Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Глава 15
Ехал что плыл, да и попал на копыл

О чём столковались Ярка с Ярынем, никто так и не узнал, ягушка словно глухой покров набросила на их уединение. Варька, конечно, пытался подслушать открыто, пока свёрнутым полотенцем по шее от Риты не получил, а Крада, навострив уши, делала вид, что её это совсем не касается, да всё одно – ничего не услышала, ни единого словечка или вздоха.

Только вышла утром их проводить Ярка с лицом красноречиво непроницаемым, Краду крепко обняла, а на Ярыня даже не посмотрела.

– Весточку, если сможешь, сразу пришли, – наказывала Рита, устраивая за плечами Крады котомку с походной едой. Ведьма собрала всё, что не скоро портится, сунула поверх пару своих таинственных бутыльков, шепнула:

– Синее, это если боль какая случится, прозрачная – Волегу по капле в день, чтобы человеческое нутро до конца не растворилось.

– Да какая боль-то? – Крада рассеянно затянула ремешок потуже.

Кречет, сидевший у неё на плече, слегка повернул голову, будто прислушиваясь. Его золотистые глаза были полны каких-то заоблачных событий, из тех высот, куда людям никогда и не попасть.

– Разве же угадаешь? – вздохнула Рита. – Голова там, скажем, от шума. Или живот прихватит…

– Ух ты, – Варька сновал между уходящими и остающимися, создавая неуклюжую суету, которая, как ни странно, снимала тяжесть прощания. – А у меня живот…

После вчерашнего вечера он явно хотел отхлебнуть из Ритиных пузырьков.

– Варька, не про тебя это! – отмахнулась от него ведьма. – Грелку приложи, если живот…

Ягушка, окутанная утренним паром от дыхания и потухшей печи, казалась сейчас особенно тёплой и уютной. Пахло дымом, сушёными травами и хлебом. Краде вдруг до боли захотелось остаться. Забиться в угол, слушать, как Варька ёрзает на лавке, а Рита ворчит у стола, шептаться с Яркой о чём-то простом, о девичьем… Но на её плече сидел кречет. Его когти, пусть и не сжимали сильно, напоминали о долге.

– Пошли, – тронул её тёмный боярин. Ярынь казался безмятежным, как всегда, только чуть более бледный. А может, просто мерещилось после того, как Крада видела его за столом порозовевшим.

Варька, прислонившись к косяку, вдруг резко затих, смотрел на них большими, немного испуганными глазами.

– Не болей, сорванец, – сказала ему Крада неожиданно мягко.

– Да я… – начал Варька и замолчал.

– Следи за ним, Рита, – попросила девушка, обращаясь к ведьме.

– Уж постараюсь, – та вздохнула. – Да только кто за кем больше смотрит – ещё вопрос. Ну, ступайте, пусть путь ваш будет лёгким.

– Я вернусь за вами, – который раз пообещала Крада «детинцу». – А тебе, – она кивнула непривычно молчаливой Ярке, – мы на Заставе жениха найдём.

Не удержалась, бросила косой взгляд на Ярыня.

– Чего боярин тебе сдался? Обязательно, что ли? У нас знаешь какие ратаи! Такой от любой беды убережёт, никому в обиду не даст. И ратаев на Заставе в три раза больше, чем девок непристроенных. Каждый третий – жених.

Ярынь никак не отреагировал, а Ярка вдруг ожила:

– И правда так много?

– А то! – Крада подмигнула. – Есть из кого выбирать.

– Ты только не забудь про нас, – ревниво вмешался Варька. – Мне мамка строго настрого наказала тебя держаться.

– Глазом моргнуть не успеешь…

Краду оборвал Ярынь:

– Долгие проводы, лишние слёзы. Сколько болтать ещё можно?

Девушка обняла Риту, затем потрепала Варьку по лохматой макушке. Последним она встретилась взглядом с Яркой. В глазах подруги стояло что-то непривычно сложное – и грусть, и решимость, и тот самый вопрос, который так и не был задан вслух. Ничего не сказав, Ярка крепко сжала её руку.

Ярынь шагал быстро, не оглядываясь, Крада еле догнала тёмного боярина уже на краю поляны, пробуравленной тяжёлыми полосами от его вчерашнего приземления.

– Эй, – сказала она ему со злостью. – Я про жениха для Ярки не шутила.

– И что? – удивился Ярынь. – Мы летим или продолжаем глупую болтовню? Не задерживай, время – деньги.

– Летим, – вздохнула Крада, которая так и не смогла прошибить эту бесчувственную чурку. Жаль, Смраг не всегда являлся в образе Лыня, приходилось общаться с тем, что имелось.

Она привычно закрыла глаза, когда воздух вокруг загустел и потемнел, будто из земли выступила тень. Раздался сдавленный хруст ломающихся связей – не костей, а самого порядка вещей, когда одна форма насильно вытесняет другую. Волег на её плече крепче вцепился когтями.

Крада пыталась отогнать от себя видения, но не могла не представлять, как тёмный кафтан втянулся в кожу, став чешуёй, как вытягивались позвонки, образуя тройную гриву. Она почувствовала, как земля содрогнулась под тяжестью обретённой массы, и услышала шипящее дыхание трёх глоток.

Когда она открыла глаза, перед ней уже стояло существо, от которого веяло древним холодом и силой, выворачивающей душу наизнанку.

Она подошла к телу змея и вскарабкалась на привычное место у основания шеи. Кречет взлетел и опустился перед ней, вцепившись в чешую.

Кожаные перепонки крыльев расправились с тихим шорохом. Земля под ними качнулась, гигантская тень отделилась от неё и, словно отчалив от неведомого берега, поплыла по невидимой реке. Поляна, ягушка, тонкая струйка дыма – всё это стало маленьким, незначительным, а потом и вовсе исчезло в зелёно-белой ряби леса.

Они летели невысоко, почти касаясь верхушек сосен. Холодный воздух бил в лицо, заставляя слезиться глаза, но Крада, привыкнув, смотрела вперёд, туда, где серое небо сливалось с горизонтом.

Сколько часов прошло, сложно сказать. Под ними то плыл лес, как застывшее зелёно-белое море, прорезанное тёмными трещинами оврагов и серебряными нитками оттаивающих ручьёв, то расстилалась бескрайняя равнина, испещрённая рваными пятнышками селитьб. Было что-то гипнотическое в этом однообразном, бесшумном скольжении над миром. Мысли сами собой замедлялись, уходили вглубь, растворялись в гуле ветра и мерном, мощном взмахе кожистых крыльев под ней. Крада сначала всё больше думала о том, что осталось позади: Варьке на пороге ягушки, о Ритиных бутыльках, тёплых от печки, о молчаливом пожатии руки Ярки.

Потом мысли неминуемо свернули на будущее, невнятно расплывающееся перед глазами. Нетеча, Гусь-камень, завет которого она должна каким-то образом преодолеть. Возможно, стоило это решить заранее, но Крада рассудила, как всегда: ввяжемся в драку, а там разберёмся. Она подозревала: чем больше размышляешь о чём-то, тем меньше это что-то делаешь.

Кречет у её колен сидел неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, чтобы золотистым глазом проверить, не отстал ли от них мир. Крада машинально гладила его по спине, чувствуя под пальцами лёгкую дрожь – не от страха, а от напряжения полёта, от встречного потока, бьющего в грудь.

И вот, когда она уже совсем потеряла счёт времени, край горизонта сдвинулся.

Сначала Крада решила, что это игра света – серые весенние облака слились с дальним лесом в одну сплошную безликую массу. Но нет. Тёмная полоса на стыке неба и земли приподнялась. Медленно, неумолимо, открывая неведомую бездну. Она росла, набирала объём, отделялась от леса и становилась… чем-то. Чем-то чудовищно огромным, чьи очертания ещё не поддавались пониманию, но уже перекрывали добрую четверть небосвода.

В груди под ней что-то напряглось, застыло. Полёт Смрага стал осторожным, прощупывающим, будто он был зверем, учуявшим на границе своих владений чужой незнакомый запах.

Крада привстала на коленях, вглядываясь. Это гора? Но горы не плывут против ветра. Облако? Облака так не держат форму.

И тогда она увидела крыло, которое словно было самостоятельным, не относящимся ни к кому. Серо-свинцовое, как грозовое небо перед ливнем, покрытое не перьями, а чем-то вроде гигантских, окаменевших плит. Оно перемещалось тяжело, веско, разрезая воздух так, что даже здесь, за версту, Краду обдало волной тёплого, спёртого ветра, пахнущего грозой, озоном и чем-то невыразимо старым – пылью пустых пространств и холодом высот, куда не залетают даже орлы.

«Что…» – начало складываться у неё в голове, но мысль рассыпалась, не успев оформиться.

Смраг резко, почти грубо развернулся, пытаясь обойти исполина стороной. Но было поздно.

Воздух вокруг них застонал от давления. Внезапного, всеобъемлющего, вдавившего Краду обратно в чешую и заставившего её потерять на миг дыхание. Словно они влетели не в поток, а в стену из плотного, невидимого желе. Крылья Смрага, могучие и послушные секунду назад, задрожали, забились в конвульсивной попытке выгрести. Их бросило вверх, потом вниз, потом закрутило бешеной каруселью. Крада вцепилась во что-то острое, чувствуя, как мир превращается в мелькающую зелёно-белую полосу, а в ушах стоит нечеловеческий рёв – рёв Смрага, борющегося со слепой, безличной силой, что схватила их, как щепку в водовороте.

И тогда, поверх этого хаоса, раздался Голос.

Он отдавал в костях, в висках, в самом нутре, заполнив собой всё.

– СМРРРАААГГГ!!!

Голос гремел, раскалывая небо. Крада на миг остолбенела. Кто может так орать на Смрага? Каждое слово было ударом молота по наковальне мира. Крада, прижавшись к спине змея, в ужасе смотрела, как то исполинское существо – нет, не существо, явление – начало поворачиваться. Огромная, как скала, голова с клювом, способным перекусить башню, медленно развернулась в их сторону. И в глубине её, в тени, что была больше любой пещеры, вспыхнули два тусклых, но яростных огня – не глаза, а скорее памятники вселенскому недовольству.

Смраг не ответил. Он не мог, так как из последних сил боролся с бурей, которую само существо и создавало одним своим движением.

– Не делай вид, что не видишь!

Крада, несмотря на ужас, оценила комизм ситуации: как можно делать вид, что ЭТО не видишь?

– Куда ты исчез после той ночи у горящей горы? Сказал, что на минутку, за подарком, а сам… Триста лет для тебя – минутка⁈

Воздух, сжимавший их, на миг дрогнул от нового чувства – глухой, ранящей боли, которая была страшнее ярости. Внезапно голос стал другим: не раскатистым громом, а пронизывающим шёпотом, который резал слух осколками льда.

– Я ждала. Пока горы остыли. Пока на их боках выросли леса. Ждала. А ты… Ты что, забыл?

Словно в ответ на эту немыслимую мысль, Смраг наконец нашёл в вихре точку опоры. Он сделал нечто, отчего всё его тело на миг вспыхнуло синим, холодным пламенем. Воздушная стена перед ними не рухнула, но в ней возникла брешь – узкая, нестабильная, как трещина в стекле. И в эту брешь он метнулся, сложив крылья, словно нож.

Это был не полёт, а падение.

– Трус! – Рёв существа вернулся, но в нём теперь слышалась паника. Гигантская тень рванулась за ними, но её собственный размах был ей помехой. Она не могла так резко развернуться, не подняв ураган. А Смраг уже падал камнем к спасительной тверди земли, используя её гнев против неё самой.

Голос преследовал их, обрушиваясь сверху обломками фраз, каждая из которых была тяжёлым валуном:

– Пустая чешуя! Гад! Сволочь! Ты…

Дальше Крада не разобрала. Лес, вращаясь, взмыл им навстречу. Она вжалась в спину змея, чувствуя, как когти кречета впиваются ей в бёдра, и закрыла глаза. Мир превратился в грохот, в хруст и в глухой удар, от которого перехватило дух.

Тишина, наступившая потом, была оглушительной и горячей.

Первое, что Крада почувствовала – не боль, а тепло. Густое, влажное, непривычное после зимней стужи. Над ней вместо знакомых еловых лап раскинулся полог широких, кожистых листьев, пропускавших пятна ослепительного солнца. На её груди, цепко удерживая равновесие, сидел кречет. Его перья были взъерошены, золотистые глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то вверх, в просвет листвы. Кажется, Волег не пострадал, и Крада как-то сразу успокоилась.

Где-то рядом с глухим стоном оседало что-то огромное и тяжёлое – тело Смрага, принимающее иную форму.

Она открыла глаза. Над ними, высоко-высоко, в пронзительно синей, не по-весеннему глубокой выси, медленно проплывала гигантская тень. Она больше не кричала, просто удалялась, и в её силуэте, уходящем за горизонт, читалось нечто бесконечно усталое и одинокое.

Крада села. Под ней был не снег, а бурая, прошлогодняя листва, похожая на мокрую шкуру, и покрытые лишайником ветки, сломанные их падением.

Рядом, опираясь на колено, поднимался Лынь. С него сыпались труха и мох. Он был смертельно бледен, на виске темнела ссадина. Мусикей медленно обвёл взглядом чащу – незнакомую, душную, полную неясного шелеста и щебета, – и его лицо исказила усталая усмешка. Он даже не поднял глаз на небо.

– И что это было? – поинтересовалась Крада, обнаружив, что дрожат не только ноги и руки, но и голос.

– Стратим, – коротко ответил Лынь, проверяя, не сломалась ли его драгоценная свирель, которую он тут же достал из складок белой, но сейчас сильно испачканной рубахи.

– Стратим, ага, – прищурилась Крада. Отдышавшись, она вспоминала, что именно кричало обиженное существо. И, кажется, начинала понимать причину его обиды. – И кто у нас Стратим?

– Птица, – как ни в чем не бывало ответил Лынь. – Древняя птица Стратим.

– А точнее?

Кречет, закончив чистить перья, встрепенулся и взлетел на нижнюю ветку, оглядывая окрестности с высоты. Мусикей засунул свирель за пояс и тяжело вздохнул:

– Праматерь птиц. Та, что будит ветра и усыпляет ураганы. Хранительница путей воздушных. Точнее, она так себя считает.

– Это, конечно, приводит в трепет, – согласилась Крада. – Но почему Праматерь птиц и хранительница путей воздушных ругалась как подгулявший мужик, которого выбросили из чарочной?

– Ну, за такую длинную жизнь как только ругаться не научишься…

– Лынь! – Крада повысила голос. – Она ругалась именно НА ТЕБЯ.

– Вернее сказать, на Смрага, – уточнил мусикей.

– Прекрати вилять и объясни – что произошло и где мы!

Лынь отвернулся, будто узор на коре дуба таил в себе ответ куда более важный, чем глупые вопросы девчонки.

– Что ты ей сделал? – не унималась Крада. – «Триста лет для тебя – минутка?» «После ночи у горящей горы?»

– Шиш поганый, – выдохнул он с досадой, которая редко прорывалась сквозь его обычную рассеянность. – Это про то, что под хорошую выпивку лучше молчать. Даже если пьёшь не брагу, а жидкий огонь из жерла.

Он повернулся. В глазах таилось выражение человека, внезапно вспомнившего старый, позорный долг.

– Была гора, которая плевалась огнём и камнями, и невыносимая, вселенская скука. Мы разговорились. Она – вечная дева-птица, я – вечный проходимец. И под рёв земных внутренностей наговорили друг другу кучу всякого. Я, кажется, пообещал ей компанию. Надолго. А может, и насовсем. Трудно вспомнить детали. Сказал, что отлучусь на минуту по мелким делам. А «минута», видимо, затянулась. Лет на триста. Вот она и обиделась. И, знаешь, её можно понять.

– И ты про неё забыл? – уточнила Крада, поднимаясь и отряхивая хвою. Тело ломило, но всё было на месте.

– Не то чтобы забыл. Отложил в долгий ящик. А ящик, как водится, зарос паутиной. Дела, – он мотнул головой в сторону девушки и кречета, – появились другие. Более насущные.

– А сейчас вспомнил?

– Когда на нас чуть не рухнуло перо размером с амбар, память волшебным образом прояснилась, – сухо констатировал Лынь.

Крада кивнула. Всё было до идиотизма логично. Она погладила кречета, перебравшегося ей на плечо.

– И что теперь? Она будет искать?

Лынь пожал плечами, оглядывая чащу. Воздух здесь был спёртым, пахло сырой землёй и чем-то ещё – едва уловимым, как запах железа перед грозой.

– Если и будет, то не тут. Она создана для просторов, а не этих дебрей. Мы просочились в тихую заводь, где большим рыбам не развернуться. Пока мы здесь, мы для неё – мыши под полом.

Сидевший до этого неподвижно Волег фыркнул, будто выразил своё отношение к мусикею. Впрочем, он никогда его и не скрывал.

– Нетеча должна быть близко, – сменил Лынь тему, принюхиваясь. – Чувствую знакомый жар. Пора двигаться. Чем быстрее ты уладишь свои семейные дела, – его взгляд стал тяжёлым и прямым, – тем быстрее я смогу разобраться со своими.

Он тронулся, беззвучно прокладывая путь сквозь колючий подлесок. Крада последовала за ним.

– И как собрался разбираться? – спросила она ему в спину. – Будешь извиняться?

– Не знаю, – честно бросил он через плечо. – Возможно. А может, сыграю что-нибудь старое. Ей нравилась моя мусика.

– Ты же…

– Тише, – Лынь резко замер и поднял руку. Его лицо стало неподвижным, как маска. – Слышишь?

Глава 16
В закрытый рот муха не залетит

– Смотри.

– Ну?

По каменистому берегу медленно передвигалась большая процессия. От нее исходил, нарастая, неприятный резкий гомон.

– Что там? – девушка прищурилась, закрывая рукой глаза от серебряного рассеянного света, которым не слепило, но резало невидимое за белесыми тучами солнце.

– Пока не поглядим, не узнаем, – пожал плечами Лынь.

От приближающейся толпы людей несло беспокойством. Они делали нечто странное.

Впереди шли молодые, уже вошедшие в цвет девушки, празднично наряженные в яркие сарафаны с причудливыми вышивками и разноцветные ленты. За ними – довольно большая толпа мужиков, баб и детей всех возрастов и занятий. Кажется, целая селитьба высыпала за околицу на какой-то ритуал. Били в тазы, орали, и стенали, и хохотали, всё это разносилось по равнине далеко и широко.

Праздник какой? Не похоже, их справляют в селитьбе, с полными столами и в уютном веселье. Похороны? Слишком ярко и шумно.

Процессия приближалась. Гул голосов постепенно перерастал в осознанное песнопение, а вскоре Крада начала различать слова. Их тянули на печальный распев, словно погребальный плач, но с совершенно неподходящим для погоста содержанием:

Тараканы погребали,

Вошки голосом кричали:

Ни за что не отскребу!

Лежит муха во гробу,

Вот же счастье, околела —

Всему миру надоела…

Люди пели, наряженные девки вопили по покойнику. В руках у них Крада рассмотрела что-то вроде небольших гробиков, вырезанных из тыкв, огурцов и кабачков. Процессия сравнялась с Крадой и Лынем, когда она увидела, что возглавляет ее ведун с резным посохом, который сначала потерялся среди пестрых девичьих нарядах. Он был еще не очень старый, но уже в таком возрасте, чтобы считаться опытным. Высокий, волосы – темные, перехваченные заговоренным очельем, но борода уже тронута сединой. Глаза живые, с огнем, совсем не как у ведуна Семидола из Грязюк.

Кто-то из толпы, следующей за девушками, замахал руками на путников:

– Дорогу не застите, беда случится!

Ошеломленные, они влились в это странное шествие.

Крада оказалась рядом с румяной бабой, подвязанной цветастым платком. Глаза у соседки были огромными, навыкате так, словно вот-вот выпадут и начнут самостоятельную жизнь. Но само лицо вид имело приятно добродушный, и Крада решилась спросить:

– Добре вам, мы путники, издалека идем, не знаем местной живы. Что у вас случилось? Почему все и плачут, и смеются сразу?

Та улыбнулась девушке, шепнула:

– Мух хороним.

Краде показалось, что она ослышалась. И в самом деле, в этих воплях и причитаниях, несущихся со всех сторон, тихий голос звучал еле слышно. Закладывало уши.

– Кого?

– В потешных гробиках – мертвые мухи, детишки наловили.

– Зачем? – не удержалась Крада.

Нехорошо, что они в пути на похороны попали. Пусть и потешные, но все-таки… Крада поежилась, выискивая в толпе глазами Лыня. Он затерялся среди серых и цветных рубах.

– Беда у нас, – еще тише произнесла словоохотливая новая знакомая. – Горька дурную муху проглотил. Вы проведите обряд с нами до конца. Чуть дорогу не перешли, нехорошо это…

– Ох ты ж, – понятливо кивнула Крада. – А вы требу в Капь давно посылали?

Та покачала головой:

– Не так чтобы недавно, но время еще не совсем вышло. Кабы большого горя у нас в Закрутихе не случилось, Черномора обманываем, глаз ему застим. Трое померли, вот – Горька четвертый. Он…

– Понятно, – кивнула Крада, – мор отводите.

Женщина замолчала, думая, говорить дальше или нет. Потом махнула рукой:

– Да не то чтобы мор… Тут…

Причитания и рыдания взметнулись новой волной, и Крада увидела, что процессия подошла к старому погосту, раскинувшемуся невдалеке от пологого берега. Могилки стояли аккуратными рядами, небольшие чуры на входе выглядели довольными – за кладбищем явно ухаживали, и требы возносили регулярно.

Люди остановились у погоста, не углубляясь. Крада увидела, что за оградой, довольно далеко от входа, приготовлены могилки. Их выкопали заранее – горки земли уже успели подсохнуть сверху. Несколько маленьких ям и одна – большая, в человеческую длину. Над «ненастоящим» кладбищем стоял раздражающий жужжащий гул.

Всё это при свете белого дня казалось странно-тягучим. Солнце поднялось высоко, и Краде было жарко под полушубком, и все эти свежие могилы, и жужжание над ними, и разряженная толпа, собравшаяся за оградой кладбища, словно выпадали из яви.

– Муха муху ешь, последняя сама себя съешь! – выкрикнул кто-то из разукрашенных девок, и все резко замолчали.

Крада обернулась туда, куда устремились все взгляды, и чуть не закричала, вовремя зажав рот рукой.

Возле большой могилы стоял открытый гроб, измазанный чем-то липким, оно блестело и кишело черно-желтой массой. Вокруг, неистово жужжа, роились сонмы мух и пчел. Большая часть из них прилипала к бортам, и те, что застряли, шевелили крылышками, пытаясь выбраться. От этого гроб сам казался дышащим.

И в нем лежал… живой человек. Он был крепко связан по рукам и ногам, из одежды – только вываленные в земле портки, изо рта торчал замызганный кусок плотно вбитого тряпичного кляпа. На нем были видны следы отчаянной борьбы – багровые синяки по телу, ободранные под корень ногти, сбитые костяшки пальцев, в волосах запутался мелкий мусор вперемешку с высохшими травинками. Но сейчас он лежал, не шевелясь, наверное, выдохся, исчерпав себя в этой последней драке до конца. Только щеки его, и без того впалые, беспрестанно втягивались и округлялись, словно он пытался с кляпом во рту что-то сказать. А еще – мелко подрагивал от щекотки сотен противных лапок.

– Что с ним? – Крада шепнула всё той же бабе в платке, которая с удовольствием откликалась на разговоры.

– Так миряком же через муху стал. Я ж тебе только что говорила.

– Кем⁈

– Миряком, не знаешь разве? Какой день – ничего, а как раздумается, так глядеть страшно. Вот тот же человек, а потом – раз – и вообще не тот. Посмотришь поближе, так он и вышел миряком. И жалко – мочи нет, и жутко. Такой же ведь человек, он и видит, и слышит, как и все добрые люди.

– А почему он в гробу? Живой-то?

– А увидишь, – с каким-то непонятным торжеством ответила баба.

Девки положили овощные гробики в маленькие могилки и опять хором взвизгнули:

– Муха по мухе, летите мух хоронить.

Какой-то мужик, видно, не из брезгливых, подскочил к гробу, поднимая над ним темное облако роя, выдернул из несчастного кляп.

Того внезапно затрясло, руки скрючились в судорогах, а спину выгнуло дугой. Крада не ожидала, что «живой покойник» тут же залает собакой, затем заблеет козой. Проблеявшись, «покойник» опять затих. Тело обмякло, судорога ушла. Слышны были только «потешные» причитания, которые все еще не уставали голосить девки. Остальные молча смотрели на происходящее, словно чего-то ожидали. И ведун вместе со всеми.

– Он сам рассказывал, что муху проглотил, поперхнулся, – решила основательно просветить Краду баба. – Точно в глотке гвоздь поперек встал, говорит. А потом, видишь что…

Баба покачала головой.

– В этом месяце еще трое так. Нормальные же были, люди как люди, а потом за ночь один за другим с глузду съезжали. И все одинаково – ходят по деревне, хохочут, кричат на разные голоса. Кто-то лаял, Доня – тот мяукал, а Лишка – конём ржал. Лишка в беспамятстве в омут сиганул, а до того, когда в себя приходил, рассказывал, что вдруг тоска смертная на него накатывала, заставляла смерти искать. Доню с крыши не успели снять – в лепёшку разбился. Силиса – та лаяла-лаяла, пока пена изо рта не пошла, в падучей шею и свернула. А тут намедни как раз Горька прибежал, весь белый, трясётся, говорит, что муху проглотил, и плохо ему. Ну, а через полчаса блеять начал, всякие слова выкрикивать. То ничего, нормальный. А потом как найдёт на него. Наш ведун Боговед и определил: трое ушли, этому тоже долго не жить. Какая-то тварь в муху вселяется и веселится по деревне. А как тот, в которого она подселилась, умрёт, сядет на забор и новую жертву поджидает.

Крада почувствовала, как больно сжал ее локоть откуда-то взявшийся Лынь. Шепнул одними губами:

– У них мор… Быстрее пойдем отсюда, – и потащил сквозь толпу, пробиваясь тараном.

Только народ уже не обращал на них внимания. Потому что связанный миряк вдруг, извернувшись, резко сел в измазанном медом гробу и отчетливо выкрикнул какую-то лишенную смысла нескладуху:

– Парень девку на погибель тащил, да сам себя и убил!

Волег на плече Крады дернулся, обескуражено обернулся, тут же спрятал клюв в перьях. Слова летели следом, жестко били в спины, подгоняя:

– Овца покорно шла, да погибель принесла…

Миряк жутко захохотал – сначала раскатистым басом, а затем зашелся визгливым бабским хихиканьем.

– Стой! – Крада уперлась. – Если мор, то мы в самой толпе побывали, успели заразиться.

Рыжий мужик средних лет, с которым они поравнялись, укоризненно покачал головой:

– Какой мор? Мор – это хворь общая, а миряком по очереди становятся. Те, что рот лишний раз широко разевают. На хулу или неправду. А мы на всякий случай еще после второго миряка всю селитьбу можжевельником обкурили. Не гони напрасно, рот закрой, а то и в самом деле муха залетит.

Крада поёжилась. Неприятно, что сейчас все прислушиваются и слышат их. Даже «покойный» сидел в жуткой, неестественной позе в липком гробу, словно влип в него, не шелохнется.

Если до этого на них обращали внимания только те, кому они отдавили ноги или толкнули в грудь, то сейчас все уже смотрели на выбирающихся из процессии Лыня и Краду. Она выругалась про себя поганым «шишем», так как получалось: из-за них прервался обряд, изгоняющий хворь.

– Подойди, – густым басом произнёс вдруг ведун, молчавший до сих пор, и Крада вздрогнула.

Именно таким голосом, перемежающимся с бабским, нёс свою околесицу «покойник». Она медленно, под прицелом множества глаз, поплелась к ведуну.

Боговед стоял, опираясь на посох, и молчал, словно давая понять тяжесть момента. Когда он наконец поднял глаза, в них не было ни гнева, ни страха, только привычная, въевшаяся в лицо озабоченность, как у мельника, у которого треснуло колесо в самый разгар помола.

– Сорвали обряд, – сказал он, и голос его звучал ровно, без упрёка. – Почему чужие на наше горе пришли да дело прервали? Вы откуда будете и по какой такой надобности через Закрутиху идёте, когда у нас такое творится, что и в страшном сне не привидится?

– Мы случайно, – от неловкости Крада громко шмыгнула носом, и стало ещё более неловко. – Мимо шли.

Она обернулась, ища поддержки в Лыне, но мусикей куда-то исчез. То ли сбежал, как всегда поступал в сложных ситуациях, то ли каким-то непонятным образом растворился в толпе.

– По своим делам, – добавила Крада.

Ведун смотрел. Сначала на её лицо, долго и пристально, будто вычитывал в морщинках у глаз и в напряжении губ что-то понятное только ему. Потом взгляд пополз вниз, к её рукам – чистым, без мозолей от сохи, но с парой тонких, едва заживших царапин от когтей Волега. Задержался на них. И наконец – поднялся к кречету. Волег встретил этот взгляд, лишь слегка взъерошив перья на загривке. Тихий, едва слышный шелест, похожий на предупреждающее шипение.

В воздухе что-то щёлкнуло, как замок, когда ключ поворачивается в скважине.

– Птица твоя не простая… И он, тот, что сидит в Горьке, именно к тебе обращался, – покачал головой ведун, и толпа подтвержающе загудела. Краде показалось, что даже обвиняюще. – Про парня и девку дело говорил?

– Дело, – кивнула, не став скрывать Крада. – Было такое дело, давно, правда. – Она успокаивающе погладила напряжённого Волега. – Быльём поросло, чего сейчас поминать?

Ведун Боговед медленно провёл ладонью по резному посоху, словно проверяя, крепко ли держится узор под пальцами. Взгляд его, тяжёлый и пристальный, не отпускал Краду. И среди этого тягостно нависшего молчания вдруг толпа зашевелилась, зашептала, будто ветер пробежал по сухой траве – не ахнула, а вся разом выдохнула сдавленное, хриплое «у-у-х».

Крада дернула головой к гробу.

Горька сидел, скрючившись в нечеловеческой позе, словно его кости забыли, как держать тело. Шея вывернута, подбородок уткнулся в ключицу. Глаза, затянутые желтоватой пленкой, смотрели в небо, но зрачки были сужены в точки, будто видели что‑то прямо перед собой, страшное и близкое. Изо рта, забитого медом и грязью, сочилась слюна, тягучая, как смола.

– Зашей-зашей-зашей рот, – зашептал он вдруг, голосом сухим, как шелест крыльев ночной бабочки. – Иглой черной, ниткой белой… А то муха влетит. Уже влетела. Жужжит. Ж-ж-ж-ж… в грудной клетке. Мясо ест. Оно теперь не твое.

Потом голос сорвался, стал низким, хриплым, будто из-под земли:

– ТЕПЛО ЕЩЕ. В ЯМЕ ТЕПЛО. ЗЕМЛЯ ПАРИТСЯ. НЕ ХОЧЕТ ПРИНИМАТЬ!

И снова, тонко, пронзительно, точно плач ребенка, которого режут:

– Не буду! Не буду кушать кашу! В каше волосы! Длинные, черные волосы! Они шевелятся!

Он затих, грудь судорожно вздымалась. Бледное, жидкое солнце выбралось из‑за туч, осветило эту немую картину – и тень.

Тень от его сгорбленной фигуры не легла, а плюхнулась на землю чёрным сгустком. И тут же поползла, вытягиваясь, меняя форму. Скрюченный комок распрямился в стройный, высокий силуэт. Появились очертания длинных, развевающихся волос, тонкой шеи, острых плеч. Профиль вырисовался четко: хищный нос с горбинкой, запавшие щеки, губы, сжатые в тонкую, презрительную нить. Тень была чернее самой черной ночи, плотной, почти осязаемой. И она медленно повернула голову. Воздух переменился. Пропал тяжелый запах меда и пота. Пахнуло теперь так, будто кто‑то разворошил старый погреб – сыростью, прелью, сухой полынью и чем‑то еще… чем‑то сладковато‑приторным, как запах тления под первым снегом.

Тень дернулась – и растаяла, словно ее стерли гигантской губкой. Горька с глухим стуком грохнулся в гроб, будто у него внезапно перерезали все жилы.

Наступила тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. И в этой тишине, прямо за спиной Крады, чей‑то голос, сорванный до шепота, выдохнул слово, пропитанное таким ужасом, что оно обожгло, как капли кипящего масла:

– Ярина… Это Ярина…

Ведун Боговед медленно, будто против воли, повернул голову к толпе. Крада увидела, как кровь отливает от его лица. Оно стало не белым, а землисто‑серым, как у покойника на третьи сутки. Только на скулах горели два багровых пятна. Глаза цвета мокрого гранита теперь смотрели сквозь нее, в какую‑то свою, давно известную бездну. В них не было ни страха, ни злобы. Было холодное, усталое знание человека, который только что увидел подтверждение худшим своим догадкам.