Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Он шагнул вперед. Его посох с глухим, твердым стуком, словно вбивая кол, вошел в землю между ним и Крадой.

– Уходи, – сказал он. Голос был тихим, ровным, безжизненным. Но в этой ровности таилась стальная пружина. – Исчезни…

Боговед не повысил тона и вообще даже не смотрел на нее теперь. Он уставился на то место, где только что мелькнула черная тень. Селяне вокруг зашевелились. Они не просто отворачивались – отплевывались через левое плечо, матери шептали детям: «Не смотри!» Крада оказалась в центре невидимого, но плотного круга отчуждения.

Она резко кивнула, крутанулась на пятках, задев локтем какую‑то бабу, та взвизгнула, как от ожога. Крада не оглядывалась. Она шла, почти бежала прочь от погоста.

Глава 17
Добр Мартын, коли есть алтын

Крада бежала так быстро и долго, что остановилась только, когда в боку закололо. Ей так не понравился этот ведун, что единственным желанием было оказаться от него как можно дальше. Она притормозила, уперлась руками в колени, переводя дух.

Воздух рвал горло ледяными осколками, а в ушах стоял приглушённый, назойливый звон – отдышаться не получалось. «Ещё шаг – и рухну», – подумала она, но всё же заставила себя выпрямиться. Быстрая тень птицы накрыла девушку. Кречет, сделав круг над судорожно хватающей воздух ртом Крадой, приземлился на ветку высохшего дерева, растопырившегося, что твой окоченевший труп. Ветка скрипнула под ним и в самом деле как старая кость.

Воздух быстро остывал, пах талой землей, корой и далеким дымом. Откуда-то снизу, из черной подлесной чащи, несло сладковатой прелью гниющих прошлогодних листьев и чем-то едким, полынным. А еще – кисловатым, назойливым жужжанием, преследовавшим Краду даже сквозь ее рваное, тяжёлое дыхание. Казалось, звук въелся в кожу, стал частью ночного шума, и от этого было ещё противнее – словно тысячи невидимых мух ползали по её лицу.

Она наконец опустилась на торчавший из чёрной земли корень всё того же дерева, подняла голову:

– И что ты думаешь, Волег? Про этого проклятого мусикея? Он не только от баб своих ноги при каждом удобном случае делает, а? Всякий раз как жареным запахнет – и нет его.

Кажется, Волег фыркнул, хотя разве птица может фырчать? Тем не менее Крада явно услышала сверху какой-то презрительный звук и, встретившись взглядом с жёлтыми глазами, прочла в них: «А я тебе говорил⁈».

– Ладно, говорил, – согласилась она. – Только нам как с тобой к этому камню, который вовсе и не камень, выйти? Кроме него, навряд ли кто дорогу знает. А даже если и знает, у кого здесь спросишь?

Волег ничего не ответил, только медленно прикрыл, а затем снова открыл свои желтые глаза, что она поняла как тяжелое, невеселое согласие. Без проклятого мусикея блуждать им по берегам Нетечи, пока раки на горе не засвистят.

– Думаешь, появится? – покачала девушка головой. – Вообще-то, честно сказать, он как исчезает внезапно, когда нужен, так и появляется… Тоже внезапно, и тоже, когда нужен. Эй! – Заорала она в надвигающиеся сумерки. – Лынь, шиш трухлявый, любак недоделанный, где тебя носит!

Только несколько ворон со зловещим гвалтом сорвались с ближнего сосняка, их чёрные силуэты мелькнули на фоне багрового закатного неба.

Крада нащупала в сумке кресало. Руки тряслись. Сухой мох и береста быстро напитывались влагой, не хотели загораться. Наконец чадное жадное пламя лизнуло горку сушняка. Девушка присела на корточки, протянула к нему руки. Волег спланировал к самому теплу и свернулся пушистым, нахохленным комом, уставившись в огонь. Пламя отражалось в его зрачках, превращая их в два крошечных костра.

– Прости, – вдруг тихо сказала Крада, и слово повисло в воздухе, странное и непривычное. – Я тебя в это втянула. Если бы не я, ты бы…

Она не договорила. «Ты бы… что?». Летал бы вольной птицей без памяти и надежды вновь обрести человечность? Или лежал костями в княжеской темнице? Варианты один хуже другого.

Волег медленно и спокойно повернул к ней голову. Он был здесь, и точка.

– Ладно, – вздохнула Крада, переводя взгляд на огонь. – Значит, так надо. Только чёрт его знает, куда надо-то. Давай посмотрим, что у нас от Ритиных припасов осталось… – есть не хотелось совсем, в ушах всё ещё назойливо жужжали призраки кладбищенских мух, вызывая тошноту, но сил нужно было набраться. Что их ждало впереди?

Крада, обернувшись к котомке, поняла вдруг: они не одни.

Она не слышала шагов. Просто почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, как пудовая гиря.

Медленно, не меняя позы, она подняла глаза.

На опушке, в десяти шагах от огня, стоял парень. Лет шестнадцать, не больше. Высокий, костлявый. Лицо – бледное, впалое, с резкими чертами и тёмными кругами под глазами. В самих же глазах горела усталая, выжженная дотла ясность. В одной руке он держал увесистую дубинку из прикорневого нароста, дерево на ней ещё хранило следы коры, будто её срубили лишь вчера. Другая рука была сжата в кулак, на костяшках – свежие царапины, будто он недавно дрался или продирался сквозь колючие заросли.

– Не вставай, – сказал он хрипло. Голос был низким для его лет, надтреснутым. – И птицу придержи. Если она рыпнется мне глаза клевать, я ей башку заломаю.

– Хорош грозить, – отозвалась Крада, не шевелясь. Голос её был спокоен, даже ленив, но рука скользнула к голенищу, где привычно холодила сталь кинжалов. «Дубинка, – отметила она про себя, – не топор. Махать ей долго и неудобно. Значит, не умеет драться, пугает». А Волег… Волег замер, превратившись в каменное изваяние с двумя горящими углями вместо глаз. Только кончик одного крыла чуть дрожал, выжидая сигнала. – Ты не первый, кто пытается моему кречету башку снести. И, знаешь, у них как-то не получалось. А с чего такая прыть? Ты кто вообще?

– Я… Племянник.

– Чего⁈

– Не чего, а кого, – передразнил её парень, хотя голос чуть дрогнул. – Я племянник Ярины из Закрутихи.

– И что, племянник из Закрутихи? Боговед прислал? Передать, что ведун передумал и зовёт в гости? Или… ещё чего?

– Если бы он меня прислал, я бы разговоры не разговаривал, – ответил парень. В его глазах мелькнула холодная, безрадостная усмешка. – Покрался бы сзади и дубиной по голове…

– А ведь он, ваш этот ведун, мне понравился, – съязвила Крада. – Борода окладистая. Какое разочарование!

– Боговед после вашего ухода затворился в избе, окна завесил. Ждёт, чья очередь следующая. А я пришёл сам.

Он сделал ещё шаг. Не угрожающе, а как будто ему тяжело стоять на месте. Крада разглядела его получше: рубаха когда-то была добротной, но теперь висела на нём мешком, на локте – аккуратная, но небрежная заплата. Руки – крупные, с узловатыми суставами, того, кто больше работает с травами и костями, чем с сохой. На запястье виднелся тонкий шрам, будто от ожога.

– Ну, – пожала плечами Крада, – тогда садись, если разговор будет. Угощения у нас нет, но хоть отогрейся. Сказать-то чего хочешь?

Парень помедлил, будто взвешивая каждое слово, потом осторожно опустился на корень рядом с ней. Пламя костра дрогнуло, отразившись в его глазах – теперь они казались не такими безжизненными, в них заиграли янтарные блики.

– Про тётку свою хочу… Про Ярину.

Крада уставилась на него. В свете огня грубое лицо парня смягчилось: тени под глазами растворились в рыжих отблесках, а резкие черты стали почти детскими. Он смутно напомнил ей Варьку – той же угловатой, неловкой преданностью, которая прячется за напускной суровостью. И что‑то в груди у неё мягко и болезненно сжалось.

– Ты слышала, – утвердительно кивнул вечерний гость. Его взгляд не был вопросительным. Он знал. – Тень сегодня… Не могла не слышать. Вся селитьба слышала.

– Имя, которой кто-то тень обозвал?

Он кивнул:

– Эта тень… Тень Ярины, каждый узнал.

– Тётка твоя колдовка, что ли? – предположила Крада. Имя это упало в тишину на погосте, как камень в чёрную воду. Столько потусторонней жути плескалось в том шёпоте, которым его обронили, – будто не имя вовсе, а заклятье.

– Она не колдовка! – выпалил парень с такой внезапной силой, что сам отшатнулся от резкости собственного голоса. Пальцы сжались в кулаки. Он перевёл дыхание, сбавил тон – но сталь из голоса не ушла. Теперь она звучала глухо, но оттого не становилась мягче.

– Она ведовка была. Лучшая.

Ночной гость поднял на Краду глаза.

– Не кликала беду, отводила. Не портила, а чинила сломанное. – Голос сорвался, на миг став совсем мальчишеским, беззащитным. – А теперь… теперь её нет.

– Усопла? – предположила Крада, пытаясь судорожно прокрутить в голове всё, что случилось за этот невозможно длинный день.

– Не знаю, – сник он как-то сразу. Вся его внезапная твердость испарилась, и он снова стал просто уставшим, испуганным парнем. – Её из селитьбы по зиме выгнали. Для начала избили, а потом вышвырнули в поле. Больше её никто не видел. Она кости вправляла, кровь останавливала, от лихоманки травой поила. А Боговед… Боговед пришёл с учёными свитками, которые никто здесь прочесть не мог, да с блестящими безделушками на шнурках. Сулил защиту «от тёмных» за курицу или меру зерна. Ему тесно в селитьбе с такой, как Ярина, стало. Она лечила даром, а он хотел торговать страхом.

Парень замолчал, сглотнул, будто в горле пересохло. Крада молча протянула ему кожаный бурдюк с водой. Он благодарно кивнул, отпил, и голос его стал чуть ровнее:

– Я знаю, он народ принялся подговаривать, будто тётя моя чёрную беду кличет.

– Это как? – нахмурилась Крада.

– А вот так. Был у нас старик Кирсан, на печи доживал. Ярина его мазью от пролежней отхаживала, продлевала век. А Боговед куклу из её печки «нашёл», принёс ему. Такую, знаешь, особенную… Из глины, воска, обёрнутую в овчину. И волосы седые, настоящие, Кирсановы – где выдрал, старый хрыч, не спросишь. Принёс ему, сунул в дрожащие руки: «Держи, дедко, своё потустороннее подобие. Ярина душу твою в него перегнала, чтоб ты после смерти ей служил. Игла в сердце, чтобы больно не было, когда душу выдёргивает, твой седой волос – ниточка, за которую тянуть. Она не лечила, а силу по капле высасывала, для себя копила. А когда высосет досуха – куклу в печь, и твоя очередь на той стороне Нетечи служить ей начнётся».

Племянник Ярины сглотнул, его лицо исказила гримаса.

– И ведь Кирсан поверил! Заорал, что она его в могилу свела. А на сходке Боговед этой куклой тряс: «Вот, – говорит, – доказательство. Она не ведовка, она – живодёрка душ».

– А что ваш народ пришлому чужаку скорее поверил, чем той, с кем бок о бок всю жизнь жил?

– Страх сильнее памяти. А Боговед тем, кто ещё сомневался, сулил кто защиту, кто выгоду, кто отпущение грехов. Всем нашлось. Он хитёр, как лис, – вздохнул парень. Возмущение и жажда справедливости в нём поднималось и опускалось волнами. Он словно дышал своей обидой. – Нашёл у каждого слабину. Грех, страх, жадность – у кого что. Доне пообещал защиту от сглаза, тот всё на сторону заглядывался, боялся, как бы жена не прокляла. Лишке – безнаказанность за ворованный лес с общей делянки. Селисе – отпущение грехов за те грехи, что она другим помогала творить… дитей в чреве изводила, привороты. Горьке платил за сплетни. Он и так язык без костей имел, а за монету и родную мать готов был продать.

– Стоп! – Крада даже привстала. – Я слышала эти имена. Это же те, кто…

– Миряки, – кивнул племянник Ярины. – Те, что миряками стали. Доня, Лишка, Селиса. Теперь – Горька. Мрут как мухи, один за другим, в том же порядке, в каком на сходке против тётки голосили.

– Похоже на месть, – покачала головой Крада.

– На расплату, – поправил парень. – Ярина взглядом и болезнь видела, и грех на душе. За это её Боговед и невзлюбил. Говорил, от тёмных. А люди… – Он горько усмехнулся. – Люди любят, когда им грехи прощают, а не тычут в них носом. Особенно если за прощение ещё и монету сулят.

– То есть тётка твоя мор на селитьбу, как ты говоришь, «в расплату» наслала, и пока всех, кто её гнал, не изведёт, не успокоится? – Крада присвистнула.

– Не знаю, – покачал головой парень. – Я только сейчас, когда тень увидел, решил найти её. Не вся селитьба с Боговедом заодно, есть и те, которые хотят Ярине доброе имя вернуть. Им-то за что страдать?

– Понимаю, – кивнула Крада. – Решение верное, так я тебе скажу. Вот только никак не пойму, за мной-то ты чего гнался?

Парень посмотрел на нее, в его усталых глазах камнем лежала тяжелая решимость.

– Я видел, как ты с Боговедом говорила. Ты его не боишься, а все остальные от страха дрожат.

– И ты тоже? – догадалась Крада. Не зло, с пониманием спросила.

Он кивнул.

– Я… Я ее любил. Она мне, маленькому, от кашля траву заваривала, пряники пекла. Имя дала: Травень. А я издалека смотрел, как её в одной сорочке по снегу окровавленную волокут. И не подошёл… Они б и меня пришили.

– Ладно, – сказала Крада, – мы выяснили, что ты, Травень, трус распоследний, а я не боюсь Боговеда. И что с того?

– А с того… Горька-миряк, когда ты мимо проходила, крикнул такое, что побледнела вся, а птица твоя в комок сжалась.

– На то он и миряк, чтобы кричать что попало, – холодно сказала Крада. – Я мимо шла. Впервые вашу дыру вижу.

– Ага, мимо, – парень усмехнулся, но усмешка была кривой, безрадостной. – Все видели: ты аж подпрыгнула, будто тебя ножом под ребро ткнули. Значит, не просто так, а связь какая-то есть. И тенью она впервые мелькнула, как ты появилась…

– Ну и чего ты от меня хочешь? – Крада всё никак не могла понять.

– Три месяца я её ищу. Облазил все леса, все овраги к реке. Ни следа, ни костей, ни тряпья. Словно сквозь землю провалилась.

– В общем, – догадалась Крада, – ты хочешь, чтобы я у миряка выпытала, откуда тёткина тень в нём заблудилась? С чего ты взял, что я на такую глупость соглашусь?

Он полез за пазуху.

– Я не просто так. Я могу заплатить.

Вытащил маленький, засаленный, туго набитый кожаный мешочек и бросил его на землю между ними. Раздался сухой, звонкий стук металла о металл. В свете костра кожа поблёскивала, словно покрытая тонким слоем воска, а завязки потемнели от времени и пота.

– Все, кто перед Яриной виноват, для тебя собрали. Сколько успели, сколько смогли, но всё твоё.

– Откупиться вздумали? – мешочек Краде очень нравился. Он был такой… пузатенький.

И звон перекатывался густым, сытым. Не пустой медяк, а серьёзная сумма. Крада за время своих странствий основательно поиздержалась. А здесь… «На всё про всё», – мелькнуло у неё в голове. На еду, на ночлег, на взятку, если придётся. Или на дорогу обратно в Ритину ягушку, если эта затея с Гусь-камнем провалится.

– Да говорю же, найти и вернуть. Боговед, чтобы мор остановить, сейчас на любые условия пойдёт. Очень уж ему не хочется миряком подохнуть.

Крада потянулась, подняла мешочек. Он, как и ожидалось, приятно оттягивал руку. Она взвесила его на ладони, потом взглянула на Волега. Кречет тоже перевел взгляд со взятки на парня и медленно кивнул один раз. Берём.

– Ладно, Травень, – сказала она, засовывая мешочек за пазуху. – Покупаешь моё умение слушать что людей, что нелюдей. И моё нежелание видеть твоего ведуна в новом медовом гробу. Хотя, – она прищурилась, – вид был бы занятный. Борода в меду… В общем, договорились.

Глава 18
Нашла коса на Гусь-камень

Крада и Травень подбирались к гробу с Горькой, как волки к заблудившему путнику – медленно, бесшумно, используя каждый бугорок и тень от кривых, покосившихся тополей. Земля схватилась к вечеру коркой сверху и предательски хлюпала жижей под ней. Каждый шаг отдавался в ушах оглушительным скрипом или чавканьем.

Волег кружил в чернильном небе, и Крада кожей чувствовала его взгляд – оттуда, где ветер грызёт звёзды. Она запретила ему садиться.

– Если что – бей миряку в голову, – сказала перед выходом. – Мне эта говорящая гнида живой нужна, но если кинется, не мешкай.

Удостоверившись, что желающих скоротать ночь на кладбище не осталось, Крада, уже не таясь, направилась к открытому гробу.

Травень рядом дышал часто и неглубоко, как заяц в силках. Он вцепился в локоть Крады с такой силой, что она чувствовала каждый его ноготь даже сквозь шубейку.

– Ты-ы-ы… – шептал он, заикаясь. – Ты и ночного погоста не боишься? Идёшь, как по торжищу за рыбой…

Он стал совершенно белым в свете луны, пальцы мелко тряслись, зубы выбивали дробь.

– Ой, – махнула рукой Крада, – у меня батюшка в заложных несколько лет ходил, чего не привыкнуть?

Голоса звучали гундосо, так как приходилось зажимать носы: медовая вонь поверх гниющего мяса, кислота разложения и под всем этим что-то еще, металлическое, как кровь на языке. Крада дышала ртом, мелкими глотками, но это не помогало. Запах лез в легкие, липкой плёнкой оседал на нёбе.

Травень посмотрел с уважением, сам же подойти к миряку близко не решился. Вымазанный медом и смолой гроб светился в темноте тусклым, сальным светом, будто огромный гниющий гриб. И этот свет притягивал к себе всё живое, что ещё осмеливалось двигаться в окрестностях: последних, одуревших от холода мух, ночных бабочек, слепых жуков. Они роем копошились на его бортах, падали в густую массу и бились в ней, усиливая тот самый гул – зловещее шуршание медленной, коллективной агонии.

Тело Горьки, скрюченное путами, двигалось мелко, бессмысленно и постоянно. Пальцы скребли по дереву гроба, выцарапывая что-то невидимое. Пятки били глухую нервную дробь, голова моталась из стороны в сторону, и из горла вылетали не слова, а обрывки звуков: бульканье, посвисты, лай, мычание, детский лепет.

– Горька, – позвала Крада, пересиливая отвращение.

Голова медленно повернулась. Мухи на его веках вздрогнули, приподнялись, открывая глаза – мутные, затянутые бельмом, похожие на молоко, в котором утопили две гнилые смородины. Он уставился на Краду, не видя её. Потом губы растянулись в беззубой, идиотской улыбке.

– Колесико, – прошептал он слюняво. – Колесико от телеги ка-а-атится. По кочкам. Тук-тук-тук. Все ребра пересчитало. Сколько, девка, у тебя рёбер?

Крада промолчала. У неё было двенадцать пар, но она сомневалась, что Горьке нужно именно это число.

– А давай посчитаем, – оживился он. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с засохшей пеной. – Раз-два-три-четыре-пять – вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает…

– Горька, – перебила Крада. – Где Ярина? Она была тут, с тобой была, так?

– Ярина, – повторил он смачно, будто пробуя имя на вкус. Причмокнул. – Ярина в тесте. В пряничном.

Парень за спиной Крады всхлипнул.

– Мы её съели, – доверительно сообщил Горька. – С хрустом. Пряничек с глазками. Вку-у-усно.

Травень рванул назад, споткнулся о кочку, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на мёрзлой земле, и рухнул на чью-то могилу, прямо лицом в почерневший холмик.

– Я не могу! – выдавил он. Голос срывался на визг. – Это не он! Это уже не человек!

– А кто говорит, что человек? – отозвалась Крада, не оборачиваясь.

Она наклонилась к гробу. Мёд противно лип к рукавицам, но девушка этого даже не заметила. Схватила Горьку за волосы – сальные, свалявшиеся, похожие на паклю, которой конопатят лодки.

– Ты что творишь⁈ – закричал Травень с могилы.

– Разговариваю. Сам же просил…

Она зажала умирающему миряку нос. Крепко, до хруста хрящей.

– Вдохнуть не сможешь, пока не ответишь.

Горька дёрнулся. Слабо, вяло – сил в этом теле почти не осталось. Грудная клетка вздымалась, пытаясь поймать воздух. Мухи, потревоженные движением, взвились роем, забились в волосы Краде, облепили её запястье, ища тёплое, живое, не тронутое заразой.

– Где Ярина? – Крада тянула за волосы, запрокидывая его голову всё выше. – Выходи, ведовка.

Горька зашёлся в кашле. Не в том, когда по весне сквозняком прихватило, таким выхаркивают лёгкие наружу. Серые сгустки пены летели на борта гроба, на медовые подтёки, на Крадины рукавицы.

– Выйди! – завопила Крада ему в самое ухо. – Выйди и говори, тень Ярины!

Горька взвыл. Нечеловеческим, животным воем. Его тело выгнулось дугой, кости хрустнули в трёх местах сразу. Он начал биться в настоящей, а не как до этого, издевательской, падучей. Из горла вырвался хрип, но в нём прорезалась нотка осмысленности. Его пальцы царапнули край гроба, будто пытались нащупать опору. Судороги стали реже, пена окрасилась розовым – он прикусил язык. И вдруг миряк затих. Совсем. Дыхание стало ровным, слишком ровным для живого человека. Глаза закрылись.

Когда он их открыл, в них не было безумия, а только холодная, бездонная усталость. И боль. Такая древняя и глубокая, что страшно смотреть.

Губы шевельнулись.

– Че…го разо…ралась? – спросил миряк женским голосом, который шёл не из горла, а откуда-то глубже, из треснувших рёбер, из остывающих лёгких. Голос вырывался обрывками, со свистом, с хрипом – будто говорящую душили. И душили давно, так что она уже почти привыкла. – То…же хо…чешь красный сон?

– Про сны поговорим позже, – Крада чуть ослабила хватку, но волос не отпустила. – У меня их навалом, своих. Красные, синие, серо-буро-малиновые. Сейчас говори, как ты с Яриной связана? Кто ты?

Сущность в Горьке моргнула. Долго, медленно, словно веки весили по пуду каждое.

– Я… помню… – голос запнулся, увяз в чём-то липком. – Снег… помню. Красный. Ползла… по нему. Долго.

– Хорошо, – Крада чуть ослабила хватку. – Я поняла, что Ярина ползла по снегу. Потом-то куда делась?

Сущность в Горьке опять дёрнула тело, он выгнулся коротко дугой, тут же опал, и речь его, словно подправленная скрипом костей, прозвучала понятнее:

– Потом… снег кончился. Стало… твёрдо. И мокро. И тихо. Так тихо, что слышно, как лёд намерзает на костях.

– Ярина… в живе? – наконец-то спросила Крада прямо.

Травень дёрнулся, она почувствовала спиной, так туго натянулось напряжение. Он, казалось, даже дышать перестал.

То, что поселилось в Горьке, замолчало. И тело затихло, несколько мгновений не было слышно ни скрежета ногтей, ни стука пяток о гробовину. Вообще ничего, так долго, что Крада уже решила – ушла, растворилась в том скрипе мёрзлых ветвей и хрусте ледяной корки под ногами, о котором только что говорила. Ветер стих. Мухи перестали жужжать.

– И да, и нет, – наконец как бы нехотя произнёс тот самый тягучий, булькающий женский голос.

Крада слышала: всхлипнул Травень, но не оглянулась, побоялась упустить внимание сущности, говорящей из Горьки.

– Это как? – спросила Крада. – Ты можешь человеческими словами?

– Могу, – голос в Горьке окреп, налился горечью. – Могу. Только ты не обрадуешься.

– Я вообще редко радуюсь. Давай.

Горька вдруг вздохнул. Ровно, глубоко, как спящий. Из его полуоткрытого рта сквозь подсыхающую розовую пену выползла муха. Чёрная, жирная, с блестящими крыльями. Посидела на мочке, чистя лапки, перебралась на щеку. Крада уставилась на неё.

– Шиш поганый… – она начала о чём-то смутно догадываться. – А тело? Где оно?

Муха сорвалась с места, с противным звоном облетела вокруг головы девушки и спикировала обратно, прямо в раскрытый рот Горьки.

– Там… – булькнула внутри. – Где вода… мёрт… вая… те… чёт… Вспять… Тень… клюв…

– Нетеча? – поразилась Крада, тут же ухватив суть. – Гусь-камень?

И какой из пращуров её так удачно направил на эти мушиные похороны?

– Он… тень его… дышит…

Лицо Горьки дёрнулось в мучительной гримасе. Теперь в нём боролись два выражения: его собственный, тупой ужас и чужое, сосредоточенное страдание.

– Там… – выдохнуло страдание. – Один дух испустила. Другой в себя приняла. Не по своей воле. Но и не против.

– Где это место? – Крада почти кричала.

Когда Горька снова открыл рот, из него потекла уже не пена, а чёрная жижа, густая, маслянистая, с металлическим блеском. Она ползла по подбородку, капала на мёд, смешивалась с ним, и там, где они встречались, начиналось медленное, ленивое кипение.

– Ярина, – вдруг подал голос Травень. Он шатался, почему-то весь облепленный прелой листвой и комьями. – Ярина… это ты? Если ты, прости меня, я…

– Поздно, парень, – устало выдохнула Крада, разжимая побелевшие пальцы, которыми тянула сальные волосы Горьки. – Тётка твоя не слышит.

Он упал на колени, уронил лицо в ладони и зашёлся в беззвучных рыданиях.

Крада стояла над гробом, глядя на Горьку. Лицо его стало спокойным, почти умиротворённым. Стремительно вылетевшая изо рта муха рванула в сторону селитьбы. Превратилась в точку, потом в маковое зёрнышко, потом в ничто – просто сгусток тьмы на фоне ещё более густой тьмы. Наверное, отправилась искать Боговеда, так как пришёл его черёд.

Травень всё ещё стоял на коленях в промёрзлой земле. Ладони он от лица не убрал, только пальцы разжались сами, повисли плетьми – будто у него вдруг не осталось сил даже на то, чтобы закрыть глаза и ничего не видеть.

– Надо идти, – сказала Крада. – Тут воняет, меня вот-вот вывернет.

Травень не ответил.

– Хочешь поговорить с тем, что когда-то было Яриной, дождись следующего миряка. Только не нежничай с ним, понятно? А сейчас вставай, пошли.

Он поднял голову. Глаза красные, распухшие, совсем сухие – видно, выплакал всё за эти несколько минут. Или просто слёзы замерзли.

– Куда? – спросил он.

– Тебе – в селитьбу. Мне – дальше.

– Дальше, это куда?

– Искать то место, где твоя тётка, умирая, вместе с мухой какой-то чуждый дух заглотила.

– Она умерла? – он то ли спрашивал, то ли утверждал.

– Как бы… да, – пожала плечами Крада. – Думаю, тело её где-то там изо льда сейчас оттаивает. А дух вон в селитьбу помчался, новую жертву точно присмотрел. Только это не Ярина уже, Травень. Не твоя тётка. Скорее, обида её и жажда мести. Не думаю, что в ней любви к тебе уголочек остался.

– И что мне делать теперь? Она же вместо матери…

– Как снег совсем сойдет, тело найди, похорони по-человечески. Сильно только не затягивай, пока ночи еще холодные, на жаре попортится. И живи дальше.

Крада пожала плечами:

– Что я могу еще тебе сказать? Только если ты что-то знаешь про то место, о котором оно… – девушка кивнула на мёртвое тело Горьки, – сейчас говорило? Там, где мёртвая вода течёт вспять. Там и ищи тело.

Травень, всё ещё вне себя, покачал головой:

– Точно не знаю. Говорят, что за туманной излучиной есть место странное, только… Оно ли? Там огромные валуны, что скалы, по дну течёт ручей, небольшой, теряется между оврагами, но как бы… по обе их стороны как бы навстречу сам себе течёт…

– А вот это уже очень интересно, – Крада тянула его за собой, заставляя перебирать ногами, иначе Травень и с места бы тут не сдвинулся, так до утра на погосте и торчал бы.

– Интересно… – задумчиво протянул он. – И вода в ручье очень студеная летом, просто ледяная, а зимой не замерзает даже в суровые морозы. Сам я не видел, только говорят какие-то мужики из соседней селитьбы как-то заблудились в тумане, шиш их заморочил, привёл к ручью, туда-сюда день и ночь водил. Найти выход они смогли только после того, как «заросшие шерстью люди» показали им обратную дорогу. А когда они пришли в родную деревню, оказалось, что прошло уже два десятилетия. Жёны и дети, постаревшие на двадцать лет, с трудом их узнали. Только это ещё до моего рождения было, так, страшилки из тех, что ребятне для острастки рассказывают на ночь.

– Ну хоть приблизительно знаешь, какого направления держаться-то?

– За Закрутихой, значит, ежели по старому тракту на полночь идти, будет сосновый бор. Его обходить надо, так как там топь, только с виду сухо. Кочки такие, ласковые, на них посидеть охота. А под ними – бездна. Мужики говорили: сядешь – и всё. Только шапка по воде поплывет.

– Красиво, – одобрила Крада. – Дальше.

– Дальше – овраги. Их три, как зубца у вил. Спускаться в средний нельзя, там когда-то, говорят, идолы старым богам стояли. Сейчас только булыжники навалены, но кто туда сунется, назад не ворочается. В народе гудят, будто они не ушли, а под землю зарылись, и теперь, когда луна худая, из-под корней стучат.

– Чего стучат-то?

– А кто ж их разберет. Может, молотом по наковальне, может, зубом об зуб. Спросить боязно.

– А как тогда пройти?

– По крайнему оврагу, с правой руки. Там тропа звериная, волки торили. По ней и выйдешь к ручью. – Травень запнулся, сглотнул. – Так говорят. Я дальше не знаю.

– Ну хоть что-то, – облегчённо вздохнула Крада. – Направление есть, авось не сгинем.

Она развернулась, свистнула так пронзительно, что у Травня уши заложило. Где-то в чёрной вышине отозвался кречет, описал круг над погостом и пошел на снижение.

– Ты это… – Парень переступил с ноги на ногу. – Что ли сама туда собралась? И одна попрёшься? Сдурела, девка. Явно сдурела.

– Одна, не одна, – Крада размяла занемевшее плечо, – моё дело. Тебе-то какая забота? Спасибо, Травень. Живи долго.

– Погоди! – Он рванул за ней, споткнулся об корягу, чуть не упал. – Ты хоть возьми чего на дорогу! Я мигом, у меня тут недалеко… Хоть хлеба! Краюху! Луковицу!

– Глухой, что ли? – Крада остановилась, резко обернулась. – Сказано: иди в селитьбу. Я не пропа… Ой, мамочки!

Она оглушительно завизжала, потому что из-за поклонного камня, торчащего на краю погоста кривым зубом, вдруг высунулась рука.

Рука пошарила по воздуху, нащупала край валуна, ухватилась. Подтянулась. Следом показалась голова – черная тень на фоне чуть более черного неба, с белыми пятнами глаз и оскалом, в котором угадывалось раздражение.

Кречет спикировал стрелой, целя в затылок восставшему, но в последний миг развернулся – и только воздух свистнул над самым темечком.

– Крада… – сказала тень, что-то торопливо дожевывая. – Нигде и никогда от тебя покоя нет.

Травень поднимался с земли, стуча зубами. Наверное, за эту ночь он стёр их под корень.

– У-п-п-пррррь… – Язык парня не слушался.

– Упырь, – кивнула Крада. – С языка снял. И какого шиша поганого ты, Ярынь, меня кинул в самый разгар неприятностей?

Спросить, что именно дожёвывала одна из голов Смрага, она не решилась.

– Не я, а Лынь, – уточнил тёмный боярин, что-то пряча за спину. – С ним ходить по селитьбам в округе Нетечи – большая ошибка. У него в каждой по вдовуш…

– Я поняла, – Крада перебила, оглядываясь на Травня.

Ярынь тоже заметил его:

– А тебе, парень, не пора ли спать? – он прищурился. – Завтра проснёшься и подумаешь, что приснилось. Все так делают. Это удобно.

– Я не… Я не усну, – Травень мотнул головой.

– Уснёшь. Честное упырское слово.

Ярынь посмотрел на него. Всего лишь посмотрел. Травень открыл рот, закрыл, постоял ещё мгновение – и вдруг обмяк, привалился спиной к стволу мощного дерева и засопел.

– Долго проспит? – спросила Крада.

– Часа три. Потом продрогнет, проснётся и побежит в избу греться. Там и забудет.

Волег скользнул вниз, тяжело, почти по-вороньи, приземлился на плечо Краде.

– Идём что ли? – тёмный боярин посмотрел на Краду. – Я слышал, этот юнец тебе дорогу обсказал.

– А мы не полетим? – разочарованно протянула она.

– Стратим небо всё ещё стережёт, – вздохнул Ярынь. – И это… Дорогу-то Смраг-змей знал. А я нет, так что придётся на слова этого селянина положиться.