Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

– Варька! – крикнула Крада, рванувшись вперёд. Это было слишком, сильнее, чем она рассчитывала. Холодная вода, шок… Но её ноги словно приросли к месту. Нет, дай ему самому. Это единственный шанс.

Мальчишка захлёбывался, брыкался, цепляясь оледеневшими пальцами за непрочный, ломающийся край. Его глаза, широко раскрытые, метались, полные паники, но уже не парализующей, а кипящей, деятельной. Он боролся. Не с «братцем», а с самой водой, с холодом, с тянущей вниз тяжестью одежды.

Крада рухнула на колени у кромки, впилась ногтями в лёд. Каждая частица её тела кричала – схватить, вытащить! Но другой голос, холодный и жестокий, твердил: «Дай ему дойти до края, дай Харе почувствовать, почём фунт лиха».

– Иди ко мне… – опять зашелестело, отдаваясь внутри. – Устанешь же… Проще отпустить… Отдохнёшь…

Инстинкт заставил молотить руками, цепляться за скользкий край.

– Пошла вон! – захлёбываясь обжигающей водой, прохрипел Варька в пустоту и отчаянно рванул вверх. Лёд обломился ещё на ладонь. Он погрузился глубже. Темнота сомкнулась над плечами, его тянуло ко дну.

Крада не выдержала:

– Дай руку! Давай!

Варька исчез под водой. На поверхности остались только страшные пузыри.

– КРАДА!!! – разорвав тишину, прозвучал оглушительный, яростный рёв.

Рита мчалась к пруду, не обращая внимания на треск льда под ногами. Ярка бежала следом, растерянно тараща глаза.

Мальчишка, опять на мгновение показавшийся над чёрной водой, увидев ведьму, словно получил последний, отчаянный заряд. Он вскинулся, ухватился обеими руками за край льдины и с громким, сочным хрустом вывалился на лёд, тяжело плюхнувшись на живот.

Наступила тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Варьки. Он лежал на льду, со свистом вдыхая, из его рта лилась вода, тело била дрожь, но в широко открытых глазах не наблюдалось прежней мути. Там был ясный, дикий, животный ужас, сменяющийся обжигающим осознанием: «Я жив. Я вылез. Я сам».

– Так, – сказала Рита, и в этом «так» Крада услышала всё. В смысле, ничего хорошего она в нём не услышала. Ведьма скинула полушубок, укутала трясущегося мальчишку, которого било и от холода, и от осознания произошедшего. Она подняла его на руки, с большим трудом, но оторвала от ледяной кромки. – Все в ягушку!

– А… а это кто ещё? – спросила, запыхавшись, но с удивлением, добежавшая Ярка.

Рядом с полыньёй, вытянув ножки и прикрыв глаза, лежала моровка. С её остроконечной мордочки исчезло вечное любопытство и желание приключений, осталась только глубокая, почти человеческая апатия.

– Мора, – кинулась к ней Крада. – Ты жива вообще?

– Уф-ф… – выдохнула моровка, не открывая глаз, и голос её звучал не тонким писком, а низковатым, вялым бормотанием. – Какая морока… Я так устала.

Глава 10
Убить бы день, а ночи не увидим

Варьку, завёрнутого во все одеяла, какие нашлись, усадили на лавку у самой печи, которую растопили до красноты. Он сидел, прижав колени к подбородку, и молча смотрел на огонь. Но это был другой взгляд, в нём прыгали всё ещё жутко перепуганные, но уже живые отблески. Его била мелкая, не стихающая дрожь – тело отдавало долг ледяной воде и запредельному страху. Но когда Рита, хмуро наклонившись, сунула ему в руки глиняную кружку с чем-то дымящимся и горько пахнущим, он не просто взял её. Он обхватил ладонями, чувствуя жар, и сделал первый глоток – обжигающий, спасительный. Процесс возвращения к жизни был мучительным.

Ярка металась между печью и столом, бестолково переставляя миски, украдкой поглядывая то на Варьку, то на дверь.

– Ну и дела, – бормотала она себе под нос. – Напугали пацанёнка до чащобных шишей, чуть не утопили, а теперь отогреваем. Логично.

– Ярка, заткнись, – беззлобно, но твёрдо сказала Крада. Она стояла у окна, глядя в сторону пруда, где на льду осталась лежать Мора. Чувство вины резало больнее любого ножа. Она добилась своего – выкурила из Варьки Харю. Но какой ценой?

– Чего в окно уставилась? – не унималась Ярка. – Эту… нелюдь высматриваешь? Кто она вообще такая, эта твоя… мокрица? И чего она там валяется? Пусть в свою нору ползёт, и делу конец.

– Она не «мокрица», – резко обернулась Крада. – Она моровка, живёт не в норе, а в проруби. Зовут её Мора, я сама ей это имя дала. И она уже второй раз помогает мне вытащить Варьку из дерьма. В Бухтелках она «братцу» заговоренный на пуповинную петлю шарф подсунула. А когда на меня напали Сквожники, сражалась рядом со мной. Рвала их своими когтищами, пока те сани грызли. Так что да, она мне друг, а вовсе никакая не «мокрица».

Крада чуть не плакала, но сдерживалась.

– Друг, – с нескрываемым скепсисом протянула Ярка. – Подружка у тебя, значит, нелюдь. Ну что ж, по твоей части это привычно. – Она кивнула в сторону сеней, где на балке сидел, нахохлившись, Волег-кречет.

Хорошо, что Рита как раз отвернулась и не видела.

– Она в себя не приходит. Лежит. От неё… – Крада искала слова, – от неё теперь пахнет той же штукой, что сидела на Варьке. Только в сто раз сильнее.

– Потому как Харя Отетя теперь на ней, – хриплым от натуги голосом сказала Рита, поправляя поленья в печи кочергой. Она не глядела ни на кого, её лицо в свете пламени было жёстким, как изваяние. – Переметнулась. Испугалась, что её из тёплой берлоги сейчас на дно потянут, и прыгнула на первое попавшееся существо, которое искренне устало. А твоя подружка, – она бросила взгляд на Краду, – видно, от души старалась, играя в утопленника. Выдохлась. И стала идеальным домом.

– Что с ней теперь будет? – тихо спросила Крада.

– А хрен его знает, – честно ответила ведьма, отбрасывая кочергу в угол с таким звоном, что Ярка вздрогнула. – С людьми-то ясно – заедает волю, превращает в овощ. А с нечистью… – Рита прикусила губу, и на мгновение в её глазах мелькнуло не привычное всезнайство, а редкая неуверенность. – Может, сгинет. Не выдержит чужой сущности, которая червём в яблоке прогрызёт насквозь, и сама издохнет. Может, сживётся. Срастётся, как кость после плохого перелома – криво, но своя. А может, станет чем-то третьим. Опасным. Потому что лень, помноженная на силу моровки… это тебе не шутки.

– Надо её забрать оттуда, – решительно сказала Крада. – Нельзя оставлять у воды. Что с ней будет, когда солнце сильнее припечёт? Или… вообще? Она же с трудом шевелится.

– И как ты её заберёшь? – фыркнула Ярка. – На руках понесёшь? Она, вроде, лёгкая.

– Нет, – покачала головой Крада. – Ей живое тепло нельзя. Она как бы тает от него. Дева-то снежная.

– Есть вариант, – Рита вытерла руки о фартук. – Недалеко от бани у меня вырыт погреб. Там… В общем, ледник для моих особых дел, устроенный по совести. Даже в жуткий зной он держит лёгкий иней. Для снежной девы сейчас – самое то. Прохлада, темнота, покой. Пока хоть под присмотром будет.

– И как мы её туда дотянем? На салазках? – съехидничала Ярка.

Рита посмотрела на неё так, что Ярка тут же смолкла.

– Надо будет – на волокуше дотащим. Но попробуем иначе, там недалеко. Крада, ты с ней как-то договариваешься. Сможешь уболтать сдвинуться с места? А мы – к бане, снег на погребе расчищать.

– И я с вами, – подал голос Варька, вскочил, скидывая одеяла, как капустные листья. Но тут же охнул, осел обратно на лавку. Слаб ещё был, но все, хоть ничего и не сказали, но обрадовались. Прежний мальчишка вернулся.

– Стой, – деланно грозно застрожилась Рита, но глаза её, эти вечно прищуренные щёлочки, улыбались. – Чуть не сгинул, пока с тебя эту Харю снимали, она ещё этот вкус очень хорошо помнит. Унюхает след, может, и назад захочет. Нельзя тебе туда! Сиди, печь стереги. Да смотри, чтобы щи не убежали.

Варька сделал вид, что послушался, обиженно надув губы, но в его взгляде читалось облегчение. Силы и правда были на исходе.

Через десять минут все, кроме него, стояли у порога, глядя на неподвижную фигурку у проруби. Солнце, спрятавшееся за лес, окрасило край неба в грязновато-розовый цвет. В этом свете Мора на снегу казалась не живой тварью, а странным, выброшенным водой бугром тёмного льда.

Крада сделала шаг вперёд. Подошва её пима провалилась в подтаявший наст с тихим хрустом.

– Я одна пойду.

– Ага, а если она тебя цапнет? – зашипела Ярка, хватая её за рукав.

Крада мягко, но настойчиво высвободилась.

– Она и раньше меня не цапала, с чего ей под Харей Отетя такие резкие движения совершать? Мора сейчас, наверное, самая безопасная нелюдь на всю округу.

Она медленно подошла к Море, стараясь не хрустеть снегом. Расстояние в два десятка шагов показалось бесконечным. С каждым мгновением запах усиливался – не просто усталости, а разложения воли. Сладковатый, тяжёлый, как брожение перезревших, тронутых гнилью ягод. От него слезились глаза и ныла переносица.

Мора лежала в той же позе с прикрытыми веками. Тонкая, полупрозрачная кожица на её острых костяшках поблёскивала в последнем свете, как мокрая галька.

Крада опустилась на корточки в двух шагах от неё, не касаясь.

– Мора, – позвала она тише, чем шёпот ветра в камышах. – Слышишь? Нужно идти. Солнце пригревает всё сильнее. Ты же знаешь, что будет, если завтра оно поднимется выше? Мы приготовили для тебя холодное, тёмное место. Всё, как ты любишь. Это совсем недалеко. Видишь баню? Несколько движений – и ты на месте. Можешь спать, сколько захочешь в полной безопасности. Никто не потревожит.

Моровка не шелохнулась. Крада почувствовала, как в горле снова собирается тугой ком. Она закусила губу, заставив боль прояснить мысли.

– Ты помогла мне. Теперь моя очередь. Доверься.

Прошла ещё одна бесконечная минута. Потом веко моровки, то, что было ближе к Краде, дрогнуло. Не поднялось – именно дрогнуло, как занавеска от слабого сквозняка. Потом приоткрылось на волосок. Из щели блеснул тусклый, мутный глаз. Когда-то голубая радужка в нём стала цвета застоявшейся лужи, в которой уже начали расти тина и ил.

Губы моровки, тонкие и синеватые, чуть шевельнулись.

– … Тя-же-ло… – проскрипело оттуда, и звук был таким сухим, будто тёрлись друг о друга два старых камня.

– Я знаю, – быстро сказала Крада. – Я вижу. Но мы поможем. Не нужно вставать. Просто… поползи. Вон туда, видишь? Мы дорожку тебе расчистили до самого погреба. Там холодно и темно, и можно будет отдохнуть по-настоящему.

Казалось, прошла вечность. Крада уже начала подумывать, что её слова разбились о непробиваемую стену лени. Но потом Мора слабо пошевелила одной ножкой. Не сгибая, а просто дёрнув ею, как спящая собака. Затем другой. С негромким, похожим на всхлип стоном она перекатилась на бок. Её движения были мучительно медленными, будто моровка тащила на себе невидимую гору. Отталкиваясь слабыми конечностями, она поволочилась по снегу, оставляя за собой не след, а влажную, тёмную борозду, будто кто-то тянул что-то тяжёлое.

Ярка, наблюдавшая издалека, ахнула, зажав рот ладонью.

– Ползёт! Мокошь всетворящая, она и правда ползёт!

Мора, словно слепая личинка, доползла до берега пруда, Ярка отпрыгнула, когда маленькая моровка оказалась совсем близко. Небольшой склон, ведущий к бане, она преодолела с геройским для ее состояния порывом, оставляя за собой влажный след и этот густой, давящий запах апатии. Крада шла рядом, ободряя и вдохновляя, главным образом, обещая долгожданную прохладу и покой.

Рита стояла у расчищенного люка с поднятой тяжёлой крышкой, лицо её было непроницаемым.

Наконец, Мора доползла до него. Она заглянула в прохладную темноту, откуда пахло землёй, кореньями и вечным холодом. И, беззвучно съёжившись, скатилась туда. Раздался тихий, мягкий шлёпок.

Рита опустила крышку. Щёлкнул засов.

– Ну вот, – хрипло сказала Рита, вытирая лоб. – Теперь у нас рядом с ягушкой живёт уставшая нечисть с прилепленной к ней Харей Отетя. Веселуха.

Ярка обречённо вздохнула, подбоченясь.

– Ну, хоть не в доме. А то я уж думала, вы её на печь уложите рядышком с Варькой.

Рита бросила на неё усталый, но колючий взгляд, а потом перевела его на Краду. Девушка стояла, не отрывая глаз от запертого люка, будто могла видеть сквозь толщу дуба и земли ту маленькую, тёмную фигурку на дне. На её лице была не печаль, а тяжесть каменной ответственности.

Ведьма подошла к ней и неожиданно мягко, по-матерински, положила руку ей на плечо. Крада вздрогнула от прикосновения.

– Мы что-нибудь обязательно придумаем, – сказала Рита, и в её обычно резком голосе прозвучали редкие, утешающие ноты. – Вытащим, как Варьку вытащили. Только выясни сперва, чем её, бедолагу, пока кормить.

– По дороге она несколько дней ничего не брала, хотя я предлагала. – Растерянно сказала Крада, припоминая. – Ни хлеб не брала, ни ягоды. Мора… играла. Ей нравилось, когда что-то происходит. Страшное, или смешное, или непонятное. Она как будто этим… питалась, не едой, а сутью события. Когда всё вокруг двигалось, кипело, насыщалась водоворотом жизни или смерти. Кажется, она мудросплетённые оттенки не очень различала.

– Ну так устрой ей представление! – развела руками Ярка. – Спой, спляши, страшилку расскажи!

– Так теперь её не развлечёшь, – мрачно заметила Рита. – Событие для неё сейчас – это поднять веко.

Она пристально посмотрела на Краду, будто что-то взвешивая. Потом резко развернулась к ягушке, и полы её поношенного сарафана, прокатились по талому снегу.

– Иди за мной. У меня есть кое-что в подполье. Не для чужих глаз, но раз уж твоя подружка стала частью хозяйства…

Ярка тут же встрепенулась.

– Я тоже! Я ведь ученица, вроде как! Мне можно!

Рита обернулась, и её взгляд был таким острым, что Ярка отшатнулась.

– Можно. Но если слово кому скажешь… Знаешь, что будет?

– Поняла, поняла! – закивала та, состроив наивно-серьёзную мину.

Ведьма отодвинула потайную дверцу в углу внезапно выращенной ягушкой незнакомой горницы – не просто половицу, а тяжеленный щит из почерневшего дуба, замаскированный под неровности пола. Под ним зияла чернота и тянуло таким холодком, что аж зубы свело. Лестница, больше похожая на приставную, уходила вниз, в звонкую, густую тишину.

– И сколько же у тебя этих подземных кладовых? – выдохнула Крада, но Рита сделала вид, что не услышала вопроса.

– Осторожно, скользко, – бросила она, исчезая в темноте первой.

Крада и Ярка, переглянувшись, стали спускаться. Ступени под ногами действительно были ледяными и немного липкими, будто покрытыми инеем изнутри. Внизу оказалось не подполье, а погребок. Небольшой, выдолбленный в глине, но с потолком и стенами, укрепленными почерневшими от времени и чего-то ещё балками. И он был полон.

Свет от кованого фонаря, который зажгла Рита, выхватывал из мрака немыслимые вещи. Не банки с корешками или жуткими частями упырёнышей. На грубо сколоченных полках стояли сосуды: стеклянные шары, внутри которых бились и клубились молочно-белые туманы, будто пойманные бури. Медные чаши, наполненные жидкостью чернее ночи – она не отражала свет, а поглощала его, и на поверхности колыхались маслянистые разводы. Но больше всего было камней. Плоских, гладких, разных оттенков – от сизого до кроваво-ржавого. И почти в каждом, будто вмурованная в саму породу, застыла тень. Иногда похожая на искажённое лицо, иногда на коготь, кое-где – просто на клубок отчаяния, у которого нет формы.

– Мокошь всетворящая, матерь мира… – выдохнула Ярка, замирая на последней ступеньке. – Это… это всё…

– Не трогай, – предупредила Рита. – Здесь не все вещи спят.

Крада подошла к ближайшей полке. Её тянуло к одному из синеватых камней. Внутри, в самой его глубине, пульсировал слабый, холодный свет. И от него веяло… знакомым. Не памятью, а ощущением. Так же сжимало живот от бессилия, так же темнело в глазах, когда в Бухтелках из полыньи тянуло бледным, синим, нечеловеческим. Только этот ужас был старше, мудрее, как будто его выдохло само болото, а не один утонувший ребёнок.

– Что это? – прошептала она, не в силах отвести взгляд.

– Мои главные запасы, – коротко сказала Рита, подходя. Её голос в этом каменном мешке звучал глухо, будто из другого мира. – Когда я нечисть разделяю, иногда получается от тела эхо отстроить. Ну такое… То, чем она жила на самом деле. Страх, ненависть, наслаждение. Это в некоторых мирах эмоциями называется. Вот я их и собираю, когда выделить удаётся. Пригождается…

Она провела пальцем по тому самому синему камню. Тень внутри дрогнула, словно потревоженная, и по коже Крады побежали мурашки.

– Для оберегов, – продолжила Рита, – чтоб чужие обходили стороной. Для зелий, сон навеять или память стереть. И для тёмных дел, про которые лучше не спрашивать.

Она отошла к дальней стене, где на узкой полке стояли не камни, а небольшие свинцовые коробочки, похожие на гробики для лялек. Открыла одну со скрипом. Внутри, на чёрном, бархатистом ложе, лежал осколок минерала. Он был прозрачным, как первый лёд на луже, и таким же хрупким на вид. Но внутри него бушевало целое крошечное ненастье – клубился и переливался туман, и если вглядеться, в его вихре угадывались обрывки чего-то жутко знакомого: шёпот, ползущий по спине, и ощущение того, что за тобой следят из самой густой чащи.

– Это эхо наваждения Лешего, – пояснила Рита, видя немой вопрос в глазах Крады. – Из нашей чащи, за Мёртвой речкой. Лет десять назад водил путников по кругу, пока они с голоду не падали или с ума не сходили от безнадёжности. Очень сильное эхо, в нём много всего.

Ярка, робко подкравшаяся, скривилась.

– И вы хотите этим… моровку кормить? Да она же с катушек съедет окончательно!

– Не кормить, – поправила Рита, и в её голосе впервые прозвучала не грубость, а терпеливое, почти учительское объяснение. – Предложить. Это как… концентрированный бульон из той же среды, где она родилась. Чистая энергия состояния, которое её питало. Игра, морок, наваждение, азарт – её родная стихия.

Крада взяла коробочку. Камень был ледяным на ощупь, но внутри него что-то пульсировало – слабым, неживым, но настойчивым светом. Она почувствовала, как по пальцам бегут крошечные, игольчатые разряды – не боль, а предупреждение.

– Как это дать? – её голос прозвучал хрипло.

– Просто положи у входа, – сказала Рита, закрывая коробочку и вручая её Краде. – Не лезь к ней, предоставь выбор: взять или не взять. Это и будет событие. Маленькое, но в её состоянии – целое приключение.

Они вернулись к погребу. Крада опустилась на колени у люка. Холод от земли и тяжёлых брёвен сразу просочился сквозь шубейку. Она открыла коробочку, вынула тот самый синий камень. В сумерках он замерцал собственным, тусклым, болотным светом. Она аккуратно просунула его в щель между крышкой и срубом – туда, где было темно и пахло спёртым холодом, – и отпустила.

Камень упал беззвучно, будто в воду.

– Вот, – прошептала Крада, прильнув лицом к щели. – Это твоё. Если захочешь.

Ничего не произошло. Сначала.

Но через несколько минут из темноты донесётся слабый, шуршащий звук. Не ползанья. Скорее… принюхивания. Потом – тихий скрежет, будто кто-то провёл когтем по льду.

И наконец раздался голос. Едва различимый, полный той же усталости, но уже не пустой.

– … Мо-ё-ё?.. – проскрипело из темноты.

– Твоё, – сипло подтвердила Крада. – Бери.

Послышался звук, от которого у Ярки дёрнулось плечо, – тихий, сочный хруст, будто кто-то раскусывает крупную градину. Потом – довольное, глубокое урчание, похожее на ворчание спящего медведя.

Рита, стоявшая поодаль, медленно выдохнула струйку пара в холодный воздух.

– Работает, – без эмоций констатировала ведьма, но в уголках её глаз дрогнули морщинки. – Значит, цепляется за жизнь. Теперь будет чем кормить, пока не придумаем, как этого Отетя от неё отодрать и навсегда изничтожить.

Глава 11
С лешего вырос, а ума не вынес

Весна ворвалась, как пьяный в чужую избу. Хляби небесные разомкнулись, обнажив солнце – не робкое уже, а яркое настолько, что за пару дней превратило мир в огромную, дымящуюся паром лужу. Вода стояла в сенях по щиколотку, а с крыши ягушки низвергался непрерывный грохочущий поток, смывавший последний снег и обнажавший чёрную, жадную землю. Всё текло, капало, бурлило. Пруд за баней вышел из берегов, затопив старую сеть Риты и превратившись в мутное, неспокойное озерцо. Только кое-где, в самых тенистых омутах, ещё дымились грязные островки льда, словно раздумывающие: уже растаять или ещё погодить.

В такую погоду из ягушки, брезгливо стряхивающей грязную талую воду с лап, лучше было не высовываться. Варька, окончательно окрепший и теперь снова неугомонный, как сорока, строил кораблики из коры и запускал их в бурные ручьи прямо с крыльца избы. Ярка, Крада и Рита коротали дни за нехитрыми домашними делами – чинили обувь и одежду, сушили на печке сухари впрок, перебирали оставшиеся богатства тех сундуков ледяного бога, что Крада благоразумно выгрузила из саней перед поездкой в Крылатое.

Именно в один из дней, когда солнце уже начало припекать по-настоящему, а с крыш капало с таким звонким упорством, что ломило в висках, вернулся Волег.

Он влетел в сени не с привычным гордым клёкотом, а почти бесшумно, с трудом опустившись на знакомую балку. Вид у него был, что называется, «битый-перебитый». Перья на груди и спине взъерошены, несколько маховых вырваны с корнем, а между крыльев зияла неглубокая, но длинная плешь: на тонкой птичьей коже темнела узловатая, уже затянувшаяся нитка шрама – след от чужих когтей.

Крада, услышав шорох, вышла в сени проверить, кто там ворочается, и замерла.

– Волег? На кого ты нарвался?

Она осторожно, почти с благоговением, подошла и протянула руку. Кречет не отпрянул. Он позволил ей кончиками пальцев коснуться горячей, пульсирующей кожи под редкими перьями. Шрам был неровным, рваным – не укус, а именно царапина, но оставленная с такой силой, что коготь прошёл до кости.

– Ну и где ты шлялся? – прошептала Крада, в её голосе прозвучали и тревога, и накопившаяся усталость от разлуки. – У нас тут чего только не случилось, пока ты своими делами занимался. Я у дядьки погостила… – она горько усмехнулась, – ну как погостила… Порог понюхала, о маме узнала, да восвояси и ушла. Потом Рита Харю в бане не удержала, мы этого Отетя сначала с Варьки сводили, а теперь думаем, как Мору от него избавить. Сидит она у нас в погребе, ест лешачьи наваждения… А ты всё летаешь где-то и летаешь…

Она ждала, что он клюнет её за палец в ответ на упрёк, или курлыкнет, или просто отвернётся. Но Волег лишь тяжело дышал, его острый взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в воспоминания о небесных битвах, о которых никто никогда не узнает.

– Неболтай-камень, возможно, и с Морой может помочь…

Крада вздрогнула. На мгновение ей померещилось, что это Волег заговорил – низким, женским, усталым голосом. Но это оказалась Рита, незаметно вышедшая в сени.

– Он же не просто булыжник, – продолжила ведьма, обращаясь уже к Краде. – Он столько всего видел, столько слышал… И всё в себе держит. Если найдём способ его разговорить, не просто тайну выманить, а заставить помочь… Он может знать рецепт. Или ритуал. Как отсоединить одну сущность от другой, не убив ни ту, ни другую.

– Опять «найдём способ»? – прорвалось у Крады всё накопленное за зиму раздражение. – Да что ж всё так всегда через пень-колоду, наугад да на авось!

– А ты где видела такое, чтобы всё сразу получалось? В дитячьих посказёнках? Тут, знаешь ли, настоящая жизнь, в которой от количества страданий качество выполненной цели не зависит…

Опять Рита говорила непонятно, но убедительно. Такая манера отрезала возражения. И спорить не о чем, и соглашаться неизвестно с чем смысла нет.

– Завтра к нему и выдвигаемся, – добавила Рита. – Время пришло. На рассвете, пока земля ещё подморожена за ночь, идти будет легче. Возьмём самое необходимое. Я и ты. Ярку оставим с Варькой.

– Она не согласится.

– Ей и знать не обязательно. Скажем, на мою обычную охоту идём, вернёмся к вечеру. А там… как получится.

Ярка, узнав, что её оставляют «за старшую», сильно не сопротивлялась, не очень-то она любила эти Ритины охоты за нечистью. Варька же смотрел на сборы взрослых с таким явным, нескрываемым желанием быть полезным, что Краде стало совестно.

– В следующий раз, – пообещала она ему, завязывая ремни на своей поношенной котомке. – Когда окрепнешь окончательно.

Мальчишка кивнул, но в его глазах читалось, что он в этот «следующий раз» не очень-то верит.

Перед самым сном Крада спустилась в погреб. В углу, казалось, навечно затянувшимся налётом инея, лежала тёмная кучка. Дыхание Моры было ровным, но таким медленным, что между вдохами терялся счёт. Крада положила рядом с ней ещё один, маленький осколок синего камня – «на дорожку».

– Держись, – прошептала она в ледяную темноту. – Мы скоро вернёмся. С лекарством.

Ответом ей было лишь тихое, сонное посапывание.

Они вышли на рассвете за ворота ягушки. Ведьма в охотничьих штанах из мягкой кожи, заправленных в высокие «болотники», и перепоясанной ремнями плотной скуфейке намного выше колен, да Крада, ощущающая непривычную лёгкость без тяжёлой шубы, в просмоленной Ритиной куртке и сапогах, подаренных ледяным богом.

Раздался призывный клёкот, шуршание крыльев, и на плечо Краде привычно опустился кречет. Мгновение посидел, окинул одобрительно заплечные котомки с провизией и снова сорвался. Но не улетел высоко, кружил над головами, вопросительно поглядывая: «Ну, в какую сторону движемся?».

– И ты тоже, – поняла Крада. – Ну, может, какой смысл в этом и есть. Вдруг камень тот…

– Пошли, – сказала Рита, не оглядываясь, и тронулась вперёд, к лесу, за которым, за Мёртвой речкой, лежало болото Гусёк и камень, хранящий секреты тысячи людей и не совсем людей.

* * *

До границы Ритиной территории дошли без приключений. Туман на этот раз сгущался обычный, весенний, пахнущий прелой листвой и сырой корой. Крада уже знала, куда идти – не вперёд, а как бы вбок, ощупью находя ту самую тяжёлую, густую тишину, что висела вокруг Страж-древа. Она шла за Ритой, которая двигалась не как путник, а как хозяин – уверенно, почти не глядя под ноги.

Огромный, корявый силуэт проступил, как проявляется изображение на намокшей от дождя стене, когда Крада уже совсем устала. Ветви Страж-древа кряжились под спящей тяжестью глаз. Они были закрыты, но под тонкими, похожими на пергамент веками что-то шевелилось – не зрачки, а сны, тёмные и вязкие, как донный ил.

Рита остановилась, сняла котомку:

– Тут сделаем привал. Ты передохни пока.

Волег, прорывая туман, камнем спикировал на тряпицу, которую Крада расстелила на влажной земле, словно услышал слова Риты. Цапнул крючистыми когтями кусок вяленого мяса, собирался утащить, но опомнился: кинул обратно, почти вежливо принялся дербанить ужин острым клювом.

Рита, жуя какую-то лепешку на ходу, подошла к дереву, которое, охнув, словно потянулось к ней ласково. Ведьма улыбнулась, погладила ладонью кору. Пальцы скользнули по стволу, нащупывая что-то невидимое глазу. Остановились на вздутии, из которого сочилась густая, тёмная камедь, пахнущая не смолой, а горьким миндалём и старой ветошью.

– Гнойник. – Констатировала она просто и вытащила из-за пояса короткий тёмный ножичек. – Придётся резать, родной. Потерпи.

Разрез она сделала быстрый и точный. Из раны не хлынуло, а выплыло что-то густое, цвета запёкшейся зелени. Крада отвернулась, поперхнувшись лепёшкой, вставшей поперёк горла. Пока она боролась с тошнотой, Рита достала из мешочка пучок сухой, седой от пыльцы полыни и, смочив его из плоской фляжки, принялась протирать нижние, прищуренные глаза. Они под её прикосновениями морщились, из углов выкатывались не кровавые, а янтарно-мутные слёзы, густые, как мёд.

– Вон, гляди, – кивнула она Краде, не отрываясь от работы. – Чище стали. А то в прошлый раз текли, как из подгнившей картошки. Нежные очень, от любого ветерка, что пыльцу несёт, страдают.

Волег, расправив крыло, лениво почесал клювом за ухом – точнее, за тем местом, где у кречета должно быть ухо. Смотрел на Риту равнодушно, будто наблюдал за починкой забора.

Когда она закончила, дерево, казалось, не расслабилось, а облегчённо осело, как человек после долгого, изматывающего лечения. Один из глаз на верхней ветке приоткрылся на мгновение – и это был не вселяющий ужас взгляд, а просто усталый, мутно-зелёный взор, полный немого вопроса и признательности. Потом веко снова сомкнулось.

Рита вытерла руки о мох, росший у подножия, сложила инструменты.

– Ладно, – сказала она просто. – Теперь неделю, может, поспит спокойно.

Вернулась к котомке, села рядом с Крадой и взяла ещё одну лепёшку. Отломила кусок, протянула ей.

– Ешь. Дальше идти сложнее. Моя воля здесь заканчивается.

Крада взяла, машинально откусила. Она смотрела на дерево, на тёмный след от гнойника на коре.

– А если… совсем разболеется когда-нибудь?

Рита, не переставая жевать, обернулась к ней. В её глазах, обычно колких, мелькнула тяжёлая, каменная ясность.

– Тогда сожгу. От корня до верхушки. Нечего заразу разносить. И пепел смешаю с глиной, утоплю в самом глухом омуте. Чтобы даже тени памяти не осталось. – Она отпила из фляжки, вытерла рот рукавом. – Но это хлопотно. И дорого. Так что лучше вовремя полынькой протереть.

Она встала, потянулась, хрустнув костяшками. Волег, словно дождавшись команды, взмыл с тряпицы и сел Краде на плечо, привычно вцепившись когтями в толстую ткань куртки.

– Отдохнула? – спросила Рита, накидывая котомку. – Тогда пойдём.

Они шли, а туман, который редел у страж-дерева, здесь снова сгущался. Не ровный, а клочьями, будто его кто-то рвал и бросал под ноги. Дорога превратилась в тропу, а потом и вовсе стала теряться среди бурелома и прошлогоднего папоротника. Рита решила не останавливаться – «до болота рукой подать, ночью пройдём тише». Сумерки сменились глубокой, сырой темнотой. Крада шла, уткнувшись взглядом в смутный белый призрак Ритиного платка впереди.

Тишина была полной, кроме их собственного тяжёлого дыхания и хруста веток под ногами. Луны не было, только звёзды, воткнутые в чёрный потолок неба, давали тусклый, неверный свет. В лесу он не работал, лишь подчёркивал густоту теней, превращая стволы в чёрные колонны, а бурелом – в ловушки для лодыжек.

Крада шла, упрямо ставя ногу в след Рите, когда та внезапно остановилась. Стояла молча, слушала. Держала руку на поясе, где висели мешочки и нож.

– Слышишь? – выдохнула ведьма.

Сначала ничего, кроме звона в ушах от усталости. И вдруг – шёпот. Не со стороны, а будто изнутри головы. Тихий, насмешливый, детский. Не слова, а так – пустое шипение, как ветер в сухом тростнике.

– Ничего такого, – ответила Крада.

– И я нет, – сказала Рита. – А значит, кто-то хочет, чтобы мы услышали тишину. Идём.

Они двинулись дальше, но лес будто сжался, стал теснее. И вдруг где-то недалеко, но со всех сторон раздался звук.

Как будто кто-то смеялся коротко, отрывисто, словно бересту с деревьев сдирал.