Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Глава 1
Где курицы красавицы, там и петухи – молодцы

Кровь у этого существа была не красная.

Ярка поняла это сразу, как только та выступила из надреза – густая, темная, с сизым отливом, будто в нее замешали золу и болотную тину. Она медленно наполняла вырезанную Ритой ложбинку, лениво переливаясь, и от нее шел слабый пар, как от теплого навоза на морозе.

– Дыши носом, – сказала Рита, не поднимая глаз. – И не глотай слюну. Потом плохо будет.

Пальцы Ярки, сильные и цепкие, держали края разреза. Кожа под ними – или то, что ее заменяло – напоминала влажную, пористую глину, смешанную с рубцовой тканью. Она была прохладной и слегка липкой, будто присыпанной инеем. Под тонким скальпелем Риты расходилась без хруста, почти беззвучно, обнажая не привычные пучки мышц и жилок, а сизую, переливающуюся массу, в которой что-то медленно шевелилось и перетекало, как масло в воде.

– Ну он же настоящий боярин был, – продолжила Ярка, глядя куда-то поверх головы Риты в темноту подвала. – Такой, знаешь… Кафтаны бархатные, сапоги сафьяновые, и как посмотрит – прямо сердце в пятки уходит. А голос… бархатный такой же.

– Режу, – предупредила Рита.

– Да режь, – Ярка коротко, нервно усмехнулась. Ее взгляд скользнул по полкам, уставленным сосудами. В одном плавало что-то с глазами, похожими на мутный кварц, в другом медленно сокращался комок жил, подозрительно напоминавший вырванное сердце. – Я за ним бегала, знаешь, не только потому, что любила. Просто хотелось понять, я вообще для него существовала? А он так и не объяснил. Даже когда прямо спросила.

Существо на столе – неизвестного вида упыренок, сшитый из останков лесной нежити – внезапно захрипело. Звук шел не из горла, которого, казалось, и не было, а из глубины рассеченной полости, словно захлебнувшись тем самым сизым соком. Его конечность, больше похожая на лапу крота с бледными длинными когтями, дернулась, царапнув по дереву стола тихим скрежетом.

– Соль, – бросила Рита, не отрываясь.

Ярка потянулась к ступке с крупной серой солью, чуть промахнулась, и несколько кристаллов упали прямо в рану. Они зашипели, будто попали на раскаленное железо, и от них потянулись тонкие струйки едкого желтоватого пара. Запах гнили резко усилился, смешавшись с ароматом жженой кожи и… озоном, будто после грозы.

– Держи ровно, – бросила Рита, даже не взглянув. Она работала с сосредоточенностью ювелира, вглядываясь в глубину. – Интересно… Консистенция меняется. Ближе к центру – плотнее. Как будто ядро формировало.

– Ядро чего? – Ярка наклонилась без тени брезгливости, с сугубо практическим любопытством, как плотник, разглядывающий гнилую балку. – Оно же живое было? Ну, до того как ты его…

– Сложный вопрос, – ведьма кончиком пинцета аккуратно отодвинула желеобразную массу. В углублении открылась полость, а в ней – нечто, напоминающее скрюченный, высохший стручок гороха, испещренный черными точками. – Скорее, в нём сохранился импульс. Рефлекс. Как у сорванного листа папоротника, который ещё день пытается тянуться к свету. Вот этот «стручок»… – Она извлекла его. Объект был сухим, лёгким, казался хрупким. – Это, возможно, остаток нервного узла. Или его пародия. Смотри, как он тянется к свету фонаря.

Рита поднесла «стручок» ближе к пламени коптилки. И он… пошевелился. Не сильно, не резко. Кончик медленно, почти лениво, потянулся в сторону тепла и света, изгибаясь, как червяк. Из его пор сочилась капелька той же сизой субстанции.

– Ну так вот, – Ярка вернулась к интересующей ей теме. – У нас, значит, сладилось, правда, а потом он исчез, и всё. Будто и не было, – повторила она, возвращаясь к своей мысли. Ее взгляд снова стал отстраненным. – Словно призрак. А что ты с этим делать будешь? – Она кивнула на «стручок» в пинцете Риты.

– Изучать, – ответила ведьма, опуская находку в небольшой хрустальный сосуд с темной жидкостью. «Стручок» зашевелился активнее, будто попал в родную среду. Рита наглухо закрыла сосуд стеклянной крышкой. На ее лице, освещенном снизу колеблющимся пламенем, не было ни отвращения, ни триумфа. Лишь усталая, каменная сосредоточенность и глубокая, вековая грусть в уголках глаз. – Потом – растворю в особых составах. Нужно понять, какой компонент дает эту тягу к свету, к теплу. Это ключ, Ярка. Искра, которую не смогла до конца погасить даже упырья тьма.

Она отложила сосуд в сторону, на полку, где стояли десятки таких же, с разными «ключами» внутри.

– Чтобы вернуть что-то к жизни, – тихо, больше для себя, чем для подруги, произнесла Рита, берясь за скальпель снова, – надо сначала понять, как оно умирало. До самого конца. И что в нем держалось за эту жизнь до последнего вздоха. Даже если окажется всего лишь сухим стручком в сизой глине.

Она взглянула на неподвижное теперь тело на столе. Эксперимент был закончен. Существо, которое никогда по-настоящему и не жило, перестало даже имитировать жизнь.

– Принеси ведро, – сказала Рита, и в ее голосе впервые прозвучала неподдельная усталость. – И большую тряпку. Здесь нужно убрать.

Ярка кивнула, уже разворачиваясь к кадке с тряпьем, как ведьма вдруг резко замерла. Ее рука с испачканным скальпелем зависла в воздухе. Она наклонила голову, будто прислушиваясь к тишине, которая в подвале была не пустой, а насыщенной тихими поскрипываниями, бульканьем жидкостей в сосудах и ровным гулом от самой земли.

– Ты чего? – насторожилась Ярка, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок.

– Страж шепчет, – выдохнула Рита, и ее усталость мгновенно испарилась, сменившись сосредоточенной бдительностью. Ее глаза метнулись к лестнице. – Кто-то подъехал. Очень… заметно.

– Прятаться будем или напугаем? – Ярка автоматически сжала в руке тяжелую деревянную колотушку, валявшуюся рядом для дробления кореньев. – И как твой страж их вообще пропустил?

Рита на секунду прикрыла глаза, слушая незримый отчет.

– Не… нет, – она облегченно выдохнула, и напряжение спало с ее плеч. На мгновение в уголках ее губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. – Кажется, кто-то из своих. Или, по крайней мере, не враг.

Ведьма сбросила окровавленный фартук в жестяной таз. Быстрыми, уверенными движениями полила останки на столе из пузырька едкой жидкостью, которая с шипением и клубами едкого пара начала растворять плоть в серую жижу. Ярка, не тратя слов, схватила ведро с опилками и высыпала их на останки, впитывать влагу и запах.

– Наверх, – бросила Рита, уже поднимаясь по лестнице. Ярка, на ходу протирая руки о жесткую холстину юбки, последовала за ней.

Они вышли из ягушкиного чрева в горницу, где воздух, пахнущий дымом и сушеным чабрецом, показался пьяняще чистым. Рита лишь щёлкнула пальцами, и ягушка с тихим вздохом древесной плоти подняла лапы-пеньки, прикрыв ковром лаз в подземелье. Ведьма глянула на окно – в инее уже пульсировал незнакомый холодный свет – и резко распахнула дверь, будто выпуская накопившуюся тяжесть.

Прямо перед избой, на утоптанной площадке, стояли сани. Не сани – какое-то ледяное наваждение. Полозья прозрачные, как стекло, но в толщине льда мерцали синие искорки, будто пойманные молнии. Кузов ажурный, весь в морозных завитках, хрупкий с виду, но от него веяло такой стужей, что зубы сводило. И кони… Кони были совсем не из мира живого. Три белых призрака из снежного отсвета и полярной мглы стояли абсолютно неподвижно, не дыша, и от них исходила тишина вечных льдов.

На облучке, закутанная в меха до самых глаз, сидела фигура, сливавшаяся с призрачной роскошью экипажа. А на спинке саней, выставив вперед могучую грудь, опершись мощными лапами с когтями, похожими на изогнутые ледяные сосульки, восседал огромный кречет. Его оперение казалось посеребренным инеем, каждый контур был отточен и ясен, а глаза – два раскалённых янтарных угля, светящихся собственным, хищным, неземным светом – медленно, с царственным равнодушием повернулись и уставились прямо на женщин в дверном проёме.

Ярка онемела. Её мозг, ещё затуманенный подвальным кошмаром, отказывался верить, принимать, складывать в единую картину. С минуту назад её пальцы впивались в холодную, сизую плоть нежити, а теперь перед ней сверкало такое… Такое! Слишком прекрасное и слишком… чужое. От этого зрелища в груди защемило, как от слишком высокой и чистой ноты.

Рита сделала шаг вперед, будто против собственной воли, спускаясь с низкого крыльца на хрустящий снег. Ее рука поднялась, пальцы слегка согнулись, застыв в воздухе в немом жесте – то ли желая прикоснуться, то ли пытаясь отгородиться.

– Волег…

Кречет медленно, величаво кивнул ей массивной головой. А затем его взгляд – и взгляд Риты – переместился на фигуру в санях, которая только сейчас откинула капюшон.

– Ну, добро тебе, Рита! И… Ярка, ты что ли?

Лунный свет упал на знакомое лицо. Бледное, исхудавшее, с глубокой тенью усталости под глазами, но – то самое. Резкие скулы, собранные в тяжелую косу темные с рыжиной волосы.

– Крада? – Выдохнула Ярка.

Девушка в санях сдернула рукавицу и помахала рукой, будто и сама не была до конца уверена, что это не сон.

Ярка бросилась вперед, в глубокий снег, не чувствуя холода, спотыкаясь и падая, снова поднимаясь.

– Крада! Это ты⁈ Живая!

Она врезалась в сугроб у самых полозьев и ухватилась за ледяной борт. Холод мгновенно обжег ее ладони, но она этого не почувствовала. Ее глаза, широко раскрытые, впивались в лицо подруги.

– Я думала или упыри тебя сожрали, или… хуже чего… Тебя-то след простыл! А ты… – ее взгляд безумно метнулся к саням, коням, кречету, – ты… что это? Как?

Крада наклонилась, и её вторая рука в пушистой рукавице легла поверх закоченевших пальцев Ярки.

– Это долгая история, – сказала Крада, и ее голос, охрипший от мороза и чего-то еще, прозвучал как самое дорогое, что Ярка слышала за последнюю вечность. – Очень долгая. А ты… Ярка, что ты здесь делаешь?

Ярка, не отпуская ее ладони, обернулась к ведьме на пороге. Рита молча наблюдала, скрестив руки, и на ее лице мелькнуло то самое сложное выражение – удивление, легкая ирония и понимание.

– Да вот, – Ярка махнула свободной рукой в сторону избы с ее страшным подполом, и на ее лице, мокром от слез, расплылась самая широкая, безумная и радостная улыбка. – Жизнь устраиваю, как могу. Ты ушла, Ярынюшка… Тоже пропал, и не знаю даже – бедолага или подлец. По твоим следам шла, что мне еще оставалось делать, не в виталище же Лукьяны до скончания дней сидеть? Вот и вышла… К дереву с глазами. Чуть на ту сторону Нетечи не отправилась, да только Рита и спасла. Сначала чуть не погубила своим стражем, а потом и спасла. А ты-то, ты! Прямо сказочная царевна!

Кречет каркнул – низко, будто смеясь. В звуке этом была странная, почти человеческая интонация.

– Подожди, Ярка, – засмеялась следом и Крада, выскакивая из повозки.

Но та уже не слушала. Радость и природное любопытство переполняли девушку. Ярка забралась в сани, обшаривая взглядом огромные, прикрытые резными крышками сундуки, гладила расписные бока экипажа. Лёд под пальцами был живым, пульсирующий чужой жизнью, и от этого стало жутковато, но ещё интереснее.

– Да где ж такое богатство невиданное…

– В ягушку пойдемте, – сказала Рита, не сводившая глаз с кречета. К ней медленно и скорбно приходило понимание. А, может, и сразу догадалась, только верить всё ещё не хотела. Материнское сердце – самый верный вещун. – Холодно тут, с дороги чай и бублики не помешают. Там всё и расскажите.

– Нет, ну ты посмотри, какое тут! – Ярка, будто не слыша, бесцеремонно открыла ближайший сундук. Лёд крышки поддался с тихим, мелодичным скрипом. Она влезла в него почти по пояс, из нутра послышались только восхищённые вздохи и звонкое позвякивание.

– Да брось ты, – махнула рукой Крада. – Дары ледяного бога, это до первых тёплых дней. Растают, как только солнышко пригревать начнёт. Все эти побрякушки – один морок.

– Это ты брось! И это растает? – Ярка опустила руки в сундук снова и вытащила в пригоршне россыпь ярчайших алмазов, рубинов, изумрудов. Но это были не совсем камни – в их сердцевине горел внутренний, холодный огонь, и они переливались всеми оттенками зимы: синевой льда, белизной снега, кровавым отсветом морозного заката. Они так сверкали в лунном свете, что заворожили даже Риту, которая, наконец, с усилием, оторвала взгляд от сына и прищурилась, не от блеска, а от странного, тягучего очарования, исходившего от сокровищ. Оно манило и отталкивало одновременно, как глубокая прорубь.

– А то! – подтвердила Крада. – Всё растает. И это, и то, что в других сундуках, и кони исчезнут, и сани. Вода обычная останется. Разве что шубы меховые до следующего Морока доживут, вот их хоть в дело употребить можно.

Ярка выдохнула, разжала пальцы. Алмазы с печальным, мелодичным звоном, будто слёзы, покатились обратно в сундук. Она потянулась к следующему ларю, большего размера, с массивной крышкой.

– И… – начала она, откидывая тяжёлую ледяную плиту.

Крышка поддалась с глухим стуком. Ярка заглянула внутрь и ахнула, не от восторга, а от изумления. Потом повернулась к Краде, и на её лице появилась неподдельная, ехидная усмешка.

– И это тоже растает? Посмотри, что за зайчишка тут трясется.

Она с силой уперлась плечом в тяжелый ларь и перевернула его на бок. Сундук с глухим утробным гулом опрокинулся в снег. Из него, закутанное в шикарную, слишком большую белоснежную соболью шубу, выпало что-то довольно крупное для зайчишки. Существо съёжилось, пытаясь спрятаться в меху.

Крада онемела на мгновение, её лицо стало каменным. Затем она, забыв про усталость, взлетела обратно в сани как на пружинах, наклонилась и грубо, почти срывая, откинула соболий капюшон.

– Варька! Ты как тут… Что Людва…

Мальчишка, весь трясясь то ли от холода, то ли от страха, уставился на нее, потом на Риту и Ярку, потом снова на Краду. Его лицо исказилось от нахлынувших чувств: вины и какой-то детской, упрямой решимости.

– Ты этого зайчишку знаешь? – с запозданием догадалась Ярка, наблюдая, как Крада ощупывает лоб мальчишки, проверяя, не горит ли.

– А то… Варька, – прошипела Крада, и в её глазах вспыхнул настоящий гнев, замешанный на панике. – Что с матерью-то будет? Как ты решился-то, олух проклятый! Она же с ума сойдёт!

Крада, не удержавшись, дала ему смачный подзатыльник.

– Так мать и сказала, – буркнул Варька, потирая затылок. – К делу меня пристроить давно хотела, а у тебя ведовская забота – так оно кормит лучше, чем плотника и кузнеца. Так и сказала: ты башковитая и при монетах всегда. Мне в Бухтелках всё равно жизни не будет, она же всё про батю должна остальным рассказать, как после этого-то? Она и отправила счастья попытать. Все сбежались на сани посмотреть, что за тобой прислали, ну я и… Залез в общем. – Он умолк, снова съёжился, ожидая продолжения.

– Ого! – зыркнула огромными чёрными глазами Ярка. – Никак у тебя, Крадушка, приключений-то ни одно случилось?

– В избу, – наконец подала голос до сих пор молчавшая Рита. Слово прозвучало негромко, но с такой окончательной, не терпящей возражений интонацией, что все трое – Ярка, Крада и Варька – вздрогнули и обернулись. Ведьма стояла на крыльце, её лицо было скрыто тенью, но в голосе звучала сталь. – Всем греться! Там и поговорим.

Глава 2
Птичку за крылья не хвалят

Рита, никого не дожидаясь, развернулась и пошла в избу. Дверь осталась распахнутой, словно приглашение или приказ.

Ярка, с трудом оторвавшись от сундуков, спрыгнула с саней, кивнула Варьке и потянула его за руку.

– Ладно, зайчишка, попал – не пропал. Видишь, изба живая, но умная, сразу не съест. Протаптывай дорожку.

Варька, потирая затылок, покосился на Краду, получил от неё короткий, но одобряющий кивок и шмыгнул внутрь, сбрасывая на пороге огромную, не по нему, соболью шубу.

Крада выпрямилась, в последний раз глянув на сани. Ледяные кони стояли неподвижно, их морозное сияние казалось призрачным на фоне жёлтого света из окон. Она вздохнула, и пар от её дыхания растаял в воздухе.

– Спасибо, – тихо сказала она, обращаясь не то к саням, не то к тому, кто их подарил. – Довёз.

В сенях, под самым потолком, уже устроился кречет. Он аккуратно сложил могучие крылья, ввинтив когти в грубую балку. Янтарные глаза в полумраке светились ровным, спокойным пламенем. Он вернулся домой, и это пока для него было главным.

Дверь захлопнулась, оставив во дворе хрустальные сани, недвижных коней и нарастающую, абсолютную тишину зимней ночи.

Рита, стоя спиной ко всем у печи, громко, с каким-то особым, почти яростным усердием, гремела заслонкой. Потом резко повернулась, обвела взглядом всех, кто вторгся в её пространство: перемазанную алмазной пылью Ярку, испуганного Варьку, усталую Краду – и её глаза на миг задержались на тёмном проёме в сени, где виднелся силуэт огромной птицы.

– Ну, – сказала она, и голос её прозвучал хрипло, но твёрдо. – Рассказывайте. С самого начала. И без утайки. – Она двинулась к столу, поставила на него дымящийся глиняный чайник. – Чай крепкий заварю. Похоже, разговор будет долгим.

Ярка, скинув платок, тут же устроилась на лавке, поджав под себя ноги, её глаза горели нетерпением и тем особым, жадным блеском, который бывает у людей, ожидающих хорошей, страшной сказки у походного костра. Варька прижался к потрескивающей печке, украдкой разглядывая странный дом – щели в брёвнах, сушёные пучки трав под потолком, будто бы шевелящиеся в такт дыханию ягушки.

Крада медленно сняла рукавицы, её пальцы были бледными и тонкими, почти прозрачными на фоне тёмного дерева стола. Она подняла взгляд на Риту и начала. Сначала неуверенно, сбивчиво, цепляясь за факты, как за верёвочную лестницу в темноте, а потом – всё ровнее, глубже, ведя их за собой по своим следам в долгую, мрачную и прекрасную зиму, которая теперь казалась не концом, а только началом чего-то большего.

Рита слушала внимательно, не перебивая – всё, от того самого момента, как Крада выскочила из её ягушки вслед за ушедшим Волегом, и до встречи с ледяным богом. Ярка охала, ахала, ёрзала, но держалась – тоже ни слова не вставила. Варька сопел и в особо тревожных местах рассказа вскидывал на Краду горящий обожанием взгляд.

Только когда Крада упомянула, как, вернувшись из дворца ледяного бога, сразу побежала к реке, мальчишка робко вставил:

– Я очнулся, гляжу – снег вокруг, темно, холодно. Дома же засыпал, ну, вернее, пытался не заснуть, её караулил, – кивнул на Краду. – Чтобы без меня к ловцам не убегла. Но, видно, заснул… А тут холодно, темно, непонятно, но такое… Будто у меня что-то болело всё время, а я об этом не знал, и понял только, когда перестало болеть.

Рита, сидевшая напротив, остановила ложку, которой помешивала чай. Её взгляд, тяжёлый и пристальный, упёрся в Варьку. Она подвинула к нему чашку:

– Пей. Горячее поможет телу привыкнуть к его собственному теплу.

– Ну да, – кивнула Крада. – Я бегу, дух перехватило, боюсь – не успею. И вижу – Варька колом встал у самой кромки реки, стоит, как дурень, озирается…

Она засмеялась, глядя на насупившегося мальчишку.

– Ну точно – дурень и есть. И Велимира бежит, спотыкается, падает. Лёдволки кружат, но близко не подходят. А потом вдруг резко – пропали. Были, и нет. И тишина такая наступила, нереальная тишина. В общем, шарф Зоры пригодился. Вот только что с Людвой-то станется, когда деревня узнает, как она правду о Варфе таила?

– Уедет мамка, – кивнул Варька. – Когда я уходил, вещи собирала. Вот снимет проклятие перед всем честным народом, да уедет. У нее где-то тетка в Городище живёт, к ней подастся. В Бухтелках всяко ни ей, ни мне житья не привидится. В лицо-то, может, и не скажут, а за глаза пальцами показывать будут да в спину плевать.

– Понятно, – Рита поднялась, оперлась тяжело ладонями о стол. – Крада, помоги мне там… Нужно дров ещё из поленницы подкинуть.

– Так я же, – Варька сорвался с места.

– Сиди, – ведьма приковала его взглядом обратно. – Это наше с ней дело.

– Шептаться будете? – с обидой догадалась Ярка. – А мы-то…

– Дров принести, – отрезала Рита. – Ты, Ярка, самовар раздувай, а то погаснет. Кто-то же должен…

Она вышла в сени, не оглядываясь. Крада, бросив на притихших, немного обиженных Ярку и Варьку короткий успокаивающий взгляд («ничего, своё узнаете»), последовала за ней. Кречет на притолоке пошевелился, расправил одно крыло на мгновение, но не издал ни звука, лишь его глаза мягко светились в темноте, неотрывно следя за матерью. Рита прошла мимо, не глядя на него, толкнула наружную дверь, и струя морозного воздуха ворвалась в сени, заставив перья на груди птицы едва заметно взъерошиться.

На дворе лунный свет заливал поленницу. Рита присела на кряжистую старую колоду, достала одну из своих вонючих самокруток, чиркнула серником о подол и задымила. Молчала пару мгновений, её лицо в сизом, обманчивом свете казалось слишком резким, высеченным из тёмного гранита, и зловещим, как у каменной горгульи.

– Волега ко мне привела… Надеешься? – спросила она прямо, без предисловий, выдохнув дым струёй, которая тут же сплелась с паром от дыхания.

– Да, – призналась Крада. – Может, что-то…

– Я тебе сразу тогда сказала – ничего. В птицу Око не зашьёшь, убьёшь только. Никак, Крада, погибель наша, тут не извернёшься.

Слова эти повисли в морозном воздухе, как приговор. Крада не стала спорить. Она тоже села на другой, холодный пенёк, и уставилась на свои руки, на тонкие, посиневшие пальцы, показавшиеся ей сейчас беспомощными и чужими. Глупая, детская надежда, которую она тащила сюда, как тот самый сундук с призрачными богатствами, разом рассыпалась в прах.

– Понимаю, – тихо сказала она. – Но я думала, а вдруг его отец…

– Отец? – ухмылка Риты была не менее горькой, чем вонючий дым. – У Семаргла колдовства ещё меньше, чем у меня. Красивый такой пёс, летает себе, горя не знает. Что он может? Озабоченность пролаять? На облака порычать? Он всегда таким был – прилетит, улетит. Нет уж, мой сын – моя ноша, мне и разбираться.

– Я виновата перед тобой и Волегом, – твёрдо сказала Крада. – Хотя и выбора иного не было, чтобы жизнь его спасти, и сам Волег решение это принял, да вот только…

– Знаю, – Рита неожиданно мягко провела её по непокрытой голове, где в волосах уже запутались непослушные снежинки. Ладонь пахла жжёной полынью от самокрутки, но Крада не шевельнулась. Это было… приятно. – Не оставалось иного выбора, девочка моя, знаю, что не оставалось.

– Значит, ты решила, что так и будем жить? Он – как есть, мы – как есть?

Рита коротко, беззвучно кивнула, затянулась, выдохнула струёй едкого дыма. Словно подтвердила: эта тема закрыта навсегда.

– Ты мне теперь как моё дитё, – потом произнесла. – Говоришь, проклятый Наслав тебя в плену держал, потому что ты дочь… Моей сестры дочь, которую он много лет назад в полон увёз?

– Так мне сказали, – подтвердила Крада. – Только с этой… с мамой моей столько всего намешано. И у Капи она непонятно откуда появилась, и вроде как твоей сестрой была, и женой Наслава, княгиней Мстиславой, а потом ещё и приблудной девочкой Ненашей, которую в проклятой полынье топили. Поди разберись – мама это моя, или разные женщины. Но если правда, то, возможно, она и Волегу сможет помочь. Или эти Архи… О которых ледяной бог говорил? Они, кажется, очень могучие боги, те, что до нынешних на нашей земле жили. Силы у них, думаю, немерено.

– Не связывайся, – покачала головой Рита. – Они с человеками дела никогда не имели, их мир, он до нас существовал. А ты…

– Ну уж нет, – Крада резко поднялась. – Знаешь, я ещё кое-что против вас сотворила… Ледяной бог, он-то сказал, чтобы я желание загадала, раз живой в его дворце осталась, а я хотела про Волега, да шиш меня за язык дёрнул Бухтелки эти от проклятия освободить. Уже себя столько раз отругала последними словами за это… Но он, бог этот, еще кое-что интересное сказал. Про чудище, которое разбушевалось… Вроде как… дядькой это чудище мне приходится. Вот я так смекнула: про Упырьего князя он намекал. Того, что Крылатое поломал.

Рита охнула.

– Крада, не вздумай…

– Ты можешь мне помешать? – Крада прищурилась. – У меня с ним, вроде, разговор ничего так получиться мог, если бы Смраг-змей не вмешался. Тогда князь-то Упырий так и сказал: «Сестра позвала». Не сожрал он меня тогда, и сейчас не сожрёт. Ты только… Пусть у тебя Волег побудет, отдохнёт, болезный. И Варька этот, который на мою голову свалился. И Ярка… В общем, я незаметно ускользну, а ты проследи, чтобы вся эта компания за мной не увязалась. Сани только возьму, может, этому чудищу удастся впихнуть все эти фальшивые богатства, мне кажется, он туповат…

– Думаешь, монстр на побрякушки и белоснежные гривы клюнет?

– Ну…

Крада вздрогнула, вспомнив словно вырезанный из камня лик – изящное лицо, чересчур точеные черты, – и ободранное, окровавленное туловище, перевитое тугими мышцами. Невероятно красивое лицо, а в спине – кровавая дыра. Дядька… её родственник?

– Ну попробовать-то стоит, – улыбнулась Крада. – Правда Ярка расстроится. Ей сундук с шубами оставлю.

Из тёмных сеней донёсся резкий, громкий шорох и глухой стук – огромная птица рванулась с места и ударилась крылом о притолоку.

Рита даже не обернулась на звук. Она лишь чуть скосила глаза в ту сторону, а потом снова уставилась на Краду. На её лице появилось что-то вроде горькой, усталой усмешки.

– А ему какой сундук оставишь в утешение?

– Волегу, пока он кречет, сундуки ни к чему, – отрезала Крада. – А если получится, так награда ему будет выше всего на свете. Если я исправлю долю его несчастливую, если сделаю то, что никто, даже ты не можешь.

– И я тебя не остановлю?

– А то ты раньше не пыталась…

Рита только вздохнула.

– Ладно, придумаю им заделье. С тех пор, как ты появилась, у меня всё многолюднее и многолюднее в ягушке становится.

– Ты не рада? – догадалась Крада.

– Да уж как-то привыкла к одиночеству, – кивнула Рита. – У меня же научная лаборатория, эксперименты, а ты мне целый детинец какой-то тут устроила. Но что теперь поделаешь.

– А ты, кстати, в Городище-то была? Что там с Есеей, которая твоего яблока отведала?

– Да уж, – ведьма вздрогнула, вспомнив. – Отвязала от неё Харю. Но об этом потом расскажу. С девочкой всё в порядке, не волнуйся. Только от братьев её с трудом отделалась, они тоже пытались отблагодарить. Ягушка чуть навсегда в чащу не убежала, когда они решили её подремонтировать.

Крада тихо рассмеялась, представив себе ягушку, удирающую от назойливых благодетелей. Этот смех снял последнее напряжение.

– Пойдём, – сказала наконец Рита, вставая. – Замёрзнешь тут. А они там без нас наверняка уже извелись.

– Пойдём, – согласилась Крада. – Ягушка на всех спальни отрастить сможет?

– А то! – улыбнулась Рита. – Эти богатыри, на наше счастье, до неё так и не добрались. Но, Крада… Если ты не вернёшься и оставишь меня со всем этим детинцем, я тебя… Из-под земли достану и снова закопаю.

– Ты иди, – сказала Крада, прислушиваясь к тишине. – А я тут еще немного… Подумаю.

– Не задерживайся надолго… думальщица, – улыбнулась, хоть и несколько напряжённо, Рита.

Крада кивнула. Ведьма вздохнула ещё раз на всякий случай и скрылась в тёмном провале сеней ягушки.

– Выходи, – сказала Крада. – Все ушли. И какого шиша ты…

В лунном круге света, падавшем прямо перед крыльцом, воздух заколыхался, задрожал, будто вода в стакане, и появилась маленькая моровка. Появилась не сразу, а постепенно, как проявляется изображение на старой, намокшей бумаге. Переминалась с ноги на ногу, как всегда, будто ледяной наст жёг ей босые ступни горячим песком. Синяя шейка, не закрытая шарфом, казалась сейчас особенно беззащитной.

– Не гони, – упрямо набычила нелюдь растрёпанную головёнку. – Мне без тебя скучно.

– За санями бежала? – предположила Крада. Ну вот что с этой моровкой ей делать теперь? Не в избу же тащить. Рита и так ругается за детинец, который у неё из Варьки и Ярки получился.

– И вовсе не бежала, – буркнула та. – Снизу пристроилась. Так быстро, – сверкнула возбуждёнными глазёнками, в которых отразилась луна, раздваиваясь. – Я никогда так быстро не летала. Ветер свистел в ушах – у-у-у-х!

– И что теперь ты собираешься делать? – Крада старательно выделила «ты», разделяя себя и маленькую нелюдь.

– Играть, – безмятежно ответила моровка. – Мы с тобой такую игру придумали с шарфом! Дитё так смешно затрясся, когда его увидел! И руками как хвать! – Она с силой сжала свои крошечные кулачки, изображая хватку. – Схватил и не отпускает, а из дырок там, где у него ямы вместо глаз, прямо вода потекла. Солёная. До сих пор, наверное, сидит с этим шарфиком, баюкает. Ну и хорошо, сёстры теперь хоть поиграют сами по себе вволю, без него. Дитё-то – ты верно сказала давеча – как шарфик получил, так никто ему и не нужен стал. Ни я, ни сёстры. Освободились.

– Не буду я с тобой играть. – Крада разозлилась. – Ты помогла – и спасибо, честно говоря, не за бесплатно же. Теперь игра закончилась.

Возбуждённые глазёнки сузились, стали внимательными и… обиженными.

– Закончилась? – переспросила она, и в голосе её послышался тонкий, ледяной свист. – А я думала… новая начнётся.

– Не начнётся. А если тебя ведьма Рита увидит, так сразу в банку посадит для опытов.

– Чего это? Каких пытов? Зачем? – удивилась моровка.

– Посмотреть, из чего ты сложена…

Обиженная гримаса сменилась выражением живого, жадного интереса. Моровка даже привстала на цыпочки.

– И… и что увидит? – прошептала она, и в её голосе прорезалось какое-то болезненное любопытство. – Она, ведьма твоя, может… показать из чего я? А то ведь и сама не знаю. Вроде холодно, вроде мокро, а внутри… пусто, когда не играю.

– Она покажет, – хмуро пообещала Крада, меняя тактику. – Рита тебя на части разделит и всё разложит по баночкам. И будут твои глаза из одной банки смотреть, как твои другие куски изучают. Дни напролёт. Никаких игр, никаких догонялок и пряток, никаких полётов на санях. Только банка.

Тут моровка наконец нахмурилась. Мысль о скуке и неподвижности явно пришлась ей не по вкусу больше, чем идея быть разобранной.

– Не хочу в банку, – буркнула она.

– Вот и я о том, – Крада секунду подумала. – Поэтому слушай сюда. Играем в прятки. Ты должна затихариться так, чтобы тебя ни одна живая душа не заметила. Сможешь.

– Смогу, – с гордостью заявила моровка. – А если не живая?

– Чего неживая?

– Ну, если меня неживая душа заметит, что тогда? Я проиграю?

Крада опять задумалась на мгновение.

– Нет, это не считается. В общем, спрячься так, чтобы тебя никто не видел. И сиди тихо, пока я сама не позову. Поняла?

Нелюдь кивнула.

– Поняла. Вот только… Шарф-то у меня забрали, – она выразительно глянула на Краду.

– И что? Колечко получила взамен? Получила. Какие ко мне вопросы?

– Так если бы я тебя надула, у меня и колечко бы было, и шарфик. А отдать пришлось, дитё-то вцепилось – пальцы не разжать.