Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Глава 10
Голосиста пташка, да черна рубашка

Солнце уже совсем выползло из-за леса, хотя всё ещё бледное и негреющее. Воздух даже в сенях был ледяным и пах мышами, а из горницы, как только Крада толкнула дверь, ударило тёплой, густой волной – запахом жареной ржаной лепёшки, дыма и невидимых остатков человеческого сна.

Людва возилась у печи. Сковорода на углях шипела и плевалась, от неё шёл тот самый вкусный, едкий дымок. Варька устроился прямо на полу, прислонившись спиной к теплым кирпичам. В руках у него болталась старая пряжка от какой-то сбруи, а палец, обмотанный тряпицей, водил по меди, натирая её до розоватого блеска. И он напевал. Негромко, в такт движению руки, словно забывшись:

– Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

– Опять за своё, – буркнула Людва, не оборачиваясь, лишь крутанув плечом. Голос у неё был сонный, хрипловатый от утренней жары. – Брось эту дурь. Откуда у тебя взялось?

Варька оторвался от своего занятия, поднял на мать искренне удивлённое лицо. Пряжка блеснула в его пальцах.

– Не знаю, – пожал он плечами. – Разве не ты пела?

– Да я сроду такой ерунды не слышала.

Крада с трудом стянула пимы, вставшие колом на морозе, потопала в толстых носках по половицам, подошла к печи и просто протянула к теплу ладони. Кожа от долгого касания льда загрубела и явно собиралась покрыться цыпками, а жар обжёг приятно, почти больно.

– Не зверь, не ветер, не птица крылом

А тот, кто живёт между тенью и льдом… – тихо, почти неслышно продолжал напевать под нос Варька.

– На кой это тебе? – Крада кивнула на его пряжку.

Мальчик мотнул головой, уже снова углубившись в полировку.

– Нашёл в сундуке. Блестит же, я её сегодня на красивого «сизаря» у Свана выменяю. У него отцовские птицы, высоко летают. А мы с Яремом и Митичами у амбара голубей гонять собрались – моя новая покажет, на что способна. Увидишь, как кувыркаться будет!

Людва тем временем сгребла лопаткой подрумяненную лепёшку на деревянную тарелку и, наконец, кивнула Краде коротко и деловито.

– Вернулась. Самовар вскипел. Садись, пока не остыло.

Варька отложил пряжку и потянулся к лепёшке, но его взгляд уже метнулся к заиндевевшему окошку, будто ловя за стеклом чьё-то движение.

– Мам, а я на улицу? – выпалил он, откусывая горячий край и обжигаясь. – Ярем ждёт!

– Никуда ты не пойдёшь, – отрезала Людва, не глядя на него. Она поставила перед Крадой чашку с густым чайным паром. – Дров не наколол, все утро с этой блестяшкой, а дела стоят.

Варька насупился, его счастливое оживление сдулось, словно щёки иголкой тонкой проткнули.

– Я потом! Я быстро, честно! Мы у амбара только…

– Сказала – нет. Сначала дрова. Поленница пустая. Мёрзнуть будем?

– Всегда я! – буркнул он, шаркая ногами. – Все гуляют, а я как каторжный!

– У тех, кто гуляет, отцы дома, – жёстко, почти зло сказала Людва, и на миг в горнице стало пронзительно тихо. – А у тебя кто? Ты в доме теперь за мужчину. Вот и работай.

– А когда дров… – прошептал резко притихший Варька. – Тогда можно?

– Можно, – кивнула хозяйка, взгляд ее потеплел. Видимо, сама уже пожалела о своих словах.

Варька, увидев, что отступать некуда, шмыгнул носом, доел лепёшку и, понурившись, поплёлся в сени – натягивать зипун и варежки. Сквозь притворенную дверь донёсся звонкий удар топора о плаху – начал колоть щепу для растопки. Работал он сноровисто, не по-детски: удар, ещё удар, сухой треск полена.

Людва вздохнула, села на лавку напротив Крады и взяла мокрую тряпицу. Руки у неё были красными, в царапинах.

– Куда это ты с утра пораньше-то? – спросила она, смахивая крошки со стола. Вопрос прозвучал не допросом, а скорее как ритуальная фраза, чтобы нарушить тишину.

– Прошлась, – уклончиво ответила Крада, грея ладони о глиняную чашку. – К реке.

– И чего же ни свет ни заря подскочила?

– Да не спалось что-то, – Крада решила, что если Людва играет в кошки-мышки, то и ей пока не стоит выдавать ночной страх Варьки. – Да и не одна я подскочила. Встретила там вашу межмеженку. Велимиру, которая вчера у колодца требу проводила.

Рука Людвы, водящая тряпицей, на миг замерла. Потом снова задвигалась, чуть резче прежнего.

– Встретила… Ну и? – Голос её был нарочито равнодушным, но в одном этом «ну и?» слышалось море усталого страха и запретных вопросов.

– Поговорили, – сказала Крада осторожно. – Она… упомянула, что помогает Варьке. Ставит межу. Ты же посылала, так?

Людва охнула и села.

– Хоть и межмеженка, а язык, как у всех наших баб, без костей.

– Людва, – Крада посмотрела на нее долго и пристально. – Ты скрываешь что-то о Варфе?

– А тебе что за дело о моем муже? – огрызнулась та. – Зимовать пустили, вот и зимуй. На печке тепло, Морок не сунется, я ему чашку с молоком каждый вечер на крыльцо ставлю. А перезимуешь, уходи, куда шла со своей птицей.

– Да что ж вы мне все моей чужестью пеняете? – Крада раздосадовалась. – Мальчишку не жалко? Тепло, говоришь? А если то, что собак морозит, тепла не боится? Если оно не Морок?

– А чему еще быть? – упрямо гнула своё Людва, глядя не на Краду, а куда-то поверх ее головы.

– Другому чему, сама знаешь. С застарелой обидой на несправедливость приходящему. Расскажи мне про то, что случилось с Варфом, Людва. Я, может, помочь смогу. Хотя бы попытаюсь. Ты же не зря сына посылаешь к межмеженке, значит, чуешь что неладное. Люд, вдвоём-то горе твоё сподручнее разгребать, разве нет? Или… Ты сама в том, что случилось с твоим мужем прошлой зимой, замешана?

– Тьфу ты, – Людва, кажется едва удержалась, чтобы не бросить в Краду тряпкой. – Типун тебе на язык, скажешь тоже. Да знаю я только, как все, что сани его нашли, зипун на дереве, да ленточку этой… Зоры.

– Шарфик, – уточнила Крада. – Шарфик Зорин нашли, а не ленточку. – А он… Варф, – продолжила она, подбирая слова, будто ступая по хрупкому насту, – перед тем как… Он что-нибудь необычное говорил? Не жаловался? Может, про холод какой, про лёд?

Людва села, откинула тряпку, будто сдаваясь, заговорила, глядя на свои красные руки:

– Ну в ту зиму он вообще весь дёрганный был, слова поперёк не скажи. Обычно тихий, да твёрдый, но никогда резко не ответит. Тебе уже наверняка наговорили, что мы по нужде сошлись, так?

Крада кивнула.

– Ну а жили хорошо. Это тебе любой в Бухтелках скажет. Если бы не… Вот прошлой осенью он стал сам не свой. Сначала просто ощущение, будто в нем какой-то нарыв назревает, хоть внешне все как и всегда. А потом срываться стал. А перед тем, как… Когда Зора эта проклятая пропала. И потом уже я проснулась ночью, а его нет рядом. Выглянула в сени – а он у двери стоит, в одной рубахе, на улицу смотрит. Я ему: «Варф, ты что, заболеешь». А он обернулся… Глаза такие… пустые. Словно не он. Сказал: «Слышишь? Кто-то под окном ходит. По снегу скрипит». А я ничего не слышала. Ни скрипа, ни ветра. Только тишина стояла, мёртвая. Утром пыталась с ним об этом поговорить, но он рукой махнул. Молча в сани Каурого зарядил, да уехал. Не знаю, где весь день мотался, только утром сказали, что стоят сани в полной упряжи около реки, а Варфа нет нигде.

– А Зора…

Людва вздрогнула, лицо её застыло, потемнело.

– Про Зору я ничего не знаю, – отрезала она ледяным тоном, в котором звенела старая, не прошедшая боль. – И знать не хочу. Кончилась она для нашей семьи, как только мой муж её порог переступил. Больше нечего говорить. Слышишь?

Она подняла голову.

– Нет, – удивилась Крада. – Ничего особенного.

– То-то и оно, – Людва резко поднялась. – Стука топора не слышно. Этот Варька… Смылся, паршивец. Ну, я ему сейчас…

– Ты куда⁈ – Крада ринулась за ней.

– К амбару Митричей, где они голубей гонять собрались. За уши притащу.

Крада лишь вздохнула, жалея, что хозяйке удалось уйти от тяжелого разговора, и повернулась убрать со стола чашки.

И в этот момент снаружи, со двора, донёсся гул. Не просто шум голосов, а низкое, тревожное гудение, похожее на рой рассерженных шмелей. И топот многих ног по снегу.

Людва замерла на пороге.

– Что это? К нам что ли?

Крада отставила чашку и прислушалась. Гул нарастал, приближался. Слышны были отрывистые, гневные выкрики, но слов не разобрать.

Дверь распахнулась раньше, чем Людва успела её толкнуть. На пороге, запыхавшись, стоял Дрон с серым лицом и выпученными глазами.

– Людва! Твоя… твоя гостья?

Взгляд его метнулся за спину хозяйки, упал на Краду.

– Птица! Где проклятый кречет?

– Что? – не поняла Крада. – Он на улице. Что случилось?

Но Дрон уже отшатнулся от порога, обернулся и крикнул во двор:

– Здесь она! И птицы нет!

– Да что стряслось-то? – спросила Крада, подходя к порогу. За спиной Дрона во дворе стояла кучка мужиков, человек восемь-десять. С дубинами, кольями. Лица хмурые, глаза бегают.

– Лесь! – выпалил Дрон, не сводя с неё взгляда. – Нашли у амбара Митричей. Весь синий, в инее, будто из проруби его вытащили. А на шее – следы когтей птичьих! И на щеке – те самые, с прошлого вечера!

Шум в толпе нарастал. «Ведунья!», «Птица-убийца!», «Мороз на крыльях!» – выкрики долетали обрывками.

Крада почувствовала, как у неё похолодело в груди.

– Глупости! Он не мог…

– Не мог? – перебил седой старик, выступив вперёд с толстой палкой в руке. – А кто тогда вчера на парня кидался, а? Кто ему лицо исцарапал? Все видели! А теперь парень мёртвый и мёрзлый, как тот пёс! И твоя птица кружит, высматривает!

– Лесь мёртвый? – охнула Крада. – Где?

– Зубы не заговаривай, – крикнул кто-то из толпы.

Раздался пронзительный клёкот, и все головы, как по команде, взметнулись вверх. Над двором, на высоте конька крыши, медленно кружил Волег. Он, казалось, спокойно высматривал добычу, но его одинокий силуэт на фоне бледного неба выглядел теперь зловещим знаком.

– Вот он! Навьий посланец! – завопил кто-то сзади. – Он и холод на деревню навёл!

– Утопить его! – пронеслось в толпе. – И ведьму эту с ним!

– Вы с ума посходили! – крикнула Людва, выходя на крыльцо и заслоняя собой Краду инстинктивным жестом. – Какая ведьма? Вы ее видели?

– А птицу? – рявкнул старик. – Птицу-то её видели⁈ Она не простая! В ней дух сидит! Морозный дух!

В этот момент Волег, сделав низкий виток, с резким, пронзительным криком взмыл выше и скрылся за крышей соседней избы. Крик прозвучал не как испуг, а как гордое, дикое предупреждение.

– Видал? Чует! Бежит! – завопили в толпе. – Ловить его! Пока в лес не ушёл!

Несколько мужиков с дубинами уже рванули в ту сторону, где скрылась птица.

– Варька, – вдруг ахнула Людва, хватая Краду за рукав. – Варька-то где? Он же там, у амбара… Господи, он там один, а они… – Она не договорила, но её испуганный взгляд был красноречивее слов. Что могли сделать разъярённые люди с мальчишкой, чья мать приютила «ведьму»?

Варька появился на пороге, бледный, без кровинки в лице.

– Где Лесь? – гаркнула Крада, больше от волнения, чем от злости.

– Там, у амбара. Я им говорил, что…

Крада схватила полушубок и выскочила на улицу. Чувствовала, следом бегут Людва и Варька.

– Куда? – кинула, не оборачиваясь?

– За переулком по тропке, – крикнула Людва ей в спину.

Крада неслась к дальнему краю деревни, где стоял покосившийся амбар Митричей. Сзади слышались тяжёлые шаги, Людва с Варькой догоняли.

Уже издали было видно – у амбара столпились люди. В основном ребята, ровесники Леся, и несколько мужиков постарше. Они стояли кучкой, не решаясь подойти близко, и смотрели на что-то, лежащее на утоптанном снегу у самой стены.

Крада, расталкивая толпу локтями, прорвалась вперёд.

Лесь лежал на спине, раскинув руки. Лицо его было белым, как мел, покрытым тончайшим, кристаллическим инеем, который блестел в тусклом свете. Губы посинели. На шее и на щеке отчетливо виднелись несколько ссадин – те самые, от когтей Волега, но сейчас они выглядели иначе: кожа вокруг них была не красной или синей, а странного, восково-прозрачного оттенка, будто её выморозили изнутри.

Крада упала на колени перед парнем, попыталась рвануть намертво схваченные мёртвым льдом полы полушубка. Лёд не поддавался, хрустел, но не трескался. Она отбросила эту затею и, сдёрнув рукавицу, прижала обнажённые пальцы к его шее, под челюсть.

Холод ударил в кости, будто обжёг. Но Крада не убрала руку. Она зажмурилась, отбросив всё: гул толпы, собственный страх, ярость. Как учил батюшка. Не глазами, не ушами – кожей, костью, тем, что глубже разума. Искать пульсацию жизни под слоем неживого.

Крада переместила пальцы выше, туда, где у живого человека всегда теплится слабый жар, даже умирающего. Ничего. Ледяная пустота.

«Нет, – подумала она с яростной уверенностью. – Не тут».

Не слушая возгласы толпы («Что она там делает?», «Колдует!»), она опустила ладонь ниже, к центру груди, под рёбра. Замерла, затаив дыхание. Холод пробирался сквозь кожу, заставляя зубы стучать. И там… да. Там.

Не биение. Тихое, едва уловимое мерцание, как уголёк под горой пепла. Сердце не билось, но оно… вибрировало, еще боролось.

– Он жив, – выдохнула Крада, не открывая глаз. Слова вырвались тихие, но чёткие, как удар ножа по льду. – Сердце… ещё тлеет.

– Как живой? – кто-то сзади ахнул. – Да он ледяной! Смотри!

Она открыла глаза и подняла голову. Лица в толпе были обращены к ней, смесь страха, недоверия и зарождающейся надежды.

– Его ещё можно спасти. Несите в дом! Быстро!

Люди зашевелились, зароптали, но не решались.

– А как же твоя птица? – выступил вперёд откуда-то появившийся Дрон. – Это она его так! От неё и холод этот!

– Да несите же, – крикнула Крада. – Я знаю, у меня батюшка ведуном был при Заставе! Я ему сызмальства в таких делах помогала. А с птицей позже разберемся, вам моего кречета поймать – затея пустая.

Она вскочила на ноги:

– Будем, как дурни, за птицей гоняться или Леся спасать?

Люди зашевелились, наконец сдвинулись с места. Дрон и ещё один парень осторожно, будто боялись, что тело рассыплется, подняли Леся.

Крада шла рядом, не спуская глаз с лица Леся. Лёд изнутри, значит, не пришёл с мороза, а вырос из самого семени жизни, вытесняя тепло.

В просторной горнице убрали стол в сторону, настелили на пол овчин и медвежьих шкур. Леся уложили на них. Он лежал неестественно прямо, словно деревянный. Иней на ресницах уже не таял в тепле.

– Все выйдите, – сказала Крада, скидывая полушубок. Её руки дрожали, но не от страха, а от сосредоточенности. – Одного оставьте воды горячей принести, да полотенце чистое. И нож. Острый.

Люди переглянулись, но не спорили. В глазах горела тлеющая надежда и суеверный страх перед тем, что сейчас начнётся. Вышли, притворив дверь. Остался только хозяин, мужик лет сорока, молча принёсший ведро с горячей водой, нож и грубую, но чистую холстину.

– Тебе тоже лучше выйти, – тихо сказала Крада. – Не к добру тут будет.

Мужик молча кивнул и вышел, оставив её наедине с ледяным парнем и треском поленьев в печи.

Крада опустилась на колени рядом с Лесем. В памяти вдруг всплыл тот невыносимый жар в бане, когда она спасала несчастного ратая Люда из Городища, проглотившего стыть. Тогда Крада тоже не была уверена, правильно ли поступает, столкнувшись с никому не ведомым. И так же времени на раздумья у нее не оставалось. Тот странный туман, руны, голос и ее кровь. Да, её кровь. Если Мстислава, её мать, и в самом деле была древней богиней, то кровь…

Убьет или спасет?

Крада сжала кулаки, потом разжала. Достала из-за голенища свой кинжал – тот самый, что всегда с ней. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

– Не к добру, – повторила она про себя. – Но иного пути нет.

Быстрым, резким движением Крада попыталась вспороть ледяной полушубок. Нож не резал, а дробил, со скрежетом отскакивая от ткани, ставшей твёрдой, как камень. Мелкие льдинки с хрустом сыпались на пол. Бесполезно.

Крада отбросила нож. Там, где не берёт железо, нужно тоньше. Она приложила обе ладони к его лбу и груди. Кожа под её пальцами была не просто холодной, а чужой, безжизненной, как камень с речного дна. Но где-то в глубине всё ещё дрожал комок трепещущих мышц, словно Лесь был зверьком, притворившимся мёртвым.

Девушка закрыла глаза, отключаясь от сомнений, страха, шума за дверью. Снова вспомнила баню, жар, кровь на камнях. Не открывая глаз, на ощупь подняла нож. Прижала лезвие к ладони левой руки, у самого большого пальца. Глубоко вдохнула – и резко провела.

Боль ударила, острая и чистая. Тёплая струйка потекла по пальцам. Она перевернула тяжёлую, как гиря, руку Леся. На внутренней стороне запястья, под тонким ледяным панцирем, синела жила. Единственное место, где холод ещё не стал абсолютным хозяином.

Крада прижала кровоточащую ладонь к его запястью, пальцами обхватив кисть. Свою жизнь – к его жиле.

– Слышишь? – прошептала она. – Я здесь. Держись за меня, я потащу тебя на свет.

Обмакнула палец свободной руки в свою же кровь и принялась по памяти выводить прямо на замёрзшем панцире руны, те, что обычно подновляли младшие капены на сельжитских требах. Они сработали в прошлый раз, отчего бы и сейчас не попробовать?

Сначала – ничего. Только её собственная кровь, стекающая по его руке и замерзающая алыми сосульками. Потом под её пальцами дрогнуло. Где-то глубоко, слабый, едва уловимый толчок. Как рыба, бьющаяся под толстым льдом. Один раз, два.

И тогда на его запястье лёд не то чтобы растаял, а… потрескался тончайшей, сперва едва заметной паутинкой. И из трещинки, медленно, словно нехотя, выступила капля. Не крови или воды, а чего-то гуще, темнее. Почти чёрная. Она повисела мгновение и упала на пол, оставив крохотное маслянистое пятно.

Глава 11
К небесам высоко, в реку глубоко, а приходится вертеться, как некуда деться

Лесь ахнул всем телом, судорожным, ледяным вздохом. Из его рта вырвалось облачко не пара, а чего-то сизого, студенистого. Оно повисело в воздухе и рассеялось.

И его сердце, сжатое в ледяном кулаке, отозвалось. Не ровным боем, а серией глухих, хаотичных ударов. Редких, мучительных, но ударов.

Крада отдернула руку, едва не падая навзничь. Голова кружилась, она сделала это. Не растопила лёд, но пробила в нём дыру.

Дверь скрипнула. На пороге с охапкой шкур стоял хозяин. Попятился, увидев бледную, окровавленную Краду, Леся, расписанного зловещё подсыхающими рунами, и… с лёгким румянцем на скулах.

– Он… дышит, – прошептал мужик.

– Грейте шкурами, – выдохнула Крада, с трудом поднимаясь. – Только не сразу все, постепенно накидывайте, к печи близко не нужно его. И… привяжите. Верёвками к лавке.

– Чего?

– Привяжите. Когда отогреется… Может, то, что проснётся, и не он будет.

– Как так? – охнул мужик.

– Я не уверена, – отрезала Крада. – Никогда с таким не сталкивалась, на всякий случай. И дайте мне тряпицу… И золы печной.

Пока Митрич суетился, она стояла, прислонившись к притолоке, прижимая тряпку к своей ране, и смотрела на чёрное пятно на полу. Это было оно. Тот самый холод. Но капля лишь тысячная доля, остальное всё ещё внутри.

Она выиграла время, может, неделю, может, несколько суток. Лёд только чуть посторонился, уступив натиску чужой горячей крови. А это значило, что причина – сила, сковавшая его, – никуда не делась.

Крада вышла на морозный воздух, на ходу заматывая окровавленную ладонь обрывком холстины. Толпа ждала её у калитки, лица напряжённые.

– Жив он, – выдохнула Крада.

Загомонили разом и облегчённо. Кто-то просто радовался, а кто-то опять начал подстрекать на всеобщий поход за кречетом.

Людва вытолкнула на середину перепуганного бледного Варьку.

– Говори!

– Это не Волег, – промямлил он, но тут же понял, что его не слышат в общем гаме, выпрямился, решившись, крикнул громко: – Не Волег! Лёдволк, он на меня… Прямо передо мной… Такой… – Мальчишка передёрнулся. Он был сильно испуган, и рассказ давался ему нелегко. – А Лесь между нами… А тот… Прямо сквозь него. Как блазень. И Лесь упал, а тот исчез…

– Это что ещё за зверь? – раздался детский голос из толпы.

– Не знаю, – выдавил Варька, глотая воздух. – Он… Как тень. Только белая. Из инея. И холод от него… Такой, что дышать нельзя. Он на меня глянул… Глаза пустые… И пошёл. А Лесь… Лесь меня за спину оттолкнул и… И встал. А лёдволк сквозь него прямо! Не обошёл, а как будто Лесь из воздуха был. И Лесь упал. А тот… Растворился.

Варька замолчал, уткнувшись лицом в рукав Людвы. В толпе воцарилась тяжёлая, леденящая тишина. Наверное, понятнее было бы: чужой кречет навёл нездешний холод на парня, обидевшего его хозяйку. А тут какие-то неведомые лёдволки…

– Твой кречет, он… – видимо, кто-то решил так же. – Он тут явно…

– Не трогайте моего кречета, – зло полыхнула взглядом Крада по толпе. – И вообще мой Волег вам не по зубам.

– А то ж… – протянул недоверчиво всё тот же голос. Крада высмотрела невысокого мужичка в старой собольей куцавейке. Тот явно затаил зуб на кречета. И пусть себе, в небе Волегу охотников нет, он сам кого хочешь поймает. А на земле… Он знает теперь, будет осторожнее.

Тишина после рассказа Варьки треснула, расколовшись на несколько тревожных потоков. Одни качали головами, вспоминая бабушкины сказки про ледяных духов. Другие, особенно те, кто гонялся за птицей, смотрели с явным недоверием – слишком уж вовремя вывернулся этот ледволк. Третьи просто стояли, потерянные, не зная, чему верить.

Крада чувствовала раскол. Её маленькая победа была хрупкой, как лёд проруби.

– Слушайте все! – голос Дрона, негромкий, но твёрдый, на секунду перекрыл шёпот. – Лесь жив, это правда. И мальчишка не врёт, я по глазам вижу. Беда пришла, и птица тут ни при чём. А коли так – надо думать, что делать. Стоять толпой да переругиваться – делу не поможет.

Его слова подействовали. Это был голос своего, деревенского, не пришлой ведуньи. Толпа притихла, перестала расползаться.

– Так что предлагаешь? – спросил седой старик.

– Леся сторожить, – сказал Дрон. – Парням, кто покрепче, дежурить по двое. С железом и огнём. Нечисть всякая огня боится.

Предложение было простым и дельным. Не бежать сломя голову в лес, а организовать оборону. Лица вокруг стали выражать скорее сосредоточенность, чем панику.

Крада почувствовала, как спадает острое напряжение. Но её собственная тревога не уходила. Лесь был жив лишь благодаря её крови и воле, и то ненадолго. А Варька… Она посмотрела на мальчика. Он слушал Дрона, но взгляд его был пустым, уставшим, будто весь испуг за день вытянул из него душу.

Людва обняла сына за плечи.

– Пойдём домой, – тихо сказала она. – Ты вымотался.

– И ты иди, – кивнул Дрон Краде. – Спасибо, что друга вытащила. Без тебя бы… не справились. А насчёт птицы… – он бросил взгляд на мужичка в куцавейке, – не тронем. Пока.

Это было не полное доверие, но перемирие. На сейчас – достаточно.

Они пошли обратно к избе Людвы, обходя стороной ещё кучкующихся людей. За спиной Крада слышала, как Дрон раздаёт указания: «Ты с Витьком первую смену берите, от заката до полуночи… Печку в сторожке растопить…»

В избе Людвы было тихо и темно, только тлеющие угли чуть подсвечивали горницу. Варька, скинув шубейку, свалился на пол у печки и почти сразу уснул тяжёлым, беспокойным сном. Людва молча поставила перед Крадой миску с похлёбкой.

Крада ела, не замечая вкуса. За окном окончательно стемнело. В деревне, вопреки обыкновению, не слышно было ни лая собак, ни перекличек соседей. Все сидели по домам, прислушиваясь к скрипу снега за ставнями и к собственному страху.

* * *

Крада спала чутко, как зверь в лесу, – кожей ощущая чужую тоску. Она сама была раной, что не затянулась, и потому боль Варьки тянулась к ней, как железо к магниту. К привычному запаху хлебной закваски и древесного духа из прикрытой заслонкой печи примешалось что-то постороннее, густое и пахучее, как бульон из старой кости. Варька на полатях ворочался, стонал сквозь сон – негромко, по-щенячьи жалобно, и Крада вдруг поняла – пахнет страхом.

Девушка открыла глаза, потому что словно внезапно потянуло ледяным сквозняком, хотя все двери и окна в избе были не просто плотно заперты на ночь, но ещё и проложены в щелях ветошью.

Варька сидел на полу возле печки. Луна, пробиваясь сквозь заиндевевшее стекло, выхватывала его из темноты. Он был похож на балаганную ляльку с обрезанными нитями. Лицо – маска из воска, гладкая и неживая. Но в глубине расширенных зрачков плясали отражения – не комнаты, а чего-то иного: черной воды, колышущихся водорослей.

– Варь, – тихо окликнула Крада, но тут же замолчала, осознав, что не нужно его сейчас звать. Вот совсем не нужно.

Босые пятки шлепнули по холодному полу. Не одеваясь, в одной тонкой рубахе, пошел к двери. Она подалась беззвучно, колыхнувшись, как шкура какого-то большого темного зверя, расступившаяся, чтобы пропустить своего.

Крада накинула тулуп. Волег на шестке рванулся вперед, перья встали дыбом. Девушка резко взмахнула рукой: «Стой!». Птица замерла, сжавшись в комок яростного безмолвия.

Крада вышла за мальчиком и обмерла: луна залила всё вокруг синевой старого серебра. Деревня спала сном заколдованных, застывших в ледяном янтаре, а под этим мертвенным светом казалась кладбищем с ровными рядами белых изб-надгробий. Снег хрустел под ногами Варьки с жутким, костным звуком. Он шел не как человек, а как все та же лялька, которая тянется за пальцами невидимого за ширмой балаганщика. Крада шла след в его след, и ей чудилось, что она ступает не по снегу, а по чьей-то холодной коже.

Река открылась внезапно – черная, зеркальная, бездонная пустота, оправленная в серебро берегов. Здесь тишина была материальной. Она давила на уши, как ледяная шапка. Воздух звенел от неслышного высокого звука – вибрации натянутой струны между мирами.

Варька остановился на самом краю, где снег переходил в гладкую, темную поверхность, словно что-то в нём всё ещё не давало пересечь невидимую грань. Он замер, склонил голову набок, прислушиваясь к шёпоту из-под толщи.

Крада шагнула ближе, сердце колотилось где-то в горле. На льду, в лунных бликах, кружились тени. Сначала она приняла их за вихри снежной пыли, поднятые ветром. Но ветра не было. Тени сгущались, обретали формы – высокие, струящиеся, невесомые. В голове вдруг зазвучали слова незатейливой песенки, которую напевал недавно Варька:

– Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

Три призрачные девы заскользили по льду беззвучным хороводом, и их длинные, бледные, как туман, волосы сливались с метельными шлейфами, что струились от их плеч. Лица – размытые пятна, на которых лишь угадывались впадины глаз и щелей-ртов. Они пели, но песня была слышна не ушами, а кожей – леденящим вибрационным гулом, от которого ныли зубы.

В их безликом кружении, в плавных взмахах полупрозрачных рук читалась какая-то жуткая, утробная нежность. Они обступали нечто в центре, склонялись над тем, чего Крада с первого взгляда не разглядела.

– Наш малыш… – прошелестело по льду, словно прополз змей из инея. – Не будет спать… Будет с братиком играть…

Крада, краем глаза не отпуская из вида неподвижно застывшего Варьку, наблюдала, как лед вокруг хоровода вздыбился.

Из-под темной поверхности, будто прорастая сквозь черное стекло, поднялись загривки. Острые, угловатые, состоящие из сколотого льда и сизого инея. Ледволки. Они выходили из-под круга дев, просачиваясь через дымчатые фигуры. Их появление было тихим и окончательным, как приговор.

Снежные девы встрепенулись, зашипели и стали таять, расплываясь в лунном свете, словно испугавшись этих новых, более древних и серьезных хозяев ночи. Через мгновение от них остались лишь клочья тумана, жалостливо цеплявшиеся за неровности льда.

Волки… Не из холода, нет, они и были самим холодом, принявшим форму. Шерсть их казалась из миллионов кристалликов инея, переливающихся в лунном свете. Глаза – голубые угольки, горящие изнутри ледяным, мертвым пламенем. Их было пять. Они сели все вокруг той же точки на льду, образовав правильное кольцо, и уставились пустыми глазницами на Варьку.

И тогда там… в середине круга что-то шевельнулось. Сначала Крада подумала – большой комок темного льда, облепленный речным илом и водорослями. Потом форма обрела чудовищные очертания – фигура ростом с трехлетнего ребенка, но скрюченная, неестественная. Кожа его была сине-багровой, как у долго лежавшего в воде мертвеца, и прозрачной в некоторых местах – сквозь нее просвечивали темные ветвистые сосуды и мелкие, не до конца сформировавшиеся косточки. Оно было лысым, голова казалась слишком большой для тощего тельца. Черты лица словно сползли вниз, не решив, быть ли ему человеком, – крошечный вздернутый нос, щель рта, плотно сжатая, и… глаза. Глаз не было. На их месте зияли две темные, влажные впадины, из которых сочилась не то вода, не то грязная жижа.

Оно сидело на корточках, обхватив колени слишком длинными пальцами. И лед вокруг был покрыт изморозью в виде причудливых папоротников.

Его тонкие и потрескавшиеся губы раздвинулись в улыбке, слишком широкой для такого маленького лица. Оно подняло руку, и лёдволки тут же припали ко льду, ожидая приказа.

– Братец, – прошелестел голос, не то детский, не то старческий, будто ветер пробирался сквозь трещины во льду. – Иди сюда. Смотри, какие у меня есть собачки. Хочешь поиграть?

Варька сделал шаг вперед. Его босые ноги ступили на лёд. Тот даже не скрипнул – будто ждал.

– Смотри… – прошелестело существо, поворачивая свою уродливую голову к лёдволкам. Самый крупный из них тихо ткнулся мордой в его бок. Существо почесало нереального зверя за ухом кривым пальцем с чёрным ногтем:

– Они такие послушные.

Один из ледволков отделился от кольца и беззвучно подошел к самому краю льда, где стоял Варька. Поднял морду. Голубые угольки глаз пылали в сантиметре от лица мальчика. Из приоткрытой пасти вышло облачко густого морозного пара, тут же осевшего на ресницах Варьки инеем.

– Они хорошие… – шептало существо. – Они со мной играют… А мне скучно, Варька. Там, подо льдом, темно и тихо. Мама спит, папа спит. А я… Я не сплю. Дай поиграть в твои кости, братец? Они настоящие… Живые. Я тебе собачку, а ты мне немного тепла. Дай погреться?

Крада рванулась вперёд, схватила Варьку за плечо. Он не сопротивлялся, его кожа была ледяной, взгляд – пустым, устремлённым сквозь неё, в глубину, где существо улыбалось всё шире, а лёдволки начинали кружить быстрее, образуя вихрь из теней и инея. Где то рядом жалобно вскрикнул кречет, которого не пускали к реке неведомые силы.

– Не слушай, – прошептала Крада, сжимая пальцы на Варькиной руке. – Это не игра. Это ловушка.

Существо рассмеялось – звук, похожий на треск льда, на стон замёрзшего дерева.

– Ловушка? – его голос стал выше, пронзительнее. – Нет, это дом. Твой дом, Варька. Тут никто не заставит тебя работать по хозяйству и учиться у плотника. Ты же чувствуешь, как тянет? И хочется играть, правда? Играть… вечно.