Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Глава 13
И крута гора, да миновать нельзя

Крада растолкла в ступке щепотку рыжего корня. Звук был сухой, злой. Брала меньше, чем советовала Велимира: боялась.

– Наливать, что ли? – спросила бабка, замерши с чугунком у приоткрытой печной дверцы. В её голосе была та же виноватая беспомощность, что и у межмеженки.

– Лей, – бросила Крада, просеивая пыльную труху в глиняную кружку.

Кипяток ударил паром, и запах пошёл по избе сразу – не травяной, а ядрёный, горьковато-сладкий, с железным привкусом крови на языке. Багровая муть поднялась со дна, окрашивая воду в цвет старого засохшего рубина.

Бабка отшатнулась от стола, рука сама потянулась к нательному оберегу – маленькому деревянному коньку на шнурке. Губы её беззвучно шевельнулись старым заговором-оберегом, тем, что говорили над зельем от лихорадки.

– И это в него… – прошептала она, и в голосе слышалось не благоговение, а сомнение в самой природе такого лекарства.

Крада не ответила. Помогла приподнять голову Леся. Он был тяжёл и безволен, как мешок с костями. Она разжала ему челюсти, влила первый глоток.

Он не проглотил сразу. Жидкость вытекла обратно, жёлто-красная, как гной с сукровицей. Крада вытерла ему подбородок рукавом и влила снова, настойчивее, зажимая нос. На этот раз взвар прошел: Лесь дёрнулся всем телом, сухое горло сглотнуло с булькающим звуком.

Так, с боем, по капле, они влили в него полкружки.

Сначала – ничего. Тишина, прерываемая только хриплым дыханием. Бабка шагнула вперёд, но Крада жестом остановила её.

– Не трогай. Пусть трава работает.

Сама устроилась на табурете, не сводя с Леся глаз, а бабка стояла у печки, заламывая руки.

– Ну что? – прошептала она через пять минут. – Как он?

– Ждём, – коротко бросила Крада. Сама не знала, чего ждать.

– Одежда… – вдруг забормотала бабка, отступая к двери, глаза её округлились от нового страха. – Если вспотеет, так вся мокрая опять будет… У меня чистая есть… Я… Я принесу! Пока ты тут, есть, кому присмотреть…

И она выскользнула за дверь.

Тишина, оставшаяся после неё, стала гуще и звонче. Теперь в избе было только двое: Крада, прикованная к табурету, и Лесь, привязанный к лавке. Минута. Ещё одна. Третья. Время, отмеряемое только хриплыми вздохами да потрескиванием головешек в печи. Крада не сводила с парня глаз, ловя малейшую перемену. Ей казалось, она слышит, как внутри него что-то шевелится, словно кусок подтаявшего льда, оставленного в Лесе нечистым волком.

На лице парня появился цвет: красные, неровные пятна выступили ожогами на щеках и шее. Потом дыхание стало чаще, поверхностным и шумным, как у загнанной собаки.

Лесь вдруг закашлялся – не человеческим кашлем, а хриплым, рвущимся из самой грудной клетки ревом. Он начал метаться на лавке, как в лихорадке, и тонкая верёвка, привязывавшая его запястье к матице, натянулась, заскрипела. Раздался короткий, сухой щелчок – не громкий, но отчётливый в тишине. Верёвка лопнула. Его рука, теперь свободная, упала на грудь, пальцы судорожно сжались в кулак, а потом распрямились, будто пробуя новую, незнакомую мощь.

– Шиш дырявый, – пробормотала Крада, – не могли покрепче чего найти, скупердяи…

Она потянулась, чтобы заново его связать, но Лесь вдруг открыл глаза. Они были застланы белесой плёнкой, парень уставился на неё, но не видел.

– Мам… – прохрипел он. – Жарко… мам…

И его рука, вялая минуту назад, впилась Краде в предплечье. Хватка была нечеловечески сильной, словно в каждый палец вселилось само отчаяние.

– Лесь, пусти, это я, Крада…

Но он не пускал, а тянул к себе, и его лицо, искажённое лихорадкой, искало в пространстве не её черты, а источник этого жара, единственное, что пробилось сквозь лёд в его аду.

– Не уходи… горим же… вместе…

Вторая рука грубо обвилась вокруг её шеи, притягивая вниз. Дыхание было горячим и прерывистым, пахло жаром и болью. Губы, обветренные и сухие, нащупали в слепоте сначала её щёку, потом скользнули в поисках рта и наткнулись на уголок губ.

– Да отпусти ты! – вырвалось у Крады, и она уперлась в его грудь, не скрывая силу. Била ребром ладони по захвату, выкручивала пальцы, дыша ему в лицо короткими, злыми толчками: – Лесь, твою налево! Очухайся! Это я!

Борьба была стремительной и безобразной. Он хватался за девушку с бессознательным паническим отчаяньем утопающего, который тянет на дно спасателя. Крада именно так и чувствовала себя – как тот спасатель, понимающий, что сейчас утонут оба.

Его пальцы впились ей в волосы, тянули голову вниз, к своему пылающему лицу. Крада, уже не думая, вдавила большой палец в яремную ямку – ту самую, под кадыком, куда сотник заставский, дядька Чет, учил бить в крайнем случае. Не чтобы насовсем, а, так, перехватить дух.

Лесь захрипел, его пальцы на миг ослабли. Этого мгновения хватило. Крада резко рванулась назад, вырываясь из полуобъятия, и её лоб со всего размаха стукнулся о его подбородок. Раздался глухой, костяной щелчок.

Лесь откинулся на подушку, выпустив её. Глаза закатились. Дыхание стало прерывистым, но уже не ледяным – горячим, влажным. Пот проступил на лбу и висках, тёмными пятнами расплылся на рубахе.

– Сам виноват, – запыхавшись, прошипела Крада, пытаясь пригладить растрёпанные волосы. – Еле живой, а туда же. Как змей-любак…

Она стояла, опираясь о стол, трясясь мелкой дрожью. Щека, где прикоснулись его губы, горела. Всё было неправильно и противно. Ноги вдруг стали ватными, подкашиваясь в коленях. Крада едва успела опуститься на табурет, спина ударилась о стену.

Перед глазами поплыли тёмные пятна, напряжённые сутки почти без сна не прошли даром. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза. Изба уже не плыла, но казалась чужой, отстранённой, как картинка за мутным стеклом. На лавке Лесь тихо стонал, сейчас просто в забытьи, этот звук становился частью общей гулкой тишины.

«Надо проверить пульс… бабку дождаться…» – мысли приходили обрывками и рассыпались, как сухой песок, не оставляя воли, чтобы за них ухватиться. Тело требовало одного: перестать держаться.

Крада сложилась пополам, как тряпичная кукла, навалившись на стол, опустила лоб на руки. Голова вдруг стала тяжёлой, как чугунная болванка. Ей нужно… подумать… Но веки уже наливались свинцом. Последним смутным ощущением было глухое, настороженное молчание за окном, где не мерещилось знакомого тёмного силуэта.

«Волег»… Крада подумала, проваливаясь в тяжёлый глухой сон. «Почему не появился, не защитил, когда и в самом деле нужно?»…

Разбудила бабка, не голосом – тупым тычком жилистого пальца в плечо. Крада дёрнулась, оторвала голову от стола. Во рту было сухо и горько, шея ныла, будто её всю ночь тянули на дыбе. В избе стоял серый, безрадостный свет утра.

– Ну? – прошипела бабка, стоя над ней и не глядя на внука. Вся она была одним большим, сморщенным вопросом. – Как он?

Крада медленно повернула голову к лавке. Лесь спал обычным, человеческим сном – губы приоткрыты, дыхание ровное, хоть и хрипловатое. На лбу и висках блестел высохший пот.

– Жив он, – ответила Крада и потянулась к кружке с остывшим чаем. Сделала глоток, поморщилась. – Ожил даже… шибко ожил.

– Как это – шибко? – Бабка наконец перевела на неё взгляд, и в её глазах заплясала тревога.

Крада поставила кружку, провела ладонью по лицу, сгоняя остатки сна. Уголок её рта дёрнулся в нечто, похожее на усталую усмешку.

– Бредил. Только не про лёд, а… про жар. И кидался… – Она сделала небольшую выразительную паузу, глядя на перепуганное лицо старухи. – … в объятия, можно сказать. Это ваш Марьин корень… – Говорить было стыдно, но и таить не стоило. – Кажется, не только сердце гонит, а и дури в голову. И ещё… кое-куда.

Бабка замерла, переваривая слова. Щёки её, обвисшие и морщинистые, слегка затряслись. Сначала в её взгляде читалось просто недоумение, потом догадка, а следом – неловкость, смешанная с диким облегчением, что худшее позади, а это новое… это как-нибудь переживётся.

– В объятия… – повторила она глухо, кивая, будто соглашаясь с диагнозом. – Ну… Наверное. Это хорошо, да? Живой, значит, и сила в нём не вымерзла. Мужик есть мужик. Ты… ты на него не осерчала?

– Осерчала, – сухо констатировала Крада, потирая запястье, где ещё виднелись красные полосы от пальцев Леся. – Да только на бредового как осерчаешь? Сам не свой был. Теперь, гляди, проспится – и ничего помнить не будет.

Бабка снова закивала, уже активнее, с растущим пониманием.

– Ничего, ничего… Главное – жив. А дурость… она лечится. Щас я его, живчика, переодену.

– Ладно, – сказала Крада, с трудом поднимаясь. – Вы тут оставайтесь пока, а мне по делам нужно. К вечеру загляну, а если что случится, так вы мальчишку Митрича к Людве пришлите.

Бабка уже сноровисто развязывала узлы свертка, который она принесла с собой, доставала чистое исподнее, рубаху-черницу, холщовые портки. В соседней горнице слышались негромкие разговоры, недовольная незванными гостями хозяйка Митрича бухтела, громыхая горшками. В комнату с печью, где лежал больной, видимо, заходить не решалась.

– А может, – Крада покосилась на дверь, – к вечеру Леся уже и домой перенесём. Если хуже не станет. Хватит ему тут… гостевать.

Бабка обрадовалась:

– А то ж! Дома-то всяко лучше, и мне туда-сюда не бегать.

Крада кивнула и вышла в сени, а оттуда на крыльцо. Холодный утренний воздух ударил в лицо, прочищая остатки тяжёлого сна и того липкого, чуждого жара, что исходил от Леся. Она сделала глубокий вдох, ожидая привычного короткого, металлического щелчка клюва сверху. Тихо.

Медленно обвела взглядом двор: пустой плетень, слепые окна амбара, снег на крыше, нетронутый ни когтем, ни тенью.

– Волег? – позвала она, уже не ожидая ответа, а просто чтобы нарушить эту тишину.

Он всегда пропадал ранним утром на охоте, но сегодня почему-то сердце тревожно сжалось. Крада не видела его… Да со вчерашнего утра и не видела. Как сидели во дворе у Людвы, прижавшись друг к дружке, так и не появлялся больше. Может, и в самом деле, улетел ждать ее у Риты? Да ну, он бы дал понять. Не выходили из головы мужики, которые вчера решили его словить и наказать… Конечно, где им эту птицу поймать, да только на душе как-то…

Крада спустилась с крыльца и замерла посреди двора, вдруг ощутив жуткое неожиданное одиночество. Эта деревня, эти избы, люди, которые постоянно подчеркивали, что она чужая, – всё это было не её. Она сказала давеча кому-то в сердцах: «Считайте, что сейчас я – сирота, во всем мире только я и мой кречет». Она и он, её кречет-некречет Волег, который никогда не оставлял одну надолго. Даже если злился, обижался, даже когда исчез перед Городищем, даже когда навсегда остался запертым в теле птицы – он всегда возвращался. Чтобы сидеть рядом, тянуть её за рукав клювом или просто молча наблюдать, деля с ней это бесконечное ожидание чего-то.

А сейчас тишина. Та самая, которую Крада не осознавала с тех пор, как нашла в охотничьей яме умирающего юношу. Ей стало вдруг жутковато, и девушка срочно принялась гнать чёрные тревожные мысли. Поохотится и вернётся, что это с ней? Да наверняка Волег уже сидит в избе Людвы, недовольно ероша перья, возмущённый её ночевкой возле ненавистного ему Леся.

Но у Людвы Волега тоже не оказалось. Хозяйка, как всегда суетящаяся у печки, не оборачиваясь, кинула:

– Как там Лесь? – она ловко поддела рогачом большой горшок, вытянула его из чрева печи, бухнула на шесток.

– Живой, – сказала Крада. – Кажись, оттаивает. Думаю, обойдётся. А кречет мой сегодня не возвращался?

– Не видела, – покачала головой Людва. – Как ты ушла к Митричам, он пару кругов над двором сделал, да и улетел по каким-то своим делам. Хорошо бы, если Лесь поправился. И ведь молодец какой, Варьку моего спас! Я ему теперь по гроб жизни обязана.

– А Варька где?

– Во двор снега натопить отправила, – ответила Людва. – Что ж, ему теперь и из дома из-за этих волков не выйти? Да и… У мельника собаку прямо у крыльца в будке приморозило, если к самой избе подобрался, так и в дом рано или поздно зайдёт…

Она горько скривилась и махнула рукой.

– Людва, – Крада села за стол, не скинув епанечки, сжала кулаки. – Если ты честно мне не расскажешь всё, что знаешь о пропаже Варфа, беда Варьку не минует.

Людва охнула, безвольно опустилась на стул, глаза забегали, и Крада поняла – что-то знала хозяйка. Точно знала.

– Ты знала о том, что Зора была беременной?

– Стыд-то какой, – Людва закрыла лицо руками.

– Так знала? – Крада усилила нажим.

– Пока не… – призналась хозяйка, с трудом подбирая слова. – Пока он сам не сказал. Уже после…

– Что и когда он сказал?

– После пропажи Зоры сам не свой ходил, я рассказывала уже. А потом… Ночью мне в ноги бухнулся, признался во всем. И что полюбовница его разрешиться не смогла, и что испугался – тело под лёд опустил. В ту самую полынью, которая не всем показывается. А он, понимаешь, увидел… Таила я, да. Ну пойми, для Варьки лучше – отец гулящий с полюбовницей сбежал, чем… И убийцей не назовёшь, и убийцей тоже неправильно.

– Варьку не отец зовёт, – сказала Крада. – Плод нерождённый.

Она говорила жёстко, но и Людва, покрывающая беспутного мужа, который стал хоть невольным, но убийцей, не заслуживала ничего другого. Она сидела, сгорбившись, руки всё ещё закрывали лицо, но плечи перестали трястись.

– И что теперь? – её голос прозвучал приглушённо из-под ладоней. – Зачем ему Варька? Со злобы? Почему… Оно Варьку хочет забрать?

– Забирать не придётся, если сам пойдёт, – холодно констатировала Крада. – А он идёт. Братик Варьку зовёт поиграть на веки вечные. И Лесь через это пострадал.

Она ждала, что хозяйка будет оправдываться, кричать, молить. Но Людва лишь бессильно опустила руки на колени. Вся её оборона пала за одно мгновение.

– Я знала, – прошептала она, глядя в стол. – Не про дитя… Но чувствовала, что дело нечисто. Не в Варфе дело… А теперь…

Крада вздохнула.

– Раньше нужно было Велимире сказать… Когда бы время еще оставалось, она зазря бы силу на межу от Варфа не тратила, может, и придумала бы, коли знала. Да что ж теперь-то об этом? Прошло, не догонишь. Я подумаю, а ты… А может, это ты Зору… – осенило девушку. – Из ревности?

Людва лишь бессильно помотала головой, не в силах выдавить из себя ни слова. Она смотрела на Краду пустыми, испуганными глазами.

В голове у девушки крутилось «младенец», «плод», «какие кости»…

– Шиш поганый, – выругалась она, подскочив. – А повитуха в деревне есть?

Наткнувшись на непонимание в глазах Людвы, торопливо добавила:

– Ну, тебе кто-то помогал, когда от бремени решалась?

– Так Лима, – кивнула Людва, все ещё ничего не понимая. Резкое движение Крады, кажется, даже её успокоило, по крайней мере, вывело из тупого ступора.

– И где она живёт?

– Так недалеко как раз от Митричей, дом с красной крышей. А тебе зачем?

– Кости, – выпалила Крада. – Ну она должна же знать, где у нерожденных младенцев…

Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Варька – раскрасневшийся, задыхающийся, с выпученными глазами. Всякий раз, когда он вот так вваливался, следом шли очень большие неприятности, поэтому у Крады заранее заныло сердце. И не зря.

– Волег… – с трудом выдохнул Варька.

– Что⁈ – сердце и вовсе, словно в яму ухнуло.

– Ярем видел… Сеть… Ловцы.

– Его поймали ловцы? – ахнула Людва.

– Куций Козь сдал. Тот, что орал больше всех во дворе у Митричей, – мальчик чуть отдышался и говорил теперь хоть и сбивчиво, но уже более внятно. – Они за Вороньим Граем в ложбине остановились, Ярем выследил.

– Вот же! – Крада рванулась к двери, но Людва окликнула:

– Стой! Куда ты⁈ К этим ловцам… – Она понизила голос, бросив взгляд на дверь, будто они могли услышать. – Их и в деревню-то не пускают. Своими меж себя живут. Говорят, в их сетях путается не только птица и зверь лесной. Будто и девку одну из-под Ванежек год назад к ним занесло, да так и не вернулась. Без следа. Из-за птицы себя погубишь.

– Да не птица он, – выкрикнула в сердцах Крада. – Человек!

– Зачарован⁈ – Людва ахнула. – Не может…

– Видишь, может! Ай, – Крада только махнула рукой, так как объяснять сейчас было некогда. – Да и не будь он не простой птицей… – Она на миг запнулась, но тут же выпрямилась, глядя прямо в глаза Людве. – Он товарищ мне, поняла? Я своих не бросаю.

– А ты куда? – В спину уже полетели слова хозяйки.

– Тропку покажу, – взвизгнул Варька. – Покажу и обратно.

Глава 14
Присядь, бачка, чижи летят

Шли долго, солнце, уже мутное и тяжёлое, висело низко, и свет его выедал синеватые провалы в снегу, словно лизал ленивым языком древнюю, спящую под настом гниль. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег оседает на ветках. Воздух звенел от холода, но не привычным хрустальным звоном, а гулом, идущим из-под земли, из самых оцепеневших недр. Варька двигался как тень, бесшумно, указывая путь лишь кивком головы и расширенными от ярости глазами.

– Назад иди, – шикнула на него Крада, – указал, куда нужно, и домой! Матери же обещал!

– А ты дальше сама не сможешь, – заупрямился мальчишка. – Я покажу, и сразу обратно.

Они подошли к краю небольшой прогалины, ветви ежевики царапали рукава, оставляя тонкие нити паутины на коже. За буреломом тянулся запах: дым гнилого дерева, кислый пот, а под ним – железный привкус крови. Варька втянул воздух, его пальцы впились в её локоть.

– Тихо, – шепнула Крада, не отрывая взгляда от лагеря.

Показала знаком вниз. Они опустились на землю, прижимаясь к насту. Холод тут же пробрался сквозь одежду. Медленно поползли по‑пластунски. Ветви хлестали по спине, снег набивался в рукава, но девушка не отрывала глаз от лагеря, следила, как дым от кострища стелется над землёй, словно щупальца.

Варька двигался рядом, почти не дыша. Его пальцы время от времени касались её запястья, будто проверял, не исчезла ли она. Крада коротко сжимала его руку: «Всё в порядке».

Через несколько метров бурелом стал гуще. Крада замерла, оценивая укрытие: переплетённые корни, нависающие ветви, слой промёрзшего мха. Кивнула Варьке – «сюда». Они втиснулись в узкое пространство, едва достаточное, чтобы укрыться.

Варька дрожал, и Крада, боясь, что заметят пар от их дыхания, тихо прижимала его к земле.

Лагерь ловцов располагался в выдолбленной ложбине – там, где некогда, должно быть, протекал ручей, а теперь царствовали лишь лёд и туман. Шалаши вырастали из снега, слепленные из ветвей и глины, похожие на застывших зубров или на древние курганы. Дым из них не шёл – лишь тонкая струйка пара, будто дыхание спящих зверей.

Не стойбище, а гнездо стервятников. Вокруг кострища валялись узлы, сети и странные снасти: длинные шесты с петлями из конского волоса, похожие на мертвых гадюк, деревянные клети-падки, обитые грубой рогожей. На шестах висели сети, обледенелые, с прилипшими к ним перьями. Каждое перо, застывшее во льду, поблёскивало в лунном свете, как чешуя мёртвой рыбы.

У костра, который и костром-то не назовёшь – глыба углей, прикрытая золой, – сидели трое.

Первый, коренастый и бородатый, натачивал о точильный камень огромный топор. Второй, тощий и юркий, с перекошенным набок ртом, возился с сетью, его пальцы с вывороченными суставами мелькали, словно паучьи лапки. Но третий приковал внимание Крады.

Он сидел на обрубке дерева, чуть в стороне, спиной к ним. Высокий, сутулый, в темном плаще из грубой ткани. На голове у него была шапка, слепленная из обрывков кожи и перьев разных птиц – вороньих, соколиных, утиных. Она напоминала гнездо, из которого вот-вот выглянет нечто беспокойное и злое. Он не двигался, лишь дым от его трубки поднимался ровными, медленными кольцами, будто был не человеком, а идолом, принимающим требу курения.

– Видишь старого? – прошептал Варька, его горячее дыхание коснулось ее щеки. – Это Гнездо. Говорят, он не столько ловит, сколько беседует с птицами и зверями. Слушает их души.

Крада не ответила. Она впилась ногтями в снежную корку.

Старший крякнул, сплюнул в снег. Слюна тут же застыла бусинкой.

– Холодный нынче морок. До печёнок. Жрёт всё тепло, требует жертвы.

– Будет жертва, – сипло отозвался второй, тощий, поправляя рваную рукавицу. – Ветер-то сбился с пути, мечется. Надо ему дать костяк. Перья да кости.

– А коли костяк не выдержит, – пробормотал третий, самый молодой, глядя в пустоту, – мы и станем тем, чем был ветер до нас. Прахом.

– Лучше прах, чем щепка в этой стуже, – мрачно заключил старший. Он достал из-за голенища нож с костяной рукоятью. Лезвие было матовым, будто покрытым инеем изнутри. – Дух в нём странный, не птичий. Надо дыхание притушить, чтоб не буйствовал.

Молодой ловец поднёс ко рту сложенные ладони и присвистнул – тихо, почти беззвучно. И этот свист, тонкий, морозный, прорезал стылую хмарь. Воздух сжался, затрепетал, и над костром закружился лёгкий снежный вихрь, словно кто-то невидимый расправил крылья.

Ловчий зов, которым они приманивали крупных птиц – кречетов и ястребов – отзывался эхом в груди, где-то в том месте, где раньше ощущался змей Смраг.

И тогда Крада увидела Волега. Он сидел в небольшой плетеной клетке, поставленной на колоду, словно на алтарь. Птица не билась, не металась, но в притворном смирении была такая мощь и такая бездна горя, что у Крады перехватило дыхание. Его могучие крылья плотно притянули сыромятные ремни, на гладкой голове, где прежде гордо белели перья, теперь темнела ссадина. Но глаза… Его золотистые глаза, обычно полные вольного ветра, казались неподвижными. В них горел холодный, отчужденный огонь ненависти. Он смотрел на человека в шапке из перьев, и казалось, что вся ярость пойманного духа бури сконцентрирована в этом взгляде.

Тощий ловец закончил с сетью и подошел к клетке, тыча в нее грязным пальцем.

– Эх, красавчик… Шею сломал бы, да Гнездо не велит, говорит, ты для кого-то важен.

Волег даже не дрогнул. Он просто перевел взгляд на тощего, и в его глазах мелькнуло такое презрение, что тот невольно отшатнулся и пробормотал:

– Чёртова птица…

– Не дразни, – проворчал у костра бородач, проводя пальцем по лезвию. – Такие либо удачу приносят, либо…

В этот момент Гнездо медленно повернул голову. Крада затаила дыхание. Его лицо было худым, аскетичным, с глубоко запавшими глазами, в которых тлели угольки. Он смотрел не на клетку, а прямо в чащу, туда, где они прятались. Казалось, взгляд пронзил листву и уперся в Краду. Варька замер, Крада чувствовала локтем, как колотится его сердце – мелко и часто, как у зайчишки.

Но старик лишь ухмыльнулся беззвучно, обнажив редкие жёлтые зубы, и отвернулся. Он провёл ладонью по прутьям, и на миг Краде показалось, что пальцы его не касаются дерева – проходят сквозь него, как сквозь туман.

– Уймись, Царёк, – как сухой шелест листьев. – Твоё небо кончено. Скоро придёт тот, кому ты нужен, заберёт волю, сделает своим оружием. А не отдашь по добру, так сдохнешь, для него разницы нет.

– Дух в нём и в самом деле не птичий, – проскрипел он своим через плечо, даже не обернувшись. – Печать чужого неба, не нашего. Надо стереть.

– Сотрём, – сказал средний, глядя в остывающие угли. – И стужа уйдёт, станет тихо. Кровь спустить надо, она согреет дорогу тому, кто уже идёт.

Они что-то поднесли к огню, маленькое и высушенное («чьё-то сердце – птичье или зверя», почему-то сразу подумала Крада). От жара пошёл дым – белый, как мороз, но пахло не гарью, а железом и кровью.

Крада больше почувствовала, чем увидела, как в неподвижных глазах Волега, отражающих чадящий костёр и тёмную фигуру ловца, вспыхнула одна-единственная искра клятвы: он или будет свободен, или умрёт, утянув за собой в небытие всех, кто посмел прикоснуться к его душе.

– Варька, – шепнула одними губами Крада, обернувшись к мальчику. – Дуй в Бухтелки, скажи Дрону, пусть мужиков соберёт, если до утра не вернусь. Он мне за Леся должен, так и передай.

Она сжимала рукоять ножа так, что костяшки побелели. Варька упрямо покачал головой.

– Кому сказала! Без подмоги никак, а Людва может не догадаться.

Сверхчувствительный Гнездо насторожился, опять повернул голову в их сторону. Перья на шапке подрагивали, будто он под ней шевелил ушами.

– Быстро, – шикнула Крада. – Некогда тут с тобой… Я пока им зубы заговорю, чтобы они чего не…

Она с силой пихнула Варьку, так что он покатился по насту, отлетел на несколько шагов. И пока Гнездо не обнаружил их вдвоём, выпрямилась, словно и не лежала тут в засаде, а только что пришла, шагнула навстречу цепкому взгляду.

– Ох ты ж, – выдохнул тощий, отступая на полшага.

А Гнездо не удивился. Кивнул:

– И кто к нам пожаловал?

– Это, – Крада кивнула на встрепенувшегося Волега. – Моё.

Гнездо смерил её насмешливым взглядом.

– Твоё? – он чуть склонил голову, и перья на шапке опять шевельнулись, как живые. Краде на секунду показалось, что он не просто человек, а некое существо, застрявшее между птицей и людом.

Бородач у костра медленно поднялся, оперся на топор. Молодой отложил в сторону свою костяную свистульку.

– Моё, – уверенно повторила Крада, а кречет в клетке забился как ненормальный, до крови сшибая белоснежную грудь. Он закричал так отчаянно и громко, что у Крады заложило уши: будто невидимые стальные когти вспороли лист железа.

Где‑то над головой взмыла испуганная стая ворон. Они загомонили, закрыли чёрными точками темнеющее небо, и в этом хаосе перьев и криков Крада почувствовала, как в груди что‑то отозвалось – не страх, а ответ.

– Покажи право, – голос старшего ловца на этом фоне прозвучал особенно издевательски.

– Гнездо, – сказал бородатый. – А не та ли это княжна, за поимку которой награда обещана? Я видел на границе образь, навесили на каждом углу.

Он шагнул ближе. Его тень накрыла её, как сеть. Взгляд скользил по лицу – от линии волос до подбородка, цепляясь за шрамы у виска и сбитые костяшки пальцев.

– Кажись, похожа.

Гнездо перестал ухмыляться. Его взгляд стал пристальным, почти физическим – теперь он не просто изучал чужака, а оценивал добычу. Тощий хватник замер, прислушиваясь. А молодой, со свистулькой, неслышно отодвинулся в сторону, перекрывая путь к отступлению в чащу – движение плавное, почти незаметное, но Крада уловила его краем глаза.

Она не шевельнулась, только перевела взгляд с бородача на Гнездо. Ее лицо было каменным, но внутри все сжалось в леденящий узел.

– Награда, – повторил Гнездо тихо, словно пробуя это слово на вкус. Оно казалось жирным, тяжелым. – Какая награда?

– Сто монет серебром, – тут же отозвался бородач, не сводя глаз с Крады. – Или место в княжеской страже. Но на кой нам это место?

– Сто… Это хорошо. – Гнездо медленно кивнул. Он смотрел на Краду как на мешок с монетами, который сам пришел в руки. – Ну что ж. Теперь тут не твоё право судится. – Он ткнул пальцем в сторону бородача. – А его – сдать тебя за монеты.

– Давай свяжем, – алчно блеснул глазами тот.

Крада почувствовала, как Волег в клетке замер, будто и он все понял. Его крик оборвался, осталось только напряженное, злое молчание. Бородач уже ухмылялся, потирая ладонь о рукоять топора. Тощий нервно переминался с ноги на ногу.

– А не боитесь сдавать? – хмыкнула Крада. Сердце снова сжала ледяная ладонь ужаса, но она старалась не выдать своего страха. – Да только границу пересечёте, вас тут же и повяжут, как недостойных взора Ока.

– С чего это ты взяла? – бородач отступил на шаг назад.

– Знаю, – кивнула Крада. – Сам же сказал, на княжну похожа. А если я и есть эта княжна, то кому, как ни ей, знать, что в Славии почитание Ока сильнее, чем монет. Для Ока нет разницы, кто вы: ловцы, бродяги или княжеские гонцы. Знак нужен. А у вас его нет. Для них поганое всё, что за границей.

– Она права, – тихо сказал тощий в пустоту. – Они из-за своего Ока звереют, если нет на тебе его знака, убить могут.

Бородач помрачнел, метнувшись взглядом к Гнезду в поисках поддержки. Но старый ловец молчал. Он взвешивал не только монеты, теперь и саму возможность их получить.

– А как я – беглая? – уже уверенней продолжала Крада. – И начну кричать, что вы помогали границу переходить? Или… Еще лучше: что вы же меня и скрали? Кому поверят – бродягам со стороны Чертолья или княжне Славии? Так и подохнешь в яме, даже не потрогав своё серебро.

Гнездо вынул трубку, постучал ею о колено.

– За границу мы не пойдём, – сказал бородачу, как отрезал. – Другой план имеется.

Он поднял на Краду умные и хитрые глаза.

– Хочешь своего кречета?

– За ним и пришла, – сказала Крада, ловя разочарованный взгляд бородача. Он явно не был в восторге от решения старшего. И тот, что со свистулькой, тоже грустно вздохнул.

По крайней мере, теперь половина из этой компании, до поры до времени не даст её убить и снасильничать, так как видят в ней мешок серебра.

– Ста монет у меня нет, но пять заплачу, – кивнула Крада. – Или даже десять. Это хорошая цена за птицу. И никакого риска. Завтра же с утра вам и принесу.

Бородач плюнул сквозь зубы, отвернулся к костру и начал яростно мешать угли обгорелой жердью, будто вымещая злобу. Искры взвились к небу, осыпались на снег черным пеплом.

Гнездо засмеялся:

– На что мне твои монеты, если за этого красавца мы гораздо больше получим. Такого, что и не представляешь себе.

– И от кого же вы столько получите? – прищурилась Крада. – Больше десяти никто не даст. Это в княжеской ставке ратай за месяц получает.

– Есть, кто даст, – кажется, Гнездо задело её неверие. – В жертву ему отдадим, он за кровь царь-птицы любое желание исполнит.

– Да кто он-то? – оглянулась вокруг Крада.

– Главный над ледяной погибелью, – встрял самый молодой. Видимо, ему давно не терпелось вступить в разговор.

– Цыц, – сверкнул на него глазами Гнездо.

Но было уже поздно.

– Так вы самому Мороку мою птицу в требу готовите? – поняла Крада.

– Да не ему, бери выше, – опять не вытерпел молодой. – Старшему, самому…

Крада затаила дыхание. Вот оно что!

– И как вы…

– Да тебе-то что за дело? – сказал Гнездо. – Я сегодня добрый, да и не до тебя сейчас, на кон судьба ложится, а она дороже, чем мешок серебра. Так что иди себе подобру-поздорову. А то передумаю…

– А если я… – решение пришло мгновенно. – Если я вместо Волега к хозяину Морока самого пойду. Сам же говорил, для требы кровь особая нужна. Чем княжеская хуже крови царь-птицы? Лучше же!

Словно ледяной ветер пронесся над костром. Даже угли на мгновение погасли. Все замерли. Бородач разинул рот. Тощий Сыч испуганно сглотнул. Молодой ловец, тот, что проговорился, смотрел на Краду с таким ужасом, словно она уже стала призраком.

Опять дико вскричал кречет.

– Идёт, – наконец, сказал Гнездо. – Твоя воля, наше право. Отпущу твоего кречета, когда вернёшься послезавтра в самую длинную ночь.

– Как мы к нему попадём? – решила сразу расставить все точки Крада. – И где у меня заклад, что вы птицу не тронете?

– Не тронем, раз сказали, – кивнул Гнездо. – А заклад тот, что твоя кровь и в самом деле сильнее птичьей.