Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Любимый кречет шальной Крады

Часть первая
Пролог

Снег утоптали ещё днём, а теперь, когда небо заблестело звёздами, да мороз вцепился пуще прежнего, мальчишки сбежались на игру. Звали её «Ходит Морок».

Жребием выбрали «морока» – того, кому повяжут глаза овечьей шерстью. Сегодня досталось Яреме, хоть он и отнекивался:

– Не хочу! Морок меня во тьму утащит!

Но не отвертишься. Вывели его в середину, трижды повернули, приговаривая:

– Морок ходит, свет уводит, тьма-девица высыпает, ночи двери отворяет…

Смех звенел, но в глубине слов скреблось что-то старое, как в овине мышь, – не то смешное, не то жуткое. Слова приговора были древние, и каждый понимал: без них игра не считается, а с ними – уже будто и не игра вовсе.

Морок, ощупывая пустоту, должен был схватить кого-нибудь, а пойманный обязан назвать своё имя изменённым, не настоящее, а «ночное». Придумает – смеются, не придумает – получает пригоршню снега за шиворот. Так и носились по насту: кто-то визжал, выскальзывая из рук «морока», кто-то нарочно подставлялся, лишь бы потом самому встать с повязкой.

Снег летел клочьями, кто-то упал, другой перескочил через сугроб, звонкий хохот катился далеко за деревню. Но в каждом слове «ночного имени» – «Ворон», «Костер», «Сон-трава» – оставалась странная тень, будто игра вспоминала сама себя, древняя, как лес. Дети уже вывалялись в снегу, вспотели под тулупцами, но всё равно кричали и визжали, пока очередной «морок» тянул руки вперёд. Повязка сбилась набок, шерсть лезла в рот, а он, шипя и рыча, шарил в пустоте.

– Ага, поймал! – и в ладонях у него оказался Варька.

– Ну-ка, говори ночное имя! – требовательно выкрикнули остальные.

Варька замялся. Хотел сказать привычное «Ворон» или «Сыч», но язык вдруг сам сорвался:

– Тень подо льдом.

Ребята прыснули, но не все от души, у кого-то дрогнула улыбка – старухи пугали малышей: «Под лёд кликнешь – под лёд и уйдёшь».

– Теперь он сам себе морок, – поддразнила рябая Улька.

Варька фыркнул, вырвался и, не слушая больше насмешек, побежал прочь. Снег хрустел, дыхание перехватывало в груди – он с разбегу скатился по откосу к реке, куда обычно никто не совался зимой без взрослых.

Было скользко, и мальчишка кубарем вылетел прямо на лёд. Он ударился плечом, снежура загудела, трещины пошли сеткой, стало видно, как под ним струится тёмная вода.

Уже хотел вскочить на ноги, когда что-то шевельнулось в глубине. Сначала показалось – тень от ветки, потом – игра света. Варька прижался лицом к гладкой глади и ахнул: оттуда, из-под льда, на него уставились глаза. Непонятно чьи: звериные ли, человеческие, или вовсе нездешние. Несколько пар, больших и малых, тускло мерцали, словно угольки, и все смотрели прямо на него.

Снежный прозрачный смех ещё гремел над выгорком, доносился оттуда звонкий крик:

– Морок ищет! Берегись, Морок идёт!

А Варька лежал, не в силах пошевелиться, и слушал, будто из-под толщины шёл слабый, но тягучий шёпот.

– Ва-а-ар-ка-а… – словно шелест сухих трав.

А за ним тонкие, девичьи:

– Под лёд иди-и… Тут светло-о… Тут тепло-о…

И уже не голоса, а само теньё зашевелилось – чужое, давнее, словно оно всегда тут жило, под рекой, и только ждало, когда его заметят, окликнут.

– Играй с нами…

– Братец, поиграем? – голосок пробился слабенький, писклявый, совсем детский.

– И батя твой, тут, поди, соскучился…

Варька заморгал, сердце забилось, готовое выскочить. Под ним зашевелились тени, вытянулись, будто руки. И снова глаза – теперь ближе, так близко, что показалось, они вот-вот прорежут толщу и окажутся рядом.

Издали донёсся крик ребят:

– Варька! Ты где? Эй, Тень подо льдом!

Мальчик вздрогнул, словно разорвал путы. Голоса стихли, растворились, а вода снова стала тёмной и молчаливой. Только холод подползал всё выше по ногам, и хотелось бежать – бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого взгляда снизу.

Словно ножом рассекло наваждение. Мальчик дёрнулся, и тягучий шёпот мигом оборвался. Лёд снова стал глухим и неподвижным, лишь морозным узором искрился в лунном свете. Но холод уже подполз к самым рёбрам, зубы начали выбивать дробь.

– Вот тебя, Варька, и не хватало, – донёсся голос с выгорка. – Брось валяться, мать твоя постоялицу к вам привела!

– Ну так что? – буркнул он, пытаясь скрыть дрожь и не понимая, трясётся от страха или от мороза. Для солидности он даже сплюнул сквозь зубы – получилось смачно, почти как у взрослых мужиков. – Опять, поди, какую-нибудь убогую старушку? Мамка у меня добрая, всех жалеет.

– Не-е, не старушку, – протянул мальчишеский голос, – девицу. Крепкую такую.

– Ну и ладно, что девицу. Мне-то что? – Варька поднялся, отряхнулся и сделал вид, будто всё ему нипочем.

– Да ты слушай! Девица-то с кречетом пришла!

– С каким ещё кречетом?

– С самым настоящим, огроменным! Клюв – во! Перья – во! – мальчишка развел руками в стороны так, что чуть не опрокинулся в снег. – А на концах крыльев – коричневое, как ржавчина.

Варька перестал отряхивать рукавицы.

– Врёшь, поди.

– Ага, вру… Сбегай сам да глянь. Он у неё на руке сидит, когти – как гвозди, глаза – жёлтые, сверкают!

И тогда Варька уже не стал слушать дальше. Перепрыгнув через сугроб, он припустил в сторону своей избы. Снег летел из-под валенок, морозец перебивал дыхание, но он нёсся, будто ветер подталкивал.

Варька влетел во двор. У крыльца уже толпились соседи, и все глазели на постоялицу.

Девица стояла прямо, в тулупчике коротком, богатом, словно мороз её вовсе не брал. Косы её были светло каштановые, блестящие, глаза – колючие, синие, как лёд на реке. Лицо не нежное, не барышнее, а резкое, будто высеченное ножом.

Но главное – птица.

Кречет сидел на её руке, тяжёлый, крылья подрагивали от ветра. Перья серебрились, а на концах действительно тянулись коричневые узоры, будто языки пламени. Глаза у него были жёлтые-жёлтые, жгучие, и глядел он так, что Варька невольно попятился: будто насквозь прошивает.

– Вот это да-а… – выдохнул он сам себе, но Ярем, который как-то оказался рядом, тут же подхватил:

– Ну говорили же, кречет! Понял, что не врали ведь теперь?

Девица, заметив их шушуканье, обернулась. Улыбки в её лице не было, но взгляд лёгкий, не злой.

– Чего таращитесь? – спросила просто. Голос низкий, будто эхо в горах.

Варька вдруг почувствовал, как щеки его разом запылали. Он хотел сказать что-то смелое, вроде «Да не на тебя мы, на птицу!», но язык словно прилип. Кречет щёлкнул клювом – и этот звук отозвался в сердце гулким ударом.

– Ишь, – заметила соседка-тётка, – с птицей в дом идти – не к добру. Места мало, а от когтей доски попортятся.

– Потерпите, – коротко ответила девица. – Если не хотите на той стороне Нетечи перед Марой ответ держать за погубленную душу. Нам Морок переждать. И я хорошо заплачу.

И пошла в избу, ступая тяжело и уверенно, как мужчина. А кречет, махнув крыльями, обдал всех морозным ветром и тоже исчез в тёмном проёме.

Варька ещё стоял во дворе, пока двери за девицей не закрылись. Соседи постепенно разошлись, унося с собой пересуды. Он поёжился, стянул шапку на уши и вдруг уловил – от реки, из темноты, донёсся едва различимый звук. То ли лёд треснул, то ли кто-то прошептал его имя.

– Показалось, – пробормотал он и поспешил в дом, к свету, к печи, к запаху хлеба.

А на реке лёд снова дрогнул лёгкой дрожью. В чёрной глубине что-то шевельнулось, и пара тусклых огоньков на миг вспыхнула, глядя вслед мальчишке. Потом тьма сомкнулась, будто и не было ничего.

* * *

Когда Варька зашёл в избу, девица уже скинула душегрею, сидела за столом в кофте такой плотной вязки, что казалось, она отлита из тёмной шерсти. Но не ткань манила глаз, а узор: по рукавам и подолу шёл хоровод невиданных существ – то ли птиц с ветвистыми рогами, то ли зверей с крыльями, сплетённых в замкнутую, колдовскую вязь. Юбка, тяжёлая, парчовая, шуршала при каждом её движении, словно перешёптывалась сама с собой.

Кречет расселся на крюке для люльки над притолкой – расположился по-царски, будто ему тут поверх всех изначально было место заготовлено. Распустил крылья, вобрав в себя скудный свет горницы, и смотрел на Варьку жёлтым, немигающим оком демиурга.

Имел право, – решил Варька, не сводя глаз с красавца. Эх, такой кречет у какой-то востроглазой обыкновенной девицы.

– Да как же вы так заплутали? – изумлялась мамка, снимая с печи чугунок, исходящий молочным духом каши-размазни.

Варька сглотнул, в животе противно загудело, и точно – с утра же бегал на морозе, ничего и не ел.

– От нас до Крылатого, считай, верст пять, а то и все восемь с гаком…

– Да мы бы не заплутали, только у нас, – девица бросила красноречивый взгляд на кречета, – зайцы…

Варьке не понравилось то, с каким насмешливым укором она это сказала.

– Как можно заплутать, когда он, – Варька покосился на кречета с подобающим почтением, – всё сверху видит…

– Варуна! – окрикнула его мамка. – Давно тебе науку вежлисть не внушала?

– Видит, – фыркнула девица. – Только сверху не понимает, что в лесу меж деревьев путь-то другой.

Мать поставила на стол чугунок с кашей, пар клубился, пахло молоком и сладкой крупой, положила две ложки. Девица наклонилась, зачерпнула ложкой, и губы её слегка причмокнули.

– Горячо… – заметил Варька, хотя говорить не хотел.

Она взглянула на него скоса, с усмешкой, но без злобы.

– Ты такой ворчливый, – сказала она коротко. – Сразу видно, из Бухтелок.

Бухтелками их деревня называлась.

– Ага, – буркнул он, мешая кашу ложкой, чтобы остыла. – Догадливая, хотя и путливая. И как тебя зовут? – спросил он, скосив глаза.

– Крада, – ответила она ровно, не моргнув. – А ты?

– Варуна, – буркнул он.

А мать засмеялась и легонько шлёпнула его по макушке тряпицей, которой чугунок обтирала:

– Варька он, не дорос до Варуны.

Он промолчал, чувствуя, как из-за этого простого разговора в груди поднимается смутное раздражение. С ней было странно – ни страх, ни почтение, ни обида не брали. Будто говорил не с девицей, а с замшелым валуном на покосе – и упрёшься в него, и не сдвинешь.

Кречет встрепенулся, звякнул под его лапами крюк, и с потолка посыпалась пыльная наледь.

– А твой… господин пернатый… – мамка озабоченно покосилась на птицу. – Его-то чем кормить-то? Мясца, сальца?

– За него не тужите, – Крада устало прищурилась. – Окошко ставнями не прикрывайте. Проголодается – на охоту слетает.

– А вернется? – забеспокоился Варька.

– Да куда он денется, – ответила девица, и Варьке послышалась в ее голосе какая-то непонятная тоска.

Мамка устроила гостью на полатях, в красном углу – платила эта Крада, видно, с избытком, да и вид у неё был такой, что отказывать не посмеешь.

Воздух, всегда пахнущий щами, хлебной кислятиной и тёплой печью, теперь тянуло холодком. Словно в избу набили снежной крупы – это от её одежи, от тех самых шерстяных узоров, которые теперь висели на гвозде у постели. Варька мог поклясться: от них пахнет не овчиной, а лесом, морозной хвоей и чем-то ещё… горьким, как дым от гнилого пня.

Тени от лучины всегда плясали по стенам весело, укачивая. А теперь они стали другими – длинными, колючими. Чёрный кречет на своём крюке был их царём и судьёй. Его перья воровали свет, и от этого в углах клубилась тьма гуще обычного. Варька краем глаза ловил отблеск его жёлтого зрачка – ровный и недобрый, как у черта в сказке.

Он слышал, как под потолком ворочается птица, и старый крюк под ней поскрипывал, словно жалуясь. Этот звук перебивал привычный строй ночной избы: сопение спящей матери за занавеской, треск угасающих в печи головешек. Он был лишним, неправильным.

Варька повернулся на бок на своей лавке, спиной к красному углу. Но затылком он чувствовал этот немигающий жёлтый взгляд с притолоки и чужой, морозный запах. Изба его, родная и тесная, стала похожа на клетку. А в клетку эту кто-то очень большой и старый запустил двух диковинных путников: птицу, что смотрит на всё свысока, и девицу, что спит, не дыша. А он, Варька, заперт здесь вместе с ними.

Тем не менее, как только дыхание мамки стало сонным и тягучим, мальчишка соскользнул с печи и прокрался к горнице, где устроились гости. Подумал… Ему показалось, нет, он готов был поклясться, что кречет на пороге уронил перо. То самое, которое непременно должно украсить его боевую стрелу. Честно говоря, Варька думал весь вечер – просто голову себе сломал – как ему раздобыть эту роскошь, а тут само в руки шло.

Мамка шикнула, когда он потянулся к порогу, пришлось на время отступить, но теперь Варька без пера не вернется. В горнице было темно и непривычно тихо. Лучина догорела, и только слабый отблеск тлеющих углей в печи цеплялся за шуршащие по углам тени.

Варька затаил дыхание, глаза привыкали к полумраку. Вот он, порог. Осторожно шагнул и замер, сердце заметалось в панике. Девица не спала, Варька теперь явно различал ее усталый шёпот.

– Я понимаю твое нетерпение, – в шепоте слышалась досада. – И не держу тебя. Лети к Рите хоть прямо сейчас. А мне в чужом лесу среди лютой стужи с Мороком не справиться.

Честное слово, Варька услышал, как в ответ раздался тихий, отрывистый звук. Не клёкот, не птичий крик, а приглушённое щёлканье, точь-в-точь как будто кто-то стучит одним когтем по сухому дереву. Кречет говорил с ней.

– Волег, – ответила кречету девица. – Ты не обязан крутиться около меня. Говорю же, сама справлюсь. Видишь, я тут в порядке. Лети к Рите и ждите меня, как только стужа спадёт.

Варька переступил с затекшей ноги на другую, и тут же подпружиненная половица огласила тишину протяжным, скрипучим стоном.

Шёпот в красном углу оборвался. В темноте было слышно, как на крюке тяжко двинулась, перебирая когтями, огромная птица. Тишина стала густой, как смола. Давящей. И в этой тишине голос Крады прозвучал уже без шёпота, громко, чётко и ледяно:

– Кто тут?

– Я… Варька… По нужде, – пискнул он, удивляясь, каким тонким стал вдруг его голос.

– А около горницы что делал? – из темноты блеснул глаз, который даже сквозь ужас показался Варьке веселым. Кажется, девица не сердилась.

– Так… Это…

– Ну да, заблудился, – уже не сдерживаясь, засмеялась она. – В своей избе забыл, где поганый горшок?

И тут Варька тоже, к своему изумлению, неожиданно хихикнул. И в самом деле, было в ситуации нечто забавное. Если бы не…

– Видишь, Волег, – сказала, нисколько не скрываясь, Крада, и от того, что она опять назвала птицу, как человека, Варьку пробил холодный пот. – Он подслушивал наш разговор. И что скажешь, Варька, лететь ли кречету одному или сидеть около меня всю зиму, карауля, чтобы никто не обидел?

– Тебя обидишь, – отрезал Варька. – А вообще… разбирайтесь сами, в чужие дела лезть – без носа останешься.

Крада опять развеселилась, но тут на печке заворочалась мамка, вздохнула, просыпаясь, и они, не сговариваясь, зажали ладонями рты.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском углей и натужным храпом мамки, которая, похоже, так и не проснулась окончательно. Варька ринулся прочь из горницы, назад к печи, к своему ложу. Спина ныла от напряжения, ожидая, что в любой миг кто-то вопьется в неё когтями.

Варька нырнул под кожух и замер, притворившись спящим. Ему было очень стыдно, за то, что его поймали на подслушивании, и вообще отчаянно не нравилось то, что происходило в доме. Он попросил своего пращура Варуну, чтобы странная девица Крада исчезла из горницы, когда наступит утро, и только тогда заснул. Тревожно и с непонятным ощущением, что это не он тайком следил сейчас за девицей, а кто-то с самого момента на реке не спускает с него глаз.

Глава 1
Глух да глуп – два увечья

Мороз за ночь так прихватил окна, что узоры на них стояли плотные, слоистые, словно кто-то вырезал лес да реку прямо по стеклу. Варька, едва открыв глаза, сразу вгляделся в них – и облегченно выдохнул. Это был обычный иней, пушистый и беззлобный. Не тот, ледяной и скользкий, что иногда складывался в лик, будто кто-то дышал с той стороны на окно, припав лицом из ночи.

Печь выдохлась, угли под золой тлели лениво, и воздух был уже не ночной, а сыроватый, утренний. С запахом золы, вчерашнего хлеба и чего-то чужого – терпкого, лесного. Варька будто и не спал толком. Потянулся, высунул нос из-под кожуха и первым делом посмотрел туда, где вчера…

Порог был пуст.

Он соскочил с печи, босыми пятками ощутив шершавый холод половиц, и прошёлся по избе, всматриваясь в углы, будто перо могло само спрятаться за ухватом или лавкой. Нет. Ни пера, ни тени от широких крыльев под почерневшим потолком. И крюк для люльки у печи – голый, торчащий, как обглоданная кость. Казалось, на нём никогда никто не сидел.

– Не шарься, – сказала мать, не оборачиваясь. Она возилась у стола, крошила вчерашний хлеб в миску. – По половицам скрипишь, как старый дед.

– Это не я старый, а половицы твои, – буркнул Варька, Подошёл ближе, понизив голос до сиплого шёпота: – А где… птица-то?

– На охоту полетел, – ответила она спокойно. – На самой ранней заре. Я ещё лучину зажигала, а он уже крылья расправлял.

Мать замерла на миг, вспоминая, и добавила с уважением:

– Ох и мощный же. Как раскинется, вся изба будто меньше делается. Ветер от них ледяной, пахнущий небом. Чирк крылом – и в окно. Даже снежинки с рамы все осыпались.

– Ты видела? – спросил Варька, и в голосе его предательски звякнула зависть.

– Видела, – кивнула мать. – А ты бы тоже увидел, кабы не шлялся по ночам, как ходячий морок. И встал бы вовремя.

Он насупился, ковыряя ногтем занозу в столешнице.

– А перо… Тут, на пороге, лежало. Вчера. Большое такое. Мне нужно.

Мать хмыкнула.

– Нужно ему. Не было никакого пера. Если и было – постоялица, поди, прибрала. Не только тебе, видать, охота на красоту.

Варька сжал губы.

В груди неприятно тянуло – как будто его обманули, но так ловко, что и пожаловаться некому.

– Ладно, – мать обернулась наконец. – Хватит носом крутить. Сбегаешь к тётке Велимире, отнесёшь горшок. Там творог, сметана.

– Опять я… – вырвалось, хотя он знал – спорить бесполезно. Утро было испорчено окончательно.

– А кто же, – отрезала она, и в её взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, чему Варька не мог дать имени. – Скажи, ночью опять плохо спал.

– Нормально спал, – буркнул Варька, отворачиваясь.

– Я тебя не спрашиваю. И смотри – к реке не подходи, помнишь?

– Не подхожу, – соврал он, подхватил горшок, впрыгнул в пимы и быстро выскользнул на улицу, на ходу всовывая руки в тулуп.

Холод обнял его сразу и без обиняков, впился иголками в щёки. Деревня под солнцем, редким и блеклым, как старое серебро, лежала притихшая, укутанная в сугробы. Дым из труб стоял столбами, не шелохнувшись. Снег скрипел под валенками с таким чистым, одиноким звуком, что стало не по себе.

Не успел Варька отойти от своего крыльца и десяти шагов, как из-за угла, будто по сигналу, высыпала ватага. Их было человек шесть. Впереди, разумеется, Ярем – рослый, с широким веснушчатым лицом, вечный заводила. Рядом вертелась рябая Улька, дочка кузнеца, с хитрющими глазёнками-щелочками. Остальные – Пашка, Сенька, братья Митричи – все смотрели на Варьку с тем особенным, жадным любопытством, какое бывает только у деревенских ребят, когда в их замкнутом мирке появляется щель, в которую заглядывает что-то нездешнее.

– Ага, Тень подо льдом! – крикнул Ярем, широко ухмыляясь. – Живой! А мы уж думали, ты там, под коркой, и остался!

– Сам ты под льдом, – огрызнулся Варька, пытаясь пройти, но его окружили плотным кольцом. Прозвище, которое он сам себе вчера выдумал, теперь жгло клеймом.

– Ну что, как твои постояльцы? – выпалила Улька, приплясывая от холода.

– А правда, что кречет? – хором выдавил Пашка, забыв про насмешки. Все шестеро замерли, выпучив глаза.

Варька медленно, для важности, переложил горшок из руки в руку.

– Кречет, – кивнул он, будто подтверждая очевидное. – Как пить дать. На руке у неё сидел. Весь – серебро да сталь. А клюв… – Варька щёлкнул пальцами, – как клещи кузнечные. Одним махом палец откусит.

Это было почти правдой, и оттого звучало жутко и убедительно.

– И она его не боится? – прошептал Сенька.

– Боится, – с важным видом сообщил Варька, делая паузу. – Только не она его, а он её.

Это было уже чистой воды сочинительство, но оно легло на благодатную почву. Ребята переглянулись.

– Как это?

– А так, – Варька оглядел их свысока. – У неё рукавица. Не простая. Такая… с шишками.

– С какими ещё шишками? – не понял Ярем.

– А с такими! – Варька показал на суставах своей рукавицы, хотя ничего подобного он не видел. Но ему важно было добавить волшебной детали. – Будто камушки вшиты. Тёмные. И когда она руку птице подставляет, он на эти шишки смотрит. И не шелохнётся. Будто… Будто кольцо на соколе.

Он где-то слышал, что соколов держат на привязи. Звучало внушительно.

– И… И говорила она что? – спросила Улька, уже без издёвки.

– Говорила, – многозначительно бросил он. – Сказала: «Волег, я тут одна управлюсь. А ты лети. Ты же скучаешь».

– Какой Волег? – опять переспросил Ярем.

– Кречета так звать, – снисходительно пояснил Варька. – У него имя человеческое. Потому он и не простая птица.

– И он что? – ахнул Пашка.

– А он… – Варька сделал театральную паузу, – он ей ответил. Не словами. А так… когтем по дереву: тук-тук-тук. Сначала часто, сердито. Потом реже. Согласился, значит.

– Врёшь, – сказал Ярем, но уже без прежней силы. – Не бывает такого, чтобы птицы отвечали. Ну, кошка там, собака, они что-то понимают еще. А птицы? Ну, нет.

Варьку обожгло. Рука сама потянулась за пазуху тулупчика.

– Вру⁈ – его голос взвизгнул от обиды и злости. – А это что⁈

Он сжал в кулаке ветошь и крошки, но для всех остальных в его руке было Сокровище.

– Перо она мне дала! От того самого кречета! На, смотри! – Он сделал резкий жест, будто вот-вот швырнёт им в лицо невидимую драгоценность, но в последний момент прижал кулак к груди. – Ага, щас! Схватите и убежите! Оно… оно не простое! Днём серебряное, а в темноте будто светится изнутри! Как гнилушка!

Улька замерла с открытым ртом. Пашка смотрел на его кулак с суеверным страхом. Ярем отступил на шаг, смущённый и побеждённый.

Варька, не дожидаясь вопросов, резко толкнул плечом Пашку, прорвал кольцо и зашагал прочь, не оглядываясь. Он нёс перед собой, как щит, горшок с творогом и свой сжатый, пустой кулак. Варька их победил, и теперь он шёл по деревне уже не как «Тень подо льдом», а как человек, у которого в доме живёт женщина, советующаяся с птицей, а еще у него в кармане лежит светящееся перо.

Но чем дальше он отходил, тем сильнее сожалел о том, что наговорил. Стыд гнал его вперёд, заставляя ускорять шаг, от своей же лжи, которая теперь пылала у него за пазухой фантомным жаром. Зачем он наврал?

Дом Велимиры стоял на отшибе, чуть в стороне от общей деревни, между краем сосняка и рекой. Небольшая, но крепкая избёнка, пропитанная не запахом щей и хлеба, как у них, а чем-то другим – сухими травами, воском и старой, тёплой древесиной.

Варька поскрёб валенком о скобу.

– Тёть⁈ Я это, от мамки.

– Заходи, заходи, – послышался из глубины голос – негромкий, сросшийся с тишиной избы.

Варька шагнул внутрь, и его обволокло тепло, густое и ароматное. Воздух здесь всегда казался гуще, словно настоян на полыни и памяти. Велимира сидела за столом у окна. Не старая ещё женщина, но какая-то… высохшая, будто вся влага из неё ушла в эти пучки трав, что висели под потолком. Пряла она. Прялка поскрипывала ровно, а в руках её рождалась не обычная серая нитка, а какая-то тёмная, воронёная. Словно руки Велимиры сами окрашивали пряжу в цвет зимней густой ночи.

– Ставь на лавку, – кивнула она, не прерывая работы. Глаза её, серые, как пепел, скользнули по нему, быстрые и всевидящие.

Варька поставил горшок. Знакомый ритуал молчания тянулся. Он уселся на краешек лавки, ждал. Наконец вспомнил:

– Мамка велела сказать… Ночью опять плохо спал. Только я не от того… Просто посмотреть хотел.

Прялка на миг замерла.

– Слышала, – проговорила Велимира, и её пальцы снова задвигались, вытягивая чёрную нить. – К вам девчонка прибилась перезимовать. С птицей.

– С кречетом, – кивнул Варька, чувствуя, как его враньё о шишках на рукавице и светящемся пере здесь, в этой тишине, кажется ещё более дурацкой выдумкой.

– Кречет… – Велимира протянула слово, будто пробуя его на вкус. – Это хорошо. Птица сильная. С неба. Может, прошибёт.

«Прошибёт что?» – хотел спросить Варька, но не решился. Велимира всегда говорила отрывками, и смысл надо было ловить самому, как рыбу в мутной воде.

– Мамка зря боится, – выдохнул он вместо вопроса, глядя в чашку.

– А то, – согласилась Велимира. – Ты что-то слышишь?

Варька насупился. Врать межмеженке становилось все сложнее. Но признаться в том, что слушал голоса из-под льда, тоже не собирался.

– Не, – мотнул он головой. – Откуда? Не спал, потому что перо хотел… кречета.

В ушах Варьки снова ожил вчерашний шёпот. Он сглотнул. В избе запахло мёдом и горечью – Велимира положила веретено, подвинула к нему глиняную чашку с тёмным настоем. Он взял, сделал глоток. Тёплое, липкое, вязкое. Варька знал, что сейчас будет, и от этого привычного ожидания у него засосало под ложечкой – каждый раз одинаково, а все равно не привыкнешь.

Пальцы, чёрные от пряжи, сложились в тугой замок, будто сжимая невидимый узел. Велимира смотрела не на Варьку, а сквозь него и стену, туда, к реке. И зашептала ровно, без колебания, вбивая слова в тишину, как гвозди:

– Не кость кости, а тень камня…

Голос её был неживой, ровный, будто читала с промерзлой земли. Не просила. Приказывала миру. Варька зажмурился, стараясь не слушать, как делал всегда, но сегодня слова впивались в него иглами.

– Не зов воды, а сон глухой…

В привычной паузе Варька услышал, как веретено скрипнуло против шерсти, и открыл глаза. Он никогда не замечал этого движения раньше. А может, так прежде и не было?

– Живую кость отцепи от мертвой…

Варька замер, чувствуя, как эти странные, рубленые слова встраиваются в тишину избы, становясь её частью. Казалось, от них в воздухе остаются вибрирующие следы, незримые, но прочные, как стальная проволока.

– Да не услышит она зова.

Велимира опустила глаза, и прялка снова, с тем же ровным скрипом, пошла по кругу, но Варька видел – её пальцы дрожали.

– На неделю хватит, – сказала она обычным, уставшим голосом. – Отчитывать к реке вечером пойду. А ты иди, – отпустила его Велимира. – Скажи матери – слово крепко держится, неделю точно не прошибет. Спите спокойно.

Варька поднялся, поставил пустую чашку на стол и, кивнув, побрёл к выходу, чувствуя себя щепкой, которую только что вытащили из глубокой, тёмной воды.

На пороге он обернулся.

– А… «Прошибёт» – это что? – не удержался Варька.

Она медленно подняла на него свои светлые, прозрачные глаза.

– Лёд, свет. Лёд прошибёт.

Варька выскочил на мороз, прислонился к бревенчатой стене и глотал воздух, пытаясь вытеснить из лёгких густой запах полыни.

Не ходить к реке, так и мамка все время говорила. Чего же не ходить, не объясняла. Всё с Варькой тетешкалась, как с маленьким. Только и велела: то делай, это не делай, а в разъяснения не пускалась. После того, как батя пропал, она иногда такая странная становилась. Словечки жуткие кидала, да и смотрела на Варьку с таким странным прищуром. Будто не он это перед ней, а какой-то блазень непонятный.

Не то чтобы ему прямо так хотелось пойти к реке, особенно после вчерашних голосов жутковато было, но и любопытно тоже. Велимира сказала: лёд прошибет. А если кречет, птица с неба, прямо сейчас этим занимается – прошибает, – так что же, Варьке в стороне стоять, как дураку бестолковому?

И не на реку он пойдёт, а так, по бережку прогуляется. Тем более изба Велимиры почти на самом склоне этого берега и стоит. Что ж не посмотреть, раз уж совсем рядом? Одним глазом глянуть из-за ёлки, так, для порядка.

Он поплёлся вниз по тропинке, утоптанной в снегу, к знакомому изгибу. И в самом деле…

У Варьки перехватило дух, когда он, еще не выбравшись из-за частокола голых ольшаников, увидел невысокую фигурку прямо там, на льду, недалеко от берега, у самой кромки тёмной, незамёрзшей полыньи.

Крада стояла лицом к реке, словно пыталась там что-то разглядеть или услышать. Тусклый зимний свет ложился ей на плечи ровно, будто она сама его выбирала. Волосы были заплетены небрежно, тулуп накинут кое-как, но стояла она всё равно прямо, крепко, как вкопанная.

Кречета рядом не было.

Варька шагнул вперёд, нарочно хрустнув снегом, сделал вид, что поправляет рукавицу, и окликнул, стараясь, чтобы голос прозвучал бойко и небрежно, как у Ярем:

– А твой… – кивнул куда-то вверх, – не сторожит?

– Сторожит, – не оборачиваясь, ответила она. – Только не здесь.

– Улетел, значит, – сплюнул Варька себе под ноги, разглядывая снег. – Все-таки бросил.

Крада медленно повернула голову. Лицо её на солнце казалось ещё более резким, высеченным, синие глаза кололи, как сосульки. Она усмехнулась.

– Это тебе так кажется. Снизу всегда кажется, что все бросили.

Варька прищурился, почувствовав скрытый укол. Он сделал несколько шагов по скрипучему снегу, приближаясь к краю берега.

– А сверху, значит, виднее? – спросил с вызовом. – Ты что, летала?

– А то, – кивнула Крада.

– На чём же? – фыркнул Варька, разозлённый её спокойствием. – На помеле? Или на свинье наскипидаренной?

– Дурак ты, Варька, – сказала она без злобы, констатируя факт. – На змее летала.

Он замер, ошарашенный. Потом хохот, резкий и нервный, вырвался у него наружу.

– Вот же врёшь! Хоть бы складней! На змее она… Да какие на нашей стороне змеи, чтоб летать? Ужи – и те спят! Ври, да не завирайся!

– Не веришь – и не надо, – пожала плечами Крада, и её губы тронула та же усталая, знающая усмешка. – Твоё дело. Только когда сверху летишь, Варька, всё иное. Река как синяя ниточка, брошенная меж белых полотен. Лёд на ней – стеклышко, под которым вода темна-темнёшенька. Леса – мохнатые шкуры, наброшенные на холмы. А люди…

Она помолчала, и её взгляд стал остекленевшим, далёким.

– А люди – как жуки. Чёрные, мелкие. Копошатся у своих щелей-изб, дымят, кричат что-то друг дружке. Думают, их дела – великие, а слова – важные. А сверху не разобрать ни слов, ни дел. Видна только суета. И приметно, куда от избы тропка ведёт, и куда от реки чьи-то следы уходят, и где в снегу яма. Всё как на ладони. И всё – незначительное.

В груди ёкнуло что-то холодное и тяжёлое. Он вдруг с болезненной ясностью представил себя – маленького, чёрного, копошащегося на белом поле. И глаза, смотрящие на него сверху. Не обязательно кречета. Любые.

От этой мысли стало не по себе.

– И что, – выдохнул он, пытаясь вернуть бойкость, – с высоты всё так уж ничтожно? И река-то – ниточка, и люди – жуки?

Крада посмотрела на него прямо, и в её взгляде появилась какая-то сложная смесь – жалость, усталость и та же непробиваемая твёрдость.