Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

Глава 13
Одна голова – хорошо, а три – уже перебор

Стремительный вихрь тени, плоти и звука выворачивался наизнанку: хруст не костей, а самого пространства, ломающегося под грузом иного обличья. Неестественный шорох чешуи по мху, скрежет о камень, тяжёлое, нечеловеческое сопение. И над всем этим – негромкий, надломленный стон, в котором Крада с ужасом узнала голос Лыня, тонущий в нарастающем рёве.

Когда она открыла глаза, увидела уже знакомую картину.

Смраг-змей словно вырос огромным, покрытым синевато-чёрной чешуёй телом на болотном прошлогоднем мху. Могучие кожистые складки, похожие на крылья летучей мыши, чьи прожилки светились тусклым синим, как гнилушки, расправились, заслонив серое небо. Три шеи извивались, подобно корням исполинского дерева, уходя в тень под широкой, покрытой чешуёй грудью. Лынь, бледный и отрешённый, Ярынь смотрел мутным, невидящим взглядом охотника, который ещё не понял, проснулся ли, и на третьей шее, увитой шрамами и старыми ранами, сверкали жёлтые глаза Злыня, наполненные нечеловеческой яростью.

Всё существо хрипело единым, тяжёлым дыханием, от которого стыла кровь. Рита замерла, боясь пошевелиться, затем сделала шаг вперёд, её глаза сузились, оценивая.

– Ну что ж, – прошептала она, не отрывая взгляда от трёх голов. – Чего только в этой жизни не увидишь.

К удивлению Крады, как-то очень привычно подошла к змеиному боку, потрогала чешую – крупную, холодную и слегка липкую – и кивнула, будто проверяла качество товара. Потом, не церемонясь, взяла и полезла. Упиралась коленями в стыки пластин, цеплялась за что попало. Со стороны это смахивало на то, как карабкаются на скользкий, покрытый ракушками валун.

Голова Ярыня повернулась к ней, ноздри расширились, выдохнув два клубка едкого дыма с запахом гари и старой крови. В воздухе повис немой вопрос.

– Тише ты, – отмахнулась Рита, но в уголках её глаз заплясали морщинки – то ли от улыбки, то ли от напряжения. – Я просто прикидываю, выдержит ли двоих. Ты ведь у нас не первой свежести, старина.

Злынь на соседней шее издал короткий, похожий на скрип ржавых ворот, звук. Возможно, смеялся, но это могло быть и предупреждением. Крада почувствовала, как по спине пробежали мурашки. А если он Риту… того…

Но обошлось. Ведьма уже сверху оглянулась:

– Ну, чего застыла?

– Как ты так сноровисто вдруг? – удивленно спросила Крада. – Будто и не впервой тебе…

– Ну, – ответила, немного смутившись, Рита. – С летающим псом Семарглом, отцом Волега, у нас и романтические моменты бывали. Такие… воздушные.

Крада нащупала тот самый выступ под левой лопаткой змея, куда удобно ложилась коленка, сунула ногу и потянулась за чешуйку на загривке, думая только о том, чтобы не соскользнуть вниз, в ту самую липкую полосу чего-то тёплого, что сочилось между пластинами.

Волег не стал париться. Взлетел и уселся на макушку самого безопасного из трёх голов Лыня, как на насест.

Шея Ярыня повернулась, удостоверяясь, что все готовы, он фыркнул – из ноздрей вырвались два клубка едкого дыма, и Смраг рванул с места. Сначала Краду с силой прижало к чешуе, не от скорости, а от того, что земля ушла из-под них. Потом – толчок, будто громадную пружину распрямили где-то под брюхом змея, и их понесло.

Смраг плыл по воздуху, как огромная, чёрная рыба в невидимом течении. Его тело извивалось, мощные мускулы играли под чешуёй, отталкиваясь не от земли, а от самого воздуха, будто он был плотнее воды.

Под ними лежал лес. Не знакомый, буреломный бор тропинок и зарослей, а тёмный ковёр вечнозелёных сосен с проплешинами ещё сухого березняка, усеянный серебристыми нитями речушек и мрачными заплатами болот. Деревья стали крошечными, с этой высоты не было видно ни лешачьих мороков, ни троп. Только огромная, спящая мощь земли, уходящая к горизонту. И они неслись над этим, держась на спине древнего чуда.

Через несколько минут, которые показались вечностью, внизу замелькали знакомые поля.

– Так, – прокричала Рита сквозь вой ветра, поворачиваясь к Краде. – Видишь ту седловину между холмами? Это к Быстрой. Значит, уже близко, левее. Скажи своему змею, чтобы на полянке приземлился, если ближе подлетит, ягушку покалечит.

Смраг, казалось, и сам понял. Он сделал плавный разворот, мир под ними накренился, Краду на мгновение потянуло в сторону, и тут же змей пошёл на стремительное снижение. Не камнем, как раньше, а длинной, пологой дугой, будто он собирался приземлиться не на полянке, а аккурат на пороге.

Воздух засвистел в ушах, низина стремительно набирала детали, форму, запахи – уже не леденящей прозрачности высоты, а сырой земли и дыма из трубы. В последний момент змей выпрямился, мощный толчок мышц погасил скорость, и они мягко, почти бесшумно, приземлились в двух шагах от края поляны, втоптав в размокшую землю прошлогоднюю ботву и оставив в грязи глубокие, когтистые борозды.

Тишина, наступившая после рева ветра и свиста падения, была оглушительной. Крада отлепила онемевшие пальцы от чешуи. Рита уже сползала на землю, отряхивая руки, будто только что вернулась с обычной охоты, а не с полёта на трёхглавом чуде.

– Ну, – сказала она, оглядываясь с опаской на Злыня. Его жёлтый глаз, словно налитый расплавленным воском, следил за каждым её движением. – Вид сверху ничего, но трясёт как в ступе.

– На любовнике, конечно, удобнее, – пробормотала Крада, стараясь, чтобы Рита её не услышала. Она немного обиделась за своего змея.

– А то! – подмигнула ведьма, которая всё-таки услышала. – Шерсть-то шёлковая… Мягкая…

Она смешно зажмурилась, но тут же вновь приобрела деловой вид.

– Мору сюда принесём. Во-первых, чтобы детинец лишний раз не волновать, а во-вторых, все три головы в мой погреб не влезут. И в-третьих… С Варьки Харю согнали, так как ему холодно и страшно стало, а Мору-то как раз холодом и не напугаешь…

– Так подтопится же на солнце… – вздохнула Крада.

– Вот именно… Нужно то, что ей неудобно, мешает.

– Ладно, – девушке не нравилась мысль опять подвергать опасности близкое существо, но, видно, доля у неё такая – брать на себя непростые решения. Она чуть помедлила, задержалась у Смрага, пока ведьма с парящим над ней кречетом, шагала к сосняку, обрамляющему поляну. – Ярынь, – шепнула одной из голов, – ты с Яркой-то поговори, а? Пусть девка не надеется. А то сидит, ждёт…

Голова Ярыня пыхнула жаром, отвернулась презрительно, но Крада уловила в этом жесте некоторую неуверенность. Наверное, всё же уболтает она его Ярку по-человечески, а не по-змеиному оставить.

– Ты иди, – крикнула она вслед Рите, – а мне тут нужно кое о чём со Смрагом перетолковать.

И в самом деле, не призналась бы Крада никому и никогда, но по змею она соскучилась.

Рита, не оборачиваясь, махнула рукой. Крада уселась прямо на прошлогоднюю жухлую траву у левой лапы, здесь чешуя была помельче, чем на спине и боках, и казалась не такой жёсткой и колючей. Она знала, что говорить бесполезно – Смраг в своём первозданном облике понимал не слова, а намерения, витавшие в воздухе, улавливал их как запахи, так рыба в мутной воде чувствует колебания. Он читал дрожь в голосе, тепло тела, всплески страха или надежды, бьющие от сердца волнами.

И всё равно начала:

– Мы с тобой и переговорить-то не успели, так всё у этого камня закрутилось. Когда ты нас с Волегом в лесу оставил…

И она принялась добросовестно рассказывать всё, что случилось за это время. Про ледяного бога, про проклятую полынью и маленького Варьку, про мир, созданный дядькой Архаэтом. Слова текли, обретая плоть: скрип полозьев по насту, вой вьюги за стеной ягушки, вкус талого снега на губах и всепроникающая, костяная усталость.

Она говорила проникновенно, почти шёпотом, а Смраг слушал. Не шевелился, только изредка издавал тихое шипение – не угрожающее, а будто соглашался. Одна из голов медленно повернулась к ней, жёлтые глаза прищурились, отражая последние лучи солнца. Вторая голова осталась неподвижной, но Крада чувствовала, как под чешуёй пробегает лёгкая дрожь.

Тень от леса потянулась длинными синими пальцами, накрывая поляну. Воздух стал гуще, звонче. Запахло вечерней сыростью, дымком и едва уловимым, горьковатым ароматом самой змеиной плоти – смесью сухой травы, озона и старой, мудрой крови.

– А потом эта Харя… – продолжала Крада, обхватив колени руками. Ветер разнёс по поляне её слова, и змея будто окутало плотное молчание – не пустое, а наполненное пониманием. – Ну что за напасть такая? И… Как ты думаешь, маму я найду? Получится?

Она подняла взгляд на Смрага. Его чешуя отливала тусклым серебром в угасающем свете. В складках кожи прятались тени, а между пластинами словно мерцала капельками влаги роса. В сером мареве уходящего дня змей казался не просто живым существом, а частью древнего ландшафта – вечным, как скалы, как сама земля.

– Ладно, – Крада поднялась, отряхивая штаны от прилипших старых травинок. – Что-то громыхает за кустами. Наверное, Рита возвращается.

* * *

Моровку, вернее, то, что от неё осталось, Рита привезла на деревянной тачке. Махнула рукой:

– В ягушке всё в порядке. Еле удержала детинец, пришлось прикрикнуть, так рвались. Варька орёт, требует, чтобы его взяли, твердит, что один раз вынес эту дрянь, значит, и второй раз поможет. Последнее, что нам нужно – чтобы эта липкая пакость прыгнула обратно на мальчишку.

Крада с болью посмотрела в тележку. На дне, выложенном пожелтевшей соломой, лежало нечто лёгкое, похожее на куклу изо льда и тумана. Сейчас Море от силы можно было дать лет пять человеческой девочки. Детское личико казалось безмятежным и пустым, потускневшие глаза смотрели в серое небо с тупой покорностью увядающего цветка.

Рита бережно, но без сантиментов, наклонила тачку, и моровка безропотно скатилась на землю перед Смрагом, высившимся посреди поляны, как тёмный дольмен. Три пары глаз следили за её действиями. Лынь – с холодной грустью, Ярынь – с привычной брезгливостью к чужим страданиям, Злынь – с немым вопросом: кому бы впиться в глотку?

День был прохладным, и без того неяркое солнце скоропостижной весны скрылось за густыми тучами. Снег на поляне не весь ещё сошёл – кое‑где чернел оплывшими буграми, а в ложбинках залегли сизые тени. Моровка дёрнулась, заскребла пальцами по земле, оставляя на мёрзлой корке тонкие бороздки:

– Жа‑а‑арко…

– Держись, – коротко бросила Рита.

Она присела рядом, провела ладонью над лицом недевочки. Кожа моровки была холодной, но под ней что‑то шевелилось – словно там ползал червь.

– Пора, – сказала ведьма, скорее себе, чем остальным.

Нож лёг в руку привычно, как ложка. Лезвие чиркнуло по ладони, кровь выступила густо, тёмно. Рита наклонилась и капнула три раза на личико моровки. Лоб, под левой щекой, под правой. Капли не растеклись сразу. Зависли на коже воском, а потом медленно поплыли, соединяя тонкой линией по кругу, словно глубоким порезом, границы маски.

– Шиш дырявый, – прошептала Крада.

Личико менялось в границах этого контура. Кожа поплыла кровавыми потёками, взбугрилась набухшими нарывами, будто под ней шевелилось что‑то живое, пытающееся вырваться наружу. Поверхность забурлила, переливаясь оттенками алого и багрового, а потом начала тускнеть, перекрашиваться во что‑то вязкое, серое, как остывающий свинец.

– Да, – тихо бросила через плечо Рита, – обнаруживаем нашего красавца. Отеть! Маска неприкаянная!

Ведьма провела ладонью над этой бурлящей поверхностью. Под её пальцами серая масса затихла, осела, загустела. За считанные секунды она остыла и отлилась в форму лика: плоское, условное, с жесткими, будто выдавленными изнутри чертами. Щёки надулись, как у спящего младенца, но сон этот был тяжёлым и недобрым. Рот – короткой прорезью без губ, навеки сомкнутой в немом, ленивом недовольстве. А глаза… Глазниц не было, лишь две гладкие, залитые тем же свинцовым сплавом впадины, пустые и глухие. В них не осталось ни взгляда, ни мысли – только тупое, завершённое присутствие. Маска смотрела в небо своим слепым взором, и этот взор был тяжелее любого проклятия.

Истончающиеся пальцы Моры продолжали с тем же монотонным упорством царапать землю. Под ладошками оставались влажные пятна. Тонкий парок поднимался от её рукавов и струился с волос, растворяясь в сыром воздухе. Для снежной девы уже было слишком тепло.

– Она тает, – предупредила встревожено Крада.

– Так и задумано, – бросила ведьма. – Отеть должен с умирающего носителя на новый перейти, забыла?

Она резко отскочила в сторону, едва успев убрать ногу от растекающейся лужицы. Капля влаги, сорвавшаяся с пальцев Моры, зашипела на земле будто кислота.

– Смраг! – выкрикнула Рита.

Что‑то сдвинулось в воздухе. Тяжёлая, чешуйчатая голова на мускулистой шее плавно поплыла вперёд, заполняя пространство между собой и моровкой. Движение было неторопливым, почти ленивым, но никому бы и в голову не пришло встать у него на пути.

Под лапой змея просела почва – глухо, с влажным хрустом разрывая корку мёрзлой земли. Злынь склонился вплотную. Его ноздри расширились, выдох – и в холодный воздух вырвался, клубясь, пар. Он осел на маске моровки инеем, тут же заискрившимся в тусклом свете.

Моровка не шелохнулась. Только веки дрогнули, но не смогли сомкнуться – словно мышцы уже не подчинялись ей.

Язык, широкий и шершавый, как старая корка, прошёлся по раздутым, натянутым глянцем щекам Отетя. Раздался тихий, липкий звук – будто отдирали присохшую кору от дерева.

В воздухе запахло чем‑то едким – не то кислотой, не то разлагающимся трупом.

Маска исчезла.

На лице моровки осталось лишь влажное пятно – блестящее, словно покрытое тонким слоем масла. Под ним проступила кожа – чистая, почти стерильно‑бледная, то самое лицо снежной девы, к которому привыкла Крада.

Желтоглазый зверь сомкнул челюсти, перекатывая добычу во рту с мокрым, вдумчивым чавканьем. Он на мгновение замер, его жёлтый глаз затуманился.

В наступившей тишине раздался мягкий, но отчётливый хруст. Как будто кто-то разломил пополам большой сухарь.

Злынь сглотнул. Шумно, с чувством.

Рита остолбенела. Крада тоже застыла с открытым ртом.

– Ты её… – пролепетала девушка.

– Сожрал⁈ – выдавила наконец ведьма. – Харю сожрал?

А на земле моровка потянулась и чихнула. Маленький, звонкий чих, от которого в воздухе забрызгали настоящие капли дождя. Она открыла глаза – снова глубокие, влажные, полные любопытства к миру – и уставилась на трёхглавого змея.

Глава 14
За одну правду хвалят, за другую бьют

С моровкой простились быстро. Вернее, простилась очень условно только Крада, Мора подскочила к ней, обняла, тут же отпрянула, будто обожглась:

– В следующий Морок, живы будем, найди любую полынью, приходи к ней, я тебя отыщу.

И умчалась снежным ветерком, только её и видели.

Обратный путь к ягушке оказался недолгим, но молчаливым. Каждый думал своё: Рита – о проглоченной Харе и о том, как это аукнется змею; Крада – о дороге к реке Нетеча. Над ними, бесшумной тенью, парил кречет, время от времени заходя влево, будто прислушивался к ветру.

Едва они показались из леса, на крыльцо выскочил Варька – подпрыгивал на месте от холода и любопытства, хлопая руками по бокам:

– Живы‑здоровы! А то у нас тут тревога! – крикнул он, распахивая дверь. Из горницы повалило густым, сдобным теплом – пахло печёным хлебом, мясом и травами.

Ярка стояла у стола, выкладывала из горшка тушёную говядину. Лицо сосредоточенное, хозяйское, но, увидев их, она просветлела:

– Ну слава Богам! Садитесь, пока не остыло. Варька, не крутись под ногами, подай миски.

Следующие несколько минут прошли в суматохе раздевания, умывания и расспросов. Варька не давал и рта раскрыть:

– И что, прямо с неё, с моровки, сняли? А куда она делась, Харя-то? Вы её в камне оставили? А камень что сказал? А как Неболтай-то разговорили?

Крада и Рита, обменявшись взглядами, отделались общими фразами: сняли, справились, камень указал путь. Никто не произнёс имени Лыня и уж тем более – Смрага. Говорили о дороге, о холоде, о том, что завтра нужно собираться дальше.

Ярка разливала по мискам горячий бульон, кивала, поддакивала.

– Главное – живыми вернулись, – сказала она наконец, ставя на середину стола свежий каравай. – И от этой напасти, от Хари, избавились. Уже хорошо.

Варька, не унимаясь, уже тянулся за пирогом, как дверь в сенях скрипнула сама по себе.

– Сквозняк, – буркнула Рита, даже не оборачиваясь.

Но в проёме уже стоял Ярынь, отряхивая с плеча случайную соломинку, будто только что протиснулся через заброшенный чулан. На его тёмном кафтане искрился, несмотря на наступившее тепло, не растаявший иней.

Варька аж поперхнулся. Крада лишь подняла бровь. А Ярка…

Она замерла с деревянным ковшом в руке. На секунду в горнице повисла такая тишина, что был слышен треск поленьев в печи.

– Яры-ы-ню-юшка? – нежно и растеряно пролепетала Ярка.

Потом она швырнула ковш прямо в долгожданного любимого.

От волнения не рассчитала: деревяшка с грохотом ударилась о притолоку над головой Ярыня, он едва успел отклониться.

– Я за тобой! – прошипела она, и голос её дрожал не от слёз, а от чистой, кипящей ярости. – По лесам дремучим и шиш знает ещё где, тварь ты паршивая! А ты⁈ Являешься как ни в чём не бывало⁈

Ярынь, слегка шокированный такой встречей, потер ладонью щёку, будто ловя отголосок удара.

– Я… Дела были, – глупо сказал он.

– В медвежьей берлоге застрял? В сугроб провалился⁈ – уже кричала Ярка, хватая со стола следующее, что попалось под руку, – а это оказался пирог. Она занесла его для броска, но вдруг замерла, посмотрела на золотистую корочку, на растерянное лицо Ярыня, на открытые в изумлении рты всех присутствующих… И медленно, с усилием опустила руку.

– Чтоб ты сдох, – выдохнула она уже тихо, и в голосе у неё вдруг прорвалась вся накопленная за год тоска. – Садись. Есть будешь?

Крада хихикнула про себя, подумав: Смраг мог вполне насытиться только что сожранной Харей. Ярынь, древнее существо, пережившее тысячи зим, покорно кивнул и двинулся к столу, осторожно обходя Ярку, словно мину.

После первого шока горница медленно, как закипающий котёл, наполнилась привычным гулом.

Ярка, сгорая от стыда за свою вспышку и от дикой радости, что он вот он, сидит, суетилась так, будто готовилась к пиру на целую селитьбу.

– Варька! – командовала она, а сама уже резала новый каравай, хотя на столе и так хлеба хватило бы на неделю. – Икры солёной принеси! Из погреба!

– Да я только сел! – взвыл Варька, но послушно поплёлся в сени, с любопытством оглядываясь на Ярыня, будто на иноземную диковинку.

Ярынь и в самом сидел на краю лавки прямо и неловко, как заграничная невидаль, попавшая в крестьянскую избу. Его тёмный кафтан, расшитый чуть потускневшим серебром, выглядел здесь инородным пятном. Он молча наблюдал, как Рита, не обращая на него внимания, достала из скрытого в лавке ларца бутыль какой-то подозрительно светящейся настойки и налила себе, Краде и… неожиданно плеснула в маленькую чарочку ему.

– Отогрейся, – буркнула она. – А то вид у тебя, как у вытащенной из проруби утки.

– Так ты где пропадал-то? – не унимался Варька, вернувшись с глиняным горшочком. – Ярка-то места не находила, тебя везде искала. Почитай, по всем Городищам слух пустила.

Ярка побагровела.

– Варька! Не твоё дело!

– А чьё же? – парировал мальчишка. – Твоё? Так ты ж молчишь, аж зубы скрипят.

Ярынь откашлялся. Все взгляды устремились на него.

– Я… задерживался в местах, куда слухи не доходят, – сказал он обречённо, понимая, что это прозвучало ещё глупее, чем «дела были».

– В Подземном царстве, поди? – кивнула Рита с невозмутимым видом, отламывая кусок пирога. – У Кощея в гостях чай пил?

Ярка фыркнула, но в глазах у неё мелькнула тревога. Она судорожно положила ему в миску огромный кусок мяса.

– Ешь.

Ярынь взял ложку. Опустил её в миску с холодной аккуратностью: ни звука, ни лишнего движения, и сразу как-то стало ясно: так едят там, где за столом не чавкают. Он ел беззвучно, с привычной неспешной грацией, и Краде вдруг стало неловко за кусок, зажатый в кулаке.

– Ну! – сказала Рита, поднимая чарку со своим загадочным мутновато сверкающим напитком. – Со знакомством.

Ярынь поднёс чарку к губам, принюхался – и невольно отпрянул.

– Это… что?

Рита ухмыльнулась:

– Настойка. Пей уж, гость дорогой.

Варька тут же подскочил:

– А можно и мне? Ну хоть капельку!

– Нет, – отрезала Рита. – Тебе рано.

– Почему⁈

– Потому что ты ещё не научился сидеть молча больше пяти минут. – Крада кивнула на Ярыня. – Вот когда дорастешь до его выправки – тогда и поговорим.

Варька надулся, но тут же оживился:

– А вы, дядька Ярынь, откуда будете? Из Городища? Или дальше? У вас кафтан-то – вон, серебро по швам. Небось, из самых знатных?

Ярынь осторожно попробовал тушёное мясо.

– Сказал же – из дальних мест.

– А что там, в дальних местах? – не унимался Варька. – Города большие? Торги шумные? А бабы красивые?

Ярка резко поставила на стол миску:

– Варька! Язык твой – враг твой.

– Да я ж просто спрашиваю! – возмутился мальчишка. – Человек приехал, а мы даже не знаем, откуда.

Ярынь улыбнулся краешком губ:

– Места разные. Города, как везде. Люди – тоже.

– Дороги… они всегда ведут туда, куда нужно, – тихо добавила Крада, глядя на Ярыня. – Даже если сам не знаешь, куда идёшь.

Рита хмыкнула, подлила себе настойки. Жидкость в чарке переливалась мутно‑золотистым, будто в ней тонули осколки луны.

– Ну так что, – сказала она, постукивая пальцем по краю сосуда, – за встречу‑то выпьем или дальше будем загадки загадывать?

Ярка с жаром подхватила свою чарочку, Крада молча подняла свою, но наткнулась на красноречивый взгляд Риты. Ведьма, словно предупреждала девушек: «Погодите пока».

– За удачу! – выпалил Варька, чокаясь квасом со всеми подряд так звонко, что кречет на коленях у Крады взъерошился. – Чтобы Мора к своей полынье вернулась, Харя не вылезла, а Гусь-камень оказался, где сказали!

Все с поднятыми чарками требовательно уставились на Ярыня. Он, после секундной заминки, последовал их примеру с видом человека, участвующего в древнем и слегка непонятном обряде. Сделал небольшой, пробный глоток.

И замер.

Глаза его стали стеклянными. Никакой реакции, но было ясно – внутри у него произошло тихое, но масштабное событие.

– Ну как? – подначила Рита, прищурившись.

– … Остро, – выдавил Ярынь хриплым шёпотом, и впервые за вечер его вечная бледность сменилась лёгким, чуть розоватым оттенком. Он судорожно хлебнул кваса.

– Ну? – поощрительно спросила Рита, пригубливая свою порцию без единой гримасы. – Как оценишь? Настаивалось на кое-чём с Жар-горы.

Ярынь несколько раз сглотнул. Теперь его подчеркнуто бледная кожа приобрела уже совсем странный, почти перламутровый оттенок.

– … Концентрированно, – выдавил он наконец хриплым, не своим голосом. – Очень… согревающе.

– Ага, согревающе, – фыркнул Варька, который всё внимательно наблюдал. – У тебя аж уши дымятся! Красные стали!

Действительно, кончики ушей Ярыня, обычно белоснежные, теперь горели маковым цветом. Он с видимым усилием оторвал взгляд от стопки и уставился в стену, словно пытаясь силой воли восстановить утраченное достоинство.

– Знаешь что, – сказала Ярынь неожиданно ровным голосом, обращаясь к Рите, – после третьего глотка, пожалуй, начинаешь различать… нотки полыни. И кору молодого дуба.

Рита медленно кивнула, и в её глазах блеснуло уважение.

– Пятьдесят лет выдержки. Чутье не подвело. Только для самых дорогих гостей – настойка на разрыв-траве.

Ярынь поставил чарку на стол – слишком резко, так, что несколько капель тёмной жидкости выплеснулось на дерево.

– Ты… точно не хотела меня убить? – спросил он, глядя на Риту. Голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что‑то нечитаемое.

Рита усмехнулась, провела пальцем по краю своей чарки. Жидкость внутри зашевелилась, будто пыталась убежать.

– Если бы хотела – не стала тратить драгоценную полувековую настойку. Тебе сегодня правда как никогда нужна.

– Какая правда? – выдохнула Ярка, её радость сменилась тревогой. – О чём вы?

Ярынь не отвечал. Он смотрел на тёмные капли на столе. Они не впитывались, а лежали выпуклыми бусинами, слегка дымясь.

– Разрыв-трава, – произнёс он, и слово повисло в воздухе тяжёлым колоколом. – Она рвёт связь между тем, что есть, и тем, что кажется. Между личиной и сутью.

– В точку, – кивнула Рита, наливая себе ещё. – Моя настойка как сквозняк из щелей застой продувает. Где пусто, туда и тянет, кто что скрывает – то и вывалит. – Она прищурилась на Ярыня. – У тебя, гость, щелей-то, я гляжу, предостаточно. Ещё чарку или погодим, пока эта подействует?

Ярынь с достоинством отодвинул свою чарку к центру стола.

– Пожалуй, погодим.

Он сказал это твёрдо, но его пальцы вдруг дрогнули. Замер, прислушиваясь к чему-то внутри. Капли настойки на столе зашевелились, потянулись друг к другу, будто их что-то зовёт. Ярынь попытался отвести взгляд от этой странной тягучей пляски, веки медленно опустились и снова поднялись.

Его взгляд внезапно упёрся в стену, зрачки расширились. Он сказал ровным, лишённым эмоций голосом:

– Один раз я три дня и три ночи не пускал на тот берег девочку с разбитым кувшином. Она плакала и говорила, что мать прибьёт.

Голос его оборвался. Он резко зажмурился, как человек, внезапно увидевший вспышку яркого света. Потом облизал пересохшие губы.

– И ты… ты просто стоял и слушал, как она плачет? – голос Ярки дрогнул. В её глазах был ужас и жалость, смешанные с непониманием.

Ярынь наконец посмотрел на неё.

– Я слушал, – подтвердил он. – А ещё я слушал, как по ту сторону реки что-то щёлкает зубами в такт её рыданиям. И считал часы.

В горнице наверняка бы в этот момент повисла тягостная тишина, если бы тут не было Варьки.

Он застыл с ложкой на полпути ко рту и выпалил разом:

– Что… Что это значит? Какой берег? Почему ты девочку не пускал? Это где такое бывает, чтобы на реку не пускать? И кто там… зубами стучал?

Рита прищурилась, оценивая.

– Это он образно. – Она подмигнула Ярыню. – В твоем владении река частная имеется, которую сторожишь? Ну, что ж, работа почётная. Скучная, поди?

Ярынь, всё ещё слегка ошеломлённый, машинально ответил:

– Не скучная. Иногда… Путники пытаются перейти не на тот берег. Приходится… объяснять.

Ярка смотрела на него, заворожённая.

– Ты… ты что же, мостовой сторож? – прошептала она. В её голове тут же сложился мечтательный и прекрасный образ: её боярин в своих владениях задумчиво стоит у одинокого моста через таинственную реку, в тумане…

– Нечто вроде того, – уклонился Ярынь, наливая себе квасу, будто пытаясь смыть остатки откровенности. – Девочка плакала и умоляла. А мне было всё равно. Потому что если бы она перешла, то стала бы не девочкой, а моей проблемой на сотню лет. На том берегу всё становится… больше, злее. И дольше. Её страх стал бы голодным, а слёзы превратились бы в кислоту. А её мать… её мать пришла бы искать её не через три дня. А через тридцать лет. С совсем другими глазами.

Рита свистнула сквозь зубы.

– Жёстко. Но правильно. Лучше одна ревёт три дня, чем потом всем рыдать три поколения.

– А что случилось с девочкой? – выдохнул Варька.

– Её мать нашла и выпорола. – отчеканил Ярынь. – Вышла замуж, родила детей и умерла в своей постели в семьдесят три года.

Варька, всё ещё под впечатлением, потянулся к кувшину:

– Дай-ка и мне… Я хочу такую же разрыв-правду, чтобы страшные сказки придумывать! Образно… – оглянулся на Риту.

Ярка хлопнула ладонью по столу:

– Ты и так её говоришь, даже когда не надо! Сиди!

– Но я хочу такие… – упёрся Варька.

– Ох, – Крада покачала головой, глядя на Ярыня, который медленно приходил в себя, проводя рукой по лицу. – Может, не всякая правда такая уж приятная. Особенно чужая.

Ярынь уставился на мальчика с такой сосредоточенностью, будто видел его впервые.

– Ты, – произнёс Ярынь отчётливо, – три дня назад сломал черенок у ритиной лопаты. Стучал им по пню, представляя, что это меч ратая рубит сквожника.

Варька остолбенел, его щёки запылали.

– Я… я не… оно само…

– И ты не сказал, – продолжал Ярынь тем же ровным, неумолимым тоном, – потому что боялся, что Рита заставит тебе новый вырезать. А ты ножом работать не любишь. Боишься порезаться.

В горнице повисло ошеломлённое молчание. Это была чистейшая, бытовая правда, которую Варька унёс бы с собой в могилу.

– Во даёт! – первой выдохнула Ярка, и в её голосе звучал уже не страх, а восторг. – Он как насквозь видит!

Рита хмыкнула:

– Не он видит. Это трава работает. Цепляется за то, что человек крепче всего держит в тайне. Обычно – за какую-нибудь дурь.

– Это не дурь! – взвизгнул Варька, окончательно смущённый. – Я… я на тренище, может…!

– На моей лопате, – безразлично констатировала Рита. – Ладно, спишем на обучение. Завтра новый черенок и вырежешь, и отполируешь. Чтобы не боялся.

Варька бессильно обмяк. Его секрет был раскрыт самым унизительным образом, и вишенкой на торте стало то, что теперь ему придётся эту самую работу и делать.

Ярынь, удовлетворившись, перевёл свой пронзительный взгляд на Ярку. Она встретила его, затаив дыхание, в её глазах читался немой вопрос: «А во мне что увидишь?»

Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом его глаза дрогнули, и он резко отвёл взгляд в сторону, к темноте за окном, сжав чарку так, что костяшки пальцев побелели.

Рита, поняв намёк, согласно кивнула и забрала у него чарку.

– На первый раз хватит. А то правдой всей насквозь прошьёт – зашивать потом будет некому.

Напряжение спало. Ярынь откинулся на спинку лавки, выглядя потрёпанным, будто только что вышел из короткой, но интенсивной схватки. А Варька, красный как рак, уже рисовал пальцем на столе, как будет вырезать тот самый черенок, ворча себе под нос: «Ну и боярин… ну и настойка… насквозь видит, понимаешь…»

Ярынь повернулся к Ярке, которая стояла бледная, прижав руки к груди.

– И мне нужно с тобой поговорить. Начистоту. Без всяких трав.