздохнула Крада, – не очень бы Ярынюшку-то ждала.

– Ты ж знаешь его, – упрямо стояла на своём Ярка. – Неужто не вернётся? Другой обещался? Так сказал бы тогда, у него дух-то прямой.

– Прямее некуда, – Крада погладила Ярку по чёрным волосам. – Он кровь людскую пьёт, Ярка, а тебя волнует только, не обещался ли он другой.

– А кто не пьёт? – рассудительно вздохнула Ярка. – Ты с купцами или бояринами дело имела, знаешь, как богатства достаются? На крови да на страданиях. Да ладно, я точно знаю, вернется. А тогда я поскучала несколько дней, собралась, да по твоим следам и пошла. Ты ж сказала, в какую сторону, ну я и отправилась. Думала, смерть моя пришла, когда на дерево с глазами, что кроваво плачут, вышла. Руки из земли от тех слёз выросли, да как стали меня хватать за ноги. Я завизжала, Рита и появилась. Типа, либо назад воротись, либо сгибнешь тут, руками рублеными захватанная.

– И ты выбрала сгибнуть, – вздохнула Крада, зная ослиную упёртость Ярки.

– С чего это? – удивилась та. – Я ей сказала: пока тебя или Ярыня не найду, буду тут визжать так, что глаза её Страж-дерева полопаются. Ну и…

Девушки захихикали.

– Ну а ты-то? – спохватилась Ярка. – Всё ли рассказала, что случилось-то?

Крада кивнула:

– Всё, что нужно было, поведала, а если и утаила, так, значит, и не нужно…

– А в тереме этого светлейшего Наслава, там женихов подходящих, ты видела?

– Ярка! – Крада толкнула её кулаком в мягкий бок. – Ты ж по Ярыню миг назад страдала?

– Хорошо. – Ярка закрыла рот ладошкой. – Молчу.

Но молчала она недолго.

– А кречет-то, значит, – задумчиво протянула тут же, – кречет твой в окно к нам тогда бился, предупредить тебя хотел? Неужели он теперь вот так, навсегда…

Крада подумала, что Ярка никогда Волега в человечьем облике и не видела.

– Нет, – сказала она твёрдо. – Ничего навсегда не бывает, пока жив. Да и потом не обязательно. Я придумаю… А ты спи давай, завтра Рита по хозяйству всех погонит с раннего утра, я её знаю.

– Я тоже теперь знаю, – улыбнулась Ярка, неожиданно громко и широко зевнув.

Раннее утро ещё не проснулось – только перевернулось на другой бок. Крада поднялась без звука, как поднимаются те, кто заранее знает: если сейчас заскрипит половица – всё пропало.

Не заскрипела.

Ярка спала, уткнувшись лбом в край полатей, смоляная блестящая прядь прилипла к белоснежной шее, длиннющие ресницы пушисто подрагивали. Крада поправила на ней весёлое лоскутное одеяло, улыбнулась, любуясь бедовой подругой. Как хорошо, что Ярка совсем не изменилась!

Девушка прокралась на цыпочках по большой горнице: там спал Варька, свернувшись клубком у печи, по-мальчишески раскинув руки, будто и во сне готов был сорваться, бежать, лететь. Крада прислушалась. Варькино сонное сопение, потрескивание старой ягушки: все её обитатели добирали самые сладкие сны перед рассветом. Ни кречета, ни Риты не было слышно, очевидно, ведьма выполнила обещание и смогла отвлечь Волега от его неустанного бдения. Натянула новую шубейку, перехватила пояс, сунула ноги в дарёные сапожки и выскользнула за дверь.

Мороз встретил её сразу, без прелюдий, – хлестнул по щекам, вцепился в ресницы. Снег под ногами был синий, хрупкий, утренний. Где-то за баней потрескивал пруд, перешёптываясь сам с собой трескучей наледью.

Сани стояли там же, где она оставила их вечером, под елями. Тёмные, будто вырубленные из ночи, с узорными полозьями, от которых тянуло ледяным холодком – живым, бодрящим. Тройка ждала молча. Кони – не кони, а что-то между зверем, духом и ветром: гривы серебряные, дыхание паром, глаза светятся ровным, спокойным светом. Рита вчера чем-то их накормила, неизвестным. Рассыпала по ладоням искрящийся порошок – не то иней, не то дроблёный лунный свет. При луне он наливался голубым сиянием, превращался в крохотные зёрна, похожие на замёрзшие слёзы. Это «зерно» не насыщало плоть, но подпитывало дух: кони пили лунный холод как воду, и гривы их начинали переливаться серебром ярче.

– Тихо, – шепнула Крада, сама не зная, кому именно: себе или прекрасным коням.

Она забралась в сани, поправила меховую накидку на лавке. В голове крутились мысли – неспокойные, как рваный край тучи на горизонте. Мысли обо всём сразу, ещё сонные, ленивые, неповоротливые.

Кони тронулись сами по себе, без окрика. Сани скользнули по снегу, будто по льду, и вскоре избушка Риты растаяла в темноте. Впереди расстилалась дорога – узкая, извилистая, прорубленная сквозь дремучий лес. Он принял их неохотно, но без злобы. Деревья стояли стеной, их ветви переплетались над головой, образуя свод, сквозь который пробивался лишь редкий свет луны.

Дорога сначала шла ровно, легко: деревья расступались, небо светлело, вдалеке занимался бледный рассвет. Крада даже позволила себе выдохнуть, закуталась глубже, поймала ритм: полозья, дыхание коней, собственное сердце, да далёкий вой волков – глухой, протяжный плач по кому‑то ушедшему.

Туман подполз не сразу. Сначала просто исчезло небо. Потом – даль. Мир сократился до дороги, саней и узкой полосы между деревьями.

И вдруг воздух напрягся, как будто кто-то взял мир за края и чуть-чуть потянул в разные стороны. Материя не выдержала – треснула, зашипел снег под полозьями, и вдруг прямо перед упряжкой из тумана протянулась когтистая то ли толстая ветка, то ли очень худая лапа. Крада от неожиданности взвизгнула, покатилась под лавку, выхватывая на ходу двумя руками заветные кинжалы из-за голенища.

Их было двое. Существа на тонких, ломаных ходулях из голого чёрного дерева, а там, где должны быть туловища, висели лишь обрывки прозрачной, как ледяная шкура, плоти, сквозь неё просвечивали звёзды, но не небесные, а какие-то чужие, мёртвые. Лиц у них не было – только пустые провалы, из которых свисали длинные, до земли, пряди инея, будто волосы. Лапы – мохнатые верёвки из сплетённых жил, заканчивались кривыми когтями.

Они тянули эти скрюченные ладони к упряжи. Кони взвились, заржали – звук резанул, как ножом. Один встал на дыбы, второй рванул в сторону, третий споткнулся, и сани перекосило. Шиш поганый…

Крада, цепляясь за борт, перекатилась на колени и метнула в ближайшее существо кинжал. Лезвие, способное резать плоть, просвистело сквозь обрывки прозрачной шкуры, не задев ничего существенного, и с глухим стуком воткнулось в борт саней позади. Тварь даже не дрогнула.

– Пошли прочь! – крикнула она, и голос её сорвался на скрип от бессильной ярости.

Ответом был визг. Не звук – ощущение, будто кто-то скребёт по внутренней стороне черепа. Краду отбросило к спинке сиденья. Из тумана вынырнула третья тварь – она шла прямо сквозь борт саней. Дерево не ломалось, оно зарастало мгновенным синим инеем и рассыпалось трухой. Удар пришёлся в пустоту, где только что была Крада – она успела откатиться. Вторая тварь вцепилась когтями-верёвками в гриву ближайшего коня. Животное не заржало – оно замолкло. Свет в его глазах погас, серебристая шерсть посерела и обвисла. Конь рухнул на снег.

Крада, закрываясь рукавом, успела выпрыгнуть из саней, они тут же треснули, лёд на полозьях вспыхнул синим.

Снег взметнулся фонтаном, из вихря выскользнула маленькая фигурка – тонкая, белёсая, с волосами, как иней на ветках. Моровка. Глаза горят, рот приоткрыт – не от страха, от восторга.

– Мора, – заорала Крада. – Да твою ж…

– Я только посмотреть! – звонко выкрикнула недевочка, взвихривая небольшой снежной бурей пространство вокруг себя.

– Прячься, дурёха!

Ударило ледяной волной. Твари взвыли, одну отшвырнуло, другая покрылась коркой льда прямо в прыжке и рухнула, разлетевшись осколками. Ледяные лапы-верёвки потянулись к моровке со всех сторон. Мора отскакивала, оставляя на снегу ледяные цветы, но пространства для манёвра не было. Одна из верёвок обвила её тонкую лодыжку. Мора взвизгнула – но не от боли, а от ярости. Лёд на её коже почернел.

Крада, забыв про страх, действовала на инстинкте. Она рванулась вперёд и рубанула оставшимся у неё кинжалом по ледяной верёвке, связывающей Мору. Сталь, заговорённая когда-то на противление нежити, с хрустом перебила сплетение. Тварь взвыла тем самым скрежещущим воем. Мора высвободилась.

– Ближе ко мне! – прохрипела Крада, отступая к тому, что осталось от саней.

Мора, с расширенными от возбуждения глазами, шмыгнула за её спину.

Они прижались к обломкам борта – так твари не могли напасть со всех сторон. Крада держала кинжал наготове, Мора – палку, которую тут же заменила на обломок саней (прочнее, да и длина больше).

Две твари бросились спереди, одна попыталась обойти сзади. Крада встретила первую ударом в грудь – кинжал прорезал плоть, но рана тут же затянулась. Вторая тварь зацепила её за рукав, потянула. Мора, не раздумывая врезала обломком по лапе – существо взвизгнуло, отпустило хватку.

Третья тварь подкралась сзади. Крада услышала хруст снега, развернулась, но не успела – когти уже тянулись к шее. Мора бросилась вперёд, толкнула её в бок. Обе упали в снег. Тварь промахнулась, но тут же развернулась для нового броска.

– Вставай! – Крада схватила Мору за руку, рывком подняла. – Не лежать!

Одна тварь завыла – её лапа повисла плетью после удара кинжалом. Другая отступила, когда Мора всадила обломок ей в бок. Третья, самая крупная, замерла, будто оценивая шансы.

– Тикать нужно, – сообщила Мора, с трудом дыша. – Пока эти сквожники твоих драгоценных коней пожрут. Погодь-ка!

Она что-то швырнула в сторону от саней – маленький, поблёскивающий предмет. Медное кольцо Крады. Оно упало на снег и закатилось под корни старой ели.

Две твари разом дрогнули. Их внимание, эта ужасная, всасывающая пустота, оторвалась от Крады и устремилась к кольцу.

– Бежим! – взвизгнула моровка. – Они оближут, поймут, что их надули, и вернутся!

Они рванули в чащу. Крада впереди, Мора следом. Твари не бросились вдогонку, за спиной царила тишина – страшная, всепоглощающая тишина. Оглянувшись, Крада увидела, что они и в самом деле, потеряв интерес к кольцу, вцепились в сани. Не зубами – всем телом. Драгоценная кибитка хрустнула, как сухая кость. Полозья вспыхнули и погасли. Один конь заржал и рассыпался снегом. Второй рванулся – и туман сомкнулся.

Последний удар был глухим. Потом – тишина.

Туман рассеялся так же внезапно, как пришёл. Остались обломки, вмёрзшие в снег, следы, ведущие в никуда, и холод – настоящий, человеческий, пробирающий до костей.

Крада медленно огляделась. Сани – в щепки. Они уже теряли чёткость очертаний, будто тая не от тепла, а от забвения. Прекрасные кони-духи обратились в иней. От подарка ледяного бога оставалась лишь призрачная тень.

– Шиш поганый, – выругалась Крада. – Кто это был, и куда они подевались?

– Так Сквожники же, – удивилась нелюдь. – Пустые духи, ни мяса, ни сала, дыра вместо желудка. Жрут всё, что движется, а оно в иное проваливается. Сейчас нажрались, как только твои драгоценные кони их животы просквозят, опять голодные будут.

– Да в конях-то – какое мясо? Ледяные духи…

– Они слишком быстрые, – авторитетно заявила моровка. – Вот и попались. Сквожники на очень быстрое кидаются. Нас, к примеру, сейчас они и не заметят, даже если и побежим.

Крада смотрела туда, где минуту назад были сани. Теперь там лежала лишь груда тёмного, бесформенного дерева, стремительно покрывающегося рыхлым инеем. От волшебного дара не осталось и следа, будто его никогда и не было.

– Значит, пешком, – без выражения сказала она, больше утверждая, чем спрашивая.

Мора, всё ещё возбуждённая, дёрнула подбородком.

– Пешком. Интереснее же. Больше всего увидишь.

«Интереснее», – мысленно повторила Крада, чувствуя, как холод, наконец-то добравшись до костей, заставляет её мелко дрожать. Она вернулась к останкам роскошной еще полчаса назад тройки, подобрала с земли свой первый кинжал. Рукоять была ледяной.

– Пойдём, – сказала она, сунув оба клинка за голенища. – Пока не стемнело. И пока новые «сквожники» не учуяли: тут есть ещё что пожевать.

Она шагнула вперёд, в сторону, где, как ей помнилось, должна была петлять дорога. Мора, не спрашивая больше ни о чём, засеменила следом, её босые синие ступни почти не оставляли отпечатков на снегу.

– Крылатое где-то было совсем рядом, – сказала Крада. – Не думаю, что там хоть головёшки от деревни остались, но ты, может, сбегаешь, посмотришь?

Моровка кивнула, крутанулась снежным вихрем и исчезла.

Дрожь наконец начала отпускать, оставив после себя тяжёлую, свинцовую усталость. Крада сняла варежку и провела рукой по лицу. Кожа была ледяной и влажной – то ли от пота, то ли от испарины ужаса, который она не позволила себе прочувствовать в пылу схватки.

«Сквожники». Пустые духи. Жрут всё, что движется слишком быстро.

Слишком быстро.

Это задевало её за живое. Всё её путешествие – это движение на пределе. Бегство, погоня, попытка успеть. Спасти Варьку, договориться с богом, добраться до Риты, а теперь – до князя. Всё в бешеной спешке. И вот он, результат: подарок могущественного существа превращён в труху за несколько взмахов тех, кого привлекает сама скорость.

Крада с досадой подумала о том, как расстроится Ярка, когда узнает о судьбе волшебной тройки. Весной бы эта роскошь всё равно бы растаяла, но они могли бы еще весело провести время, летая по окрестностям.

– Хорошо хоть сундуки с богатством оставила, – вслух сказала неизвестно кому Крада.

– Хорошо, – отозвалось неизвестно что, которое после того, как Крада, подпрыгнув, выругалась, оказалось вернувшейся моровкой.

– Ну? – Крада еле сдержалась, чтобы не дать снежной деве подзатыльник. – Исчезло Крылатое?

Надежда, что Упырий князь остался среди разрушенной опустевшей деревни, терпеливо поджидая Краду, была слабая. Хоть бы следы найти, направление.

– Не-а, – сказала Мора. – Стоит себе, как пряничек.

– Чего?

– А ты сама посмотри, – предложила моровка. – Только осторожно.

– Да какого там шиша?

– Явно не того. А какого – сама увидишь.

Глава 4
Гроб ходяше, в нем мертвец пояше

Крада не сразу поняла, что уже пришла. Дорога (если это можно было назвать дорогой) кончилась внезапно – густой, вечный сумрак леса разорвался вширь, открыв пространство. Словно кто-то взял и обрезал ножницами ледяную нить тропы. Исчез скрип снега, а с ним и кусачий холод, щипавший щёки. Крада остановилась, и её собственное дыхание показалось ей грубым, неприличным в этой новой, беззвучной пустоте, вздох застрял в горле, сиплый и одинокий. Она обернулась и увидела, что тропа, где только что маячила бледная тень моровки, пуста. Спутница исчезла, будто растворилась на границе этого места. Крада осталась одна.

Внезапный порыв ветра донёс запах. Не гниль и не тлен. Сладкий, тяжкий, как пар от варенья, которое перекипело и начало пригорать ко дну котла. Или… мёда, перебродившего в запечатанной кринке. И под ним – медный, высохшей крови. Но не свежей, а стародавней, въевшейся в саму землю, ставшей частью её дыхания.

Крада посмотрела под ноги и отшатнулась. Снег на тропинке был усеян алыми брызгами. Кровь? Сердце ёкнуло. Но нет, присмотревшись, поняла: тропинка усыпана всего-навсего замёрзшими ягодами рябины, алыми, будто капли крови.

Она наклонилась, сняв рукавичку, осторожно тронула раздавленную бусину. На пальце осталось красное пятно. Крада сглотнула, вытерла руку о подол, но алое пятно не исчезло – лишь растёрлось в тонкий, едва заметный след.

Селитьба раскинулась в небольшой ложбинке. Крада ждала пепелища, выжженного чёрного круга на земле. Но селение лежало перед ней, как открытая шкатулка с чужими драгоценностями, и сверкало нездоровым глянцевым лаком. Она… жила.

Девушка осторожно спустилась вниз, всё больше убеждаясь – ей не померещилось. Там, где ещё недавно царила смерть, теперь раскинулся ухоженный посад. Она замедлила шаг, прислушиваясь. Ни лая собак, ни криков детей, ни перекличек хозяек. Только мерный стук – будто кто‑то неторопливо выбивает ритм на туго натянутой коже. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, пронизывая воздух, как невидимая паутина.

Первого человека она увидела у колодца на околице. Низкорослый мужичок в зипуне мышиного цвета черпал воду. Набрал полное ведро, развернулся, поставил его на сруб. Потом вылил воду, зачерпнул снова. И снова. Он просто переливал воду из колодца в ведро и обратно. Лицо его, загорелое и морщинистое, было совершенно спокойно. В нём не читалось ни скуки, ни усталости, а только сосредоточенность на важной для него, но совершенно ненужной работе.

– Эй! – позвала Крада. Голос прозвучал хрипло, сорвался на полуслове, будто густой воздух не дал ему вырваться.

Мужик не обернулся. Он закончил движение – поднял полное ведро, бережно вылил его обратно в чёрную дыру сруба, – и только потом, с той же плавной неторопливостью, повернул голову. В глазах не было ни вопроса, ни удивления.

– Я ищу кое-кого, – выпалила Крада, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти в глазах хоть искру, тень памяти, боли, чего угодно. – Кто в селитьбе главный?

– Он в тереме, – кивнул мужик. Слова звучали медленно, тягуче. – Иди прямо. Не ошибёшься.

И снова взялся за ворот колодца. Разговор был окончен, мужик дал ответ, больше от него ничего не требовалось. Его мир снова сузился до черпака, ворота и ведра, и в этом мире не было места ни для лишних слов, ни для лишних глаз.

Крада пошла по улице, и с каждым шагом чувство неправильности нарастало. Дома стояли ровно, будто выстроенные по линейке. Брёвна были тёмными, почти чёрными, но не от гари, а от какого‑то глухого, впитанного блеска, как у мокрого речного камня. Окна отражали небо, и Краде чудилось, что за каждым из них кто‑то неподвижно ожидает.

Её рука сама потянулась к рукояти ножа за голенищем, и от этого жеста, от шороха кожи по дереву, ей сразу стало легче. Она – вот, из плоти, с бьющимся сердцем. А это… Это было ненастоящим.

Она видела людей, которые носили вёдра, чинили плетень, везли по хрусткому снегу сани, гружённые дровами. Женщина в белом платке медленно, с бесконечным терпением вытряхивала половик.

Но что‑то было не так.

Она выбивала его о воздух, и пыль из него не летела. Крада попыталась поймать взгляд проходящей мимо старухи – та прошла мимо, не задержавшись.

Все эти лица были спокойными до пустоты, а движения – лишёнными той суетливой энергии, что отличает живых. Они не разговаривали и не смотрели прямо. Скользили взглядом мимо, словно Крады не существовало, или будто она была частью пейзажа: сугробом, деревом, тенью. Лица вроде нормальные, обычные, даже спокойные и почти красивые – и в то же время пустые, сглаженные, как если бы кто-то слишком усердно стирал с них лишние черты.

Краде вдруг показалось, что за поворотом мелькнул знакомый образ Миклая, ратая из Заставы, в той самой, расшитой невестой рубахе, окровавленный кусок которой она несколько месяцев назад нашла на этой, тогда насквозь прожжённой земле. Не смея окликнуть, потревожить эту монотонную взвесь ненастоящей жизни, она бросилась вслед за силуэтом, исчезнувшим за одной из слишком правильных изб.

То, что она приняла за Миклая, остановилось у заснеженной лавки, на которой женщина в белом платке что-то старательно месила в большом корыте. Он положил около неё засохший букетик прошлогодних цветов, обернулся, словно почувствовал умоляющий взгляд Крады.

– Добре, Мик… – слова застряли в горле.

Это была только оболочка Миклая, и дело вовсе не в том, что он её не узнал. Взгляд… Из серых, обычно с ехидным прищуром глаз старого знакомого на Краду уставилась пустота. Она, эта пустота, не задевая, пронеслась по девушке, ничего не отражая, и снова скукожилась в глубине взгляда. Оболочка Миклая кивнула и пошла куда-то дальше чуть косолапой походкой давно сгинувшего в этой земле парня.

Женщина с родимым пятном около глаза продолжала водить ладонями в своём большом корыте. Так Людва мяла тесто, но руки у женщины были чистые, она старательно вымешивала пустоту с выражением спокойного усердия на лице.

– Добро тебе, – сказала Крада негромко.

Та подняла голову. Глаза ясные, светлые и совершенно пустые. Она кивнула.

– Добро, – ответила. И добавила после паузы: – Уже близко.

– Что близко? – Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Женщина не ответила. Она снова уставилась в корыто, и её пальцы возобновили свой мерный, бесцельный танец. Кожа на руках была белой, почти прозрачной, и нити синеватых жил читались сквозь неё.

Крада попятилась, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Не мороз – другой, внутренний, от которого не согреться. Она огляделась: всё вокруг было слишком правильным, слишком ровным. Ни кривого плетня, ни покосившегося забора, ни брошенной на снег тряпицы.

Словно ниоткуда, обходя корыто с призрачным тестом, вышла девочка. Лет шести, не больше. Румяная, в синем платьице, с двумя тугими косичками, перевитыми красными ленточками. В руках она бережно несла тряпичную куклу. Кукла была старая, залатанная, с лицом, раскрашенным свекольными пятнами и вышитым рваными нитками, – две точки-глаза и уголок рта.

– Добро тебе, – сказала Крада, присев, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Голос её сам собой стал мягче. – Красивая кукла. Как её зовут?

Девочка остановилась. Подняла на неё глаза. Они были огромными, синими и совершенно пустыми. Как две глубокие лужицы после дождя, в которых отражается безоблачное небо.

– Её зовут кукла, – вежливо сообщила девочка. Голосок был тонким, чистым и безжизненным, звякнул ложкой в пустой чашке.

– А… а как твоё имя?

– Меня зовут девочка, – последовал немедленный, заученный ответ.

Крада проглотила комок в горле.

– А куда ты её несёшь, куклу?

– На место, – она указала пальцем куда-то за спину Крады, в сторону одного из одинаковых домов. – Нужно вернуть её на место. Она должна сидеть на сундуке, лицом ко входу.

– Это твоя кукла? – Крада судорожно цеплялась за обрывки пустого разговора.

Та покачала головой.

– Не знаю. Наверное.

– Но где ты её взяла?

– В другом месте.

– Что⁈

– Там, где она сидит у окна. Пока солнце не коснётся вот его. – Девочка указала пальцем с обкусанным ногтем на резного конька, венчавшего кровлю.

– А что потом? Когда солнце коснётся?

– Я возьму её и отнесу на сундук. А потом выйду покачаться на качелях. Пока не стемнеет.

– А когда стемнеет?

Девочка смотрела на Краду с тихим, неподдельным недоумением. Казалось, её спрашивают, почему трава зелёная.

– Когда стемнеет, будет ночь. Потом наступит день, и кукла вернётся к окну.

И, не дожидаясь новых глупых вопросов, пошла дальше, ленты в косичках качались в такт шагам.

– А где… – запоздало крикнула ей вслед Крада, но та не оглянулась.

Безучастная женщина продолжала вымешивать призрачное тесто, и тоже даже не вздрогнула.

– Терем… Там, где главный… – умоляюще обратилась к ней Крада. – Где?

– Близко, – не глядя, повторила женщина.

Крада пошла дальше. Сердце начало стучать глухо, тяжело. Здесь всё было слишком цельным. Как кость, сросшаяся неправильно: держит, да боль никуда не уходит.

Она свернула с улицы и сама не поняла зачем – просто дверь одной из изб была приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Из проёма тянуло теплом и тем же сладковатым, приторным запахом, что стоял над всей селитьбой. Крада, словно подталкиваемая невидимой рукой, шагнула через порог.

В избе было чисто. Пол выскоблен до светлого дерева, лавки вытерты, на столе расстелен рушник, а поверх него стояла миска с кашей. Каша давно остыла, сверху её стянула тонкая сухая корочка, но выглядела она так, словно её поставили только что. В углу лежала метла, на полке аккуратно расставлены горшки.

– Есть кто? – тихо спросила Крада. Голос вырвался чуть дрожащий, но достаточно уверенный, чтобы заполнить небольшое помещение.

Из-за занавески, отделявшей красный угол, вышла женщина. Средних лет, в простом тёмном сарафане, с убранными под платок волосами. Лицо обычное, даже приятное, без ярких черт, но с лёгкой усталостью в глазах.

– Есть, – ответила она и остановилась.

– Ты здесь живёшь? – спросила Крада.

Женщина кивнула.

– Живу.

– Одна?

Пауза затянулась. Крада уже подумала, что ответа не будет, но женщина всё-таки сказала:

– Нет.

– А где остальные?

Женщина медленно обвела взглядом избу – стол, лавки, кровать, горшки на полке. Её взгляд был удовлетворённым.

– На своих местах.

В избе было две лавки, сундук, настоящая кровать у стены. Подушки аккуратно взбиты, одеяло расправлено, на столе лежала трубка для курения самосада. На лавке валялась мужская косоворотка – грубый холст, вышивка по вороту, рукав вывернут, на плече тёмное влажное пятно. Всё выглядело так, будто хозяин только что вышел.

– А ты что делаешь? – спросила Крада.

– Ставлю еду, – ответила женщина почти механически, но без раздражения.

– Для кого?

– Чтобы стояла.

– Чтобы стояло что? Обед? Ужин?

– Чтобы стояла, – повторила женщина, и в её голосе не было раздражения, только лёгкое недоумение от необходимости объяснять очевидное. – Всё должно быть на своём месте в нужное время. Это… правильно.

Крада почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тот редкий момент, когда она хотела понять, что живо, а что лишь облик жизни, всё смешалось.

– А если я её возьму? Вот эту кашу. Возьму и съем. Или выброшу в снег. Что тогда?

Женщина нахмурилась – впервые на её лице появилась эмоция, не злость, а растерянность.

– Тогда придётся ставить снова, – ответила после паузы, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота усталости.

– И что будет, если не поставить?

Хозяйка задумалась.

– Тогда… – она запнулась, выбирая точное слово. – Тогда будет не так.

– Что «не так»?

Ответа не последовало. Женщина просто смотрела на Краду, спокойно и пусто, девушка отступила к двери.

– Где терем? – спросила она уже на пороге.

Женщина подняла руку и указала в ту же сторону, что и все остальные.

Крада вышла, хлопнув дверью. Она надеялась, что громкий звук разобьёт этот жуткий порядок вдребезги. Но за спиной лишь на мгновение воцарилась абсолютная тишина, а потом послышался мягкий, размеренный шорох – женщина, должно быть, снова поправляла рушник. Ставила всё на свои места.

Терем и в самом деле стоял в сердцевине селитьбы – мимо не пройдёшь. Не огороженный, не защищённый, будто и впрямь не нуждался ни в стенах, ни в заборе. Он не возвышался над домами – вырастал из земли, как старое дерево, пустившее корни глубже всех.

Крада замедлила шаг.

С первого взгляда казался ладным, даже красивым: высокий, стройный, с широким крыльцом и резными столбами. Но чем дольше Крада смотрела, тем яснее понимала – никто не вырезал эти узоры ножом. Они шли по дереву, как идут жилы под кожей или тянутся морщины по лицу старца – не для красы, а потому что так было суждено. Узоры не повторялись, не складывались в знакомые солярные знаки или зверей. Они вырастали из самой плоти древесины, звучали её внутренней песней, вырвавшейся из глубины материи.

Крыша не лежала на срубе, а нависала, как сложенные крылья огромной птицы. Окна были узкие, высокие, вытянутые вверх, и в них медленно, лениво переливалось что-то золотисто-тёплое, густое, как застывший мёд или живица, сочащаяся из вековых сосен.

Под ногами глухо скрипнуло крыльцо. Крада поднялась по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает странное давление – не страх даже, а родство, тянущее кровь к крови.

Запаха гнили здесь не было, но и древесиной, как положено, не пахло. Терем дышал иначе – теплом, телом, глубинной сыростью, как пещера, в которой долго кто-то жил и даже смог уютно обустроиться.

Двери не распахнулись – разошлись, плавно, без скрипа, словно не имели петель вовсе.

Внутри было жарко. Жар шёл не от печи, её Крада не увидела. Он исходил отовсюду: от тёплых, тёмных стен, от пола под ногами, от самого воздуха, который был густым и сладковатым, как в овине после сушки снопов.

Свет лился мягкий, рассеянный, не от огня, а будто сами стены и пол тихо делились изнутри накопленным за долгие годы теплом. Потолок терялся где-то вверху в полумраке, и переплетения балок напоминали гигантские рёбра какого-то древнего, уснувшего зверя. И пол был гладким, тёплым, чуть податливым. Каждый шаг ощущался, как по чему-то живому, принявшему её присутствие.

Он сидел в глубине просторной светлой горницы, высоко, на резном кресле, больше похожем на трон, но не княжеский – слишком простой, слишком древний. Не украшенный, а выращенный из дерева, словно корни сами сплелись под его весом.