Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Глава 18
Тепло ли тебе, девица?

Она наступила, самая длинная ночь. Когда петухи забывают петь, а тропинки закручиваются в спираль, возвращая путника трижды к одной и той же заиндевевшей сосне. Холод этой ночи убивал не тело первым – он уничтожал надежду на то, что это когда-нибудь кончится. Казалось, что привычный порядок вещей – день, ночь, снова день – где-то далеко отсюда сломался, как ледяная игла. Не было ни намёка на рассвет, даже в памяти. Только одна, бесконечно растянутая, чёрная минута, которая длилась уже целую вечность.

Крада шла к лагерю, и её шаги не оставляли нормальных следов. Снег не похрустывал, а прилипал к подошвам, будто жаждал удержать, добавить к коллекции того, кто «время больше не ждёт». В просветах между чёрными елями мелькали тени – не волчьи, а человеческие, растянутые и беззвучные. Они не смотрели на неё, просто брели куда-то вглубь леса, увязая по колено в снегу. Тени предков, бредущих по своим последним зимам.

Но хоть впереди и туманилась неизвестность, за спиной оставалось непонятное спокойствие: Крада сделала в свой, возможно, последний день всё, что могла и должна была совершить для жителей деревни.

Лагерь встретил её напряжённым гулом. Четыре фигуры столпились у костра, который на этот раз горел не углями, а синим, почти невидимым пламенем, пожирающим сморщенные комья мха и кости. От огня шёл странный холодок, оседающий на ресницах инеем.

В клетке, на том же месте, сидел Волег. С ним обходились теперь с леденящей почтительностью, как с драгоценным сосудом, который вот-вот наполнят. Крылья по-прежнему стянуты, но раны на голове были аккуратно замазаны тёмной, дурно выглядящей мазью. Он увидел её и замер, весь превратившись в горящий золотой взгляд, в котором бушевала буря из немого ужаса, ярости и вопроса. Всепоглощающего немого вопроса:

– Зачем?

Крада не отвела глаз, так же беззвучно ответила:

– Чтобы ты жил.

– Пришла, – сказал Гнездо. Он стоял, выпрямившись во весь свой сутулый рост, и его перьевая шапка казалась в синем отсвете костра не гнездом, а короной из мёртвых крыльев. – Час подходит. Ветер стих. Дорога открывается, он уже совсем близко, чуешь? Время тянется, как смола, а скоро и тянуться перестанет. Застынет.

Бородач смотрел на Краду не с алчностью, а с непонятной, звериной тоской. Как пёс, которого лишили кости. Сыч нервно перебирал в руках клубок тёмных ниток, его пальцы-паучки выводили узлы, которые тут же расползались. Козел, самый молодой, стоял поодаль с бледным лицом, глаза избегали смотреть на клетку и на Краду.

– Вы боитесь, – тихо сказала Крада.

– Все боятся, – проскрипел Гнездо, и в его глазах вспыхнула старая, злая искра. – Думаешь, в деревнях под тёплыми тулупами не трясутся? Трясутся. Только заговоры шепчут: «Пусть возьмёт не здесь, пусть подальше». Вот и мы хотим, чтобы подальше, хоть и ходим по краю пропасти. Вернее, тем более что около погибели ходим.

– Так вы… Ему не служите, а откупаетесь, – окончательно поняла Крада.

– Служат дураки, – хрипло выдавил бородач. – Мы никому не служим, а выживаем, подносим дары, чтобы коротил ночь где-нибудь в другом месте.

Слово «коротил» прозвучало как самое страшное из Его имён.

– Ритуал начался, – отозвался Гнездо. Он махнул рукой в сторону огня. – Видишь пламя? Оно не греет. Оно создаёт пустоту. Выжигает наш мир, чтобы проступил… другой. Тот, куда тебе идти.

Он сделал шаг к клетке. Волег резко дёрнул головой, клюв щёлкнул по пруту.

– Не бойся, Царек, – прошелестел Гнездо, и его рука, длинная, с узловатыми пальцами, протянулась к клетке. – Твоя освободительница пришла.

– Девочка… Ты ещё можешь отказаться, – вдруг произнёс бородач. – Мы птицу… Мы её быстренько. Не мучая. А тебя отпустим. Слово.

Он явно сказал это не из милосердия, хитрость была незамысловатой: и дар ледяной смерти принести, и Краду потом за монеты в Славии сбыть.

Девушка не смогла сдержать улыбки, несмотря на ужас происходящего. Покачала головой.

– Договор есть договор. Вы отпускаете птицу, я иду в дар. Начинайте.

Гнездо кивнул, будто ожидал именно этого. Он вытащил из-за пазухи предмет – не нож, не клинок. Ледяной серп. Выточенный из цельного куска синего, почти чёрного льда. Он словно впитывал в себя синее пламя костра, и от этого казалось, что внутри него тлеет своя, мёртвая звезда.

– Сними верхнюю одежду, – сказал Гнездо деловито. – Холод должен войти прямо к коже. Чтобы не мешал.

Крада медленно расстегнула епанечку, сбросила её на снег. Потом – толстую свитку. Осталась в тонкой домотканой рубахе из запасов Людвы. Мороз тут же впился в неё тысячами игл. Она не дрогнула.

– Руки.

Сыч подскочил, в его ладонях блеснули не верёвки, а тонкие, как паутина, нити чёрного льда. Они были холоднее всего вокруг. Он, бормоча что-то невнятное, обмотал ей запястья. Крада расслышала: «Прости, девка, прости, так надо, нам же тоже жить охота…». Прикосновение нитей было похоже на касание губ покойника. Они не стягивали, а прирастали к коже, впиваясь холодом в самые вены.

Волег в клетке издал звук, которого Крада никогда не слышала от птицы. Сдавленный человеческий стон, полный такого бессилия, что у неё похолодело внутри сильнее, чем от льда. Он бился головой о прутья, снова и снова, не чувствуя боли.

– Уйми его, – цыкнул Гнездо через плечо.

Козел, всё ещё бледный как смерть, подошёл к клетке и набросил на неё мешковину. Стона стало не слышно.

– Теперь, – Гнездо встал перед Крадой. В руке у него был серп. В другой – плоская чаша из берёсты, обмазанная изнутри чем-то тёмным. – Кровь здесь не нужна. Она для живых. Тебе нужно открыться холоду. Я сделаю разрез. Неглубокий. Но… правильный.

Он ткнул ледяным остриём ей в грудь, чуть ниже ключицы. Боль была ослепительной, но не от раны – от холода, который вошёл внутрь, как раскалённое, но ледяное жало. Она вскрикнула, невольно.

– Первый ключ, – прошептал Гнездо. Из разреза выступило несколько алых капель, которые мгновенно застыли на коже, как рубиновые бусины.

Бородач отвернулся, с силой сглотнув.

Сыч замер, заворожённо глядя на бусины.

Гнездо провёл серпом по её ладони вторую линию холода, потом по лбу. Каждый раз – та же странная, вымораживающая боль, и застывшие капли её собственной, оледеневшей крови.

– Теперь слушай, – голос Гнездо приобрёл металлический, нечеловеческий оттенок. Он говорил словно не с ней, а сквозь Краду. – Идёшь не ты. Идёт пустота, которую мы создали, холод, который мы призвали. Ты лишь форма, проводник. Запомни: когда увидишь Его, не дыши. Дыхание – это жизнь. Оно оттолкнёт. Замри. Стань льдинкой. Стань ничем, и тогда Он возьмёт то, что Ему нужно, и уйдёт. А птица… Птица будет свободна. По договору.

Он отступил. Его работа была закончена.

Сыч и Козел взяли её под руки и подвели к самому краю синего костра.

– Пора, – сказал Гнездо, и в его глазах не чувствовалось ни злорадства, ни сожаления. Была профессиональная удовлетворённость мастера, выполнившего заказ.

Клетку сотрясло, там в темноте, вслепую билась птица.

– Выпустишь сразу, как уйду, – сказала Крада старшему. – Иначе, сам знаешь, если это обещание не выполнишь, то…

Тот кивнул. Девушка собрала последние силы, чтобы её голос прозвучал твёрдо.

– Лети, – прошептала она. – Лети далеко.

И шагнула в синее пламя.

Словно её окунули в ледяное озеро бездны. Свет костра, фигуры ловцов, последний, отчаянный взмах крыльев в клетке – всё это сплющилось, вытянулось в нить и погасло.

Налетел ветер. Но не тот, что воет в ветвях, а внутренний, выдувающий душу насквозь, оставляя лишь лёгкую, хрустальную пустоту.

И в этой пустоте, уже далёкой от всего живого, Крада услышала последнее, что донеслось из мира людей. Голос Гнездо, сухой и чёткий, как удар ледяной сосульки о камень:

– Лети, царь-птица! Наш дар принят, он даст нам пережить эту зиму.

Мир не сменился – он отслоился как старая краска. Осталась только суть: скрипящий, пронизывающий до мозга абсолютный холод. Крада падала сквозь слои этого холода, как камень режет толщу мёртвой воды, и наконец ударилась о дно.

То есть дна не было.

Был Лёд. Но не тот, что покрывает реки. Это был перволёд, материя, из которой холод явился в мир. Под ногами, над головой, вокруг, внутри. Свет в нём не отражался, вязнул в этой синеватой, абсолютно матовой громаде и медленно угасал, как вопль в подушке. То, что приходилось вдыхать, было плотной жижей из осколков. Каждый вдох вспарывал лёгкие, и Крада чувствовала, как на их нежных стенках тут же нарастает хрустальный иней, сжимая её изнутри. Она задыхалась, но кашлять не могла – грудную клетку сковало невидимым ледяным корсетом.

Она очнулась от хруста пальцев.

Своих пальцев.

Кожа на костяшках треснула, когда она попыталась сжать кулак.

Крада лежала на спине и смотрела вверх. Взгляд упирался в потолок изо льда, молочно-мутного, как глаз мертвой рыбы. В него были вморожены тени деревьев, людей, зверей – все в искажённых, скрюченных позах, будто их застали в последней агонии и мгновенно запечатали.

Девушка повернула голову. Больно – мышцы скрипели. Она лежала в огромном зале. Вокруг вздымались колонны, вырубленные изо льда, похожие на гигантские застывшие водовороты или на спирали закрученных, окаменевших внутренностей. Между ними стояли фигуры – люди, животные, птицы – всё из того же молочно-мутного, полупрозрачного льда. Вот в выступе застыла, как в гипсе, голова с неестественно распахнутым ртом. В другом месте из стены торчала рука, пальцы впились в лёд, будто пытались его разодрать изнутри. Не лица – маски последнего мгновения, вмёрзшие в вечность. Они кричали в никуда, и от этого крика, который нельзя было услышать, сводило челюсти.

Мужчина с вывернутыми суставами, будто его выжимали. Женщина, обхватившая пустое место там, где должен быть ребёнок. Птица с одним расправленным крылом – второе так и не успело взметнуться. Во всех позах читалась последнее мгновение до конца. А ещё все они казались огромной, бесконечной, жуткой коллекцией, будто их специально собрали и поставили на полку.

И тогда из самого Льда родился голос. Он звучал не в ушах, возник внутри её черепа, в пустотах между замерзающими мыслями, тихий и безразличный, как трение тектонических плит.

– Гляди-ка, – голос впился в череп, как ледяной шип.

И мужской бас был настолько удивлённым, что Крада открыла один глаз.

Не старик – стихия.

Его фигура казалась высеченной из цельного куска зимнего неба: плечи – гранитные утёсы, обтянутые сине‑белым халатом, который мерцал, словно припорошённый звёздной пылью. Шапка с белоснежной опушкой сидела дерзко, чуть набекрень. Но страшнее всего было лицо: за пышной, искрящейся инеем бородой и усами проступали лишь глаза – два осколка ледникового озера, серо‑голубые, с паутиной морщин, в которых таился вековой холод.

– Добро тебе, дядька, – выдавила с трудом. В гортань впилась тьма острых ледяных осколков. Крада закашлялась, из посечённого горла вылетело несколько кровавых капель, упало на лёд. Но сгустки крови не замёрзли, зашипели, прожигая в покрове дымящиеся пятна.

– Веста, – хмыкнул старик. – Но… немного переспелая, и метка стёрта. Откуда ты здесь, жрица Капи? Чего тебя занесло в такую даль? Не моя ты треба.

– Так и не веста я уже, почитай, год почти, выгнали, – доложилась Крада, как только прокашлялась, говорить стало легче. Она наконец-то оторвала взгляд от его лица. – Крадой меня зовут.

– А тепло ли тебе, девица?

– Ты, дядька, из вежливости пытаешь? – спросила Крада. – Или нарочно издеваешься?

– На огонь готовили, в ледяном дыхании не пропадёшь, – кивнул он. – Спросить я по правилам тебя должен, раз живой добралась. И… Тут что-то ещё… Почему ты выглядишь такой знакомой?

– Я и в самом деле живая? – на всякий случай уточнила Крада, так как вовсе не была в этом уверена.

Дышать вдруг стало легче, и говорить тоже, почти прошло ощущение, что разобьётся, если неловко взмахнёт рукой или резко повернёт голову. Разве живое так быстро привыкает к нечеловеческому холоду?

– А то! – хмыкнул дядька. – Живёхонькая.

Он вдруг поднялся со своего ложа, Крада только теперь заметила, что сидел ледяной бог на троне из вмёрзших в куб человеческих рук.

– А ты… Ну точно! – он хлопнул огромной рукавицей по своему колену, спрятанному под шубой-халатом. – Семя Арха! И похоже же, как сразу не узнал!

– Дядька Морок, – взмолилась Крада. – Понятнее говори, а? Я дурная девка, шалая, не всегда с первого раза твои мудрые речи понимаю.

– Морок? – он опять хмыкнул. – Бери выше, архаичная кровь. Морок – мой младшенький.

– А ты тогда кто? – это было не то чтобы невежливо, Крада могла поплатиться тут же счастливо сбереженной жизнью за то, что не узнала старшее божество, но слова уже вылетели. Она вжала голову в плечи, ожидая немедленной кары, но ничего такого не случилось.

Ледяной бог опять засмеялся, и Крада открыла глаза, благодарная Мокоши, что у этого исполина сегодня такое чудесное настроение. Его смех был похож на далёкий грохот снежной лавины – сухой, раскатистый, беззлобный, но от него на сводах зала посыпалась ледяная крошка.

– А ты бойкая, – одобрительно сказал он, поправляя шапку. – В мать, поди. Нет, я не Морок. Я… как кому слышится…. Карачун, Студень, Трескун, коли уж имена спрашиваешь. А то и ПраЗим.

Он сделал шаг вперёд, и Крада почувствовала, как воздух вокруг него уплотнился, загустел, будто сам мороз сковал ему дорожку для прогулки. Обошёл её кругом, изучая, как мастеровой разглядывает диковинную вещицу.

– Семя Арха, – повторил могучий старик задумчиво. – Из поздних побегов. Из тех, что в тёплых долинах да на княжьих подворьях пошли. У тебя в жилах и огонь капища, и снега севера, да ещё, видать, что-то от отца человеческого. Гремучая смесь. Оттого и жива здесь стоишь. В огне не горишь, в воде не тонешь…

– Ещё как… – пробормотала Крада, – и тону, и горю… А что ты, дядька Карачун-Студенец-Трескун, про моих родителей знаешь? А, прости, Празим ещё…

– Немного, – кивнул тот. – Тебе лучше дядьку своего настоящего спросить, он проснулся недавно, лютовал, правда, какое-то время, но сейчас, вроде, в норму пришёл. Может, что связное и расскажет про сестру свою. Ну, про твою мать. А об отце-то никто тебе лучше самой матери и не скажет. Кто ж его знает… Да и что за заботы у Архов за людями наблюдать?

Опять понятно только то, что совсем непонятно. Эти боги… Пробираешься к ним, едва живой остаёшься, а они какую-то бессмыслицу, ясную только им, несут. Крада вздохнула, отчаявшись разобраться в том, что этот многоименный бог имел в виду.

– Я вообще-то попросить хотела.

– Ну, проси, – просто кивнул он. – Раз живая осталась, имеешь право.

Крада собиралась про Волега сказать, чтобы клеймо птичье снять с него, но слова сами вылетели из непослушного рта:

– Деревню Бухтелки от проклятия освободи, а? Люди там хорошие, нормальные люди. За что ты им эту проклятую полынью всучил?

– Вот же, – он развёл руками. – Так они твою же… Подожди…

Многоименный нахмурился.

– Ну и что там за шум? Впустите…

В ледяной зал ворвался кречет. Весь окровавленный об осколки, с налёта врезался в стену, отскочил и тут же взмыл снова, кружа по залу, сшибая призрачные фигуры, разбрызгивая кровь по матовому льду.

– Цыц! – загремел ледяной бог, и весь зал задрожал.

Волег отпрянул, замер в воздухе, ошеломленный. И… застыл на лету, покрылся мгновенным, прозрачным, идеально гладким слоем льда. Он превратился в ещё одно ледяное изваяние, парящее в полуметре от пола, с вечным оскалом боли и бешенства.

– Это мой! – крикнула Крада. – Отпусти его!

– Вы просто настоящий бардак устроили в моём идеальном дворце, – проворчал многоименный, и Волег отмер, ожил, мелко дрожа.

Он, наконец, увидев девушку, тяжело, как камень упал рядом, с трудом дыша, и прижался окровавленной головой к ее ноге.

Трескун смотрел на них сверху вниз, поправляя свою меховую шапку.

– Ну вот, – сказал он с тяжёлым вздохом. – Пришла, нашумела, птицу свою дикую привела. Архово семя, звал я тебя? – он выглядел расстроенным, – Ну, чего просила-то? Ага, про деревню.

Часть вторая
Пролог

Ночь раскинулась над землёй бескрайним чёрным полотном, усыпанным ледяными искрами звёзд. Воздух застыл, превратившись в хрустальную тишину, которую разрывал лишь скрип полозьев по нетронутому снегу.

Ветер, рождённый в ледяных лёгких самой зимы, выл за спиной, подгоняя тройку вперёд. Он не просто щипал щёки – он вырезал на коже причудливые узоры, тут же затягивающиеся тончайшей алмазной плёнкой инея. В лицо летела хрустальная крошка, колючая и звонкая, и с каждым вздохом она оседала внутри, холодным сиянием расползаясь по жилам.

Сквозь эту ночь мчались сани, вырезанные из единой глыбы чёрного, как полярная ночь, льда. Но это был не просто лёд. В его непроглядной глубине клубились и переливались целые спиральные туманности – синие, фиолетовые, молочно-белые. Казалось, везёшь за собой кусок зимнего неба, вмёрзший в земную твердь. Полозья, тонкие и острые, как лезвия, не скользили по снегу – они резали его с тихим, удовлетворённым шипением, оставляя за собой две идеально ровные, блестящие, будто отполированные черты.

И кони… Боже пращуров, эти кони!

Их было трое. Вожак – в центре, могучий ледяной утёс. Две пристяжных – чуть меньше, изящнее, с гибкими, как плети, шеями. Кони не из плоти и крови, сотканные из хрустального зимнего света, из морозного сияния, что играет на сугробах в ясный полдень. Их гривы и хвосты – струящиеся водопады из тысяч сверкающих ледяных игл, которые звенели, как разбитое стекло, на бешеном скаку. Глаза – живые сапфиры, горящие холодным, нечеловеческим, всевидящим светом. Из широких ноздрей при каждом мощном вздохе вырывалось не парное облачко, а мелкая, колкая снежная пыль, сверкавшая в лунном свете. Их копыта, прозрачные и твёрдые, как алмаз, не стучали – они звенели, отбивая на мёрзлой земле хрустальную дробь, и там, где они касались снега, на мгновение расцветали причудливые морозные звёзды, тут же уносимые вихрем.

Упряжь – сияющая паутина из ледяных нитей, тончайших и прочнее стали. Каждая пряжка, каждый ремень переливался всеми оттенками белого и голубого. И над всем этим – непрерывный, мелодичный звон. Звенели сани, звенели полозья, пели на ветру ледяные гривы, перешептывались мириады кристалликов снега, взметаемого в неистовом беге.

Тройка неслась через спящий лес, где ветви старых елей тянулись к ним, как скрюченные костлявые пальцы, пытаясь зацепить полозья. Неслась через замерзшие поля, где снег лежал не пушистым покрывалом, а белой, натянутой кожей, под которой угадывались очертания скрытых рвов и кочек. Неслась через саму суть Морока – ту самую пору, когда мир затаивает дыхание, а граница между живым и мертвым, между теплом и холодом становится тоньше паутины. И эта тонкая грань вибрировала, гудела, грозя вот-вот лопнуть.

Крада сидела, вжавшись в спинку саней, закутанная в подаренный богом плащ из шкуры неведомого зверя – столь же белого и холодного. Дыхание застывало ледяными бусинами на ресницах. Мир вокруг превратился в размытую белую полосу, прочерченную силуэтами темных, спящих елей. Луна, полная и беспощадная, плыла над ними, словно еще один застывший конь в небесной упряжке.

А на ее плече, тяжелый и недвижный, как изваяние из темного камня, сидел кречет.

Его оперение, обычно теплое и живое под ее щекой, сейчас было гладким и холодным, будто отполированное ветрами высокогорья. Глаза, два желтых тлеющих уголька, прикованы к пути вперед. Он был частью этой ледяной сказки, ее стражем и бессловесным свидетелем.

– Волег, не дуйся! – Крада прервала торжественное молчание, так как пафос этот её уже начинал тяготить. Её голос, сиплый от мороза, упал в эту вибрирующую тишину, как камень в черную воду, – и не вызвал ни эха, ни ответа.

По ней так лучше бы своим ходом тихонько потопали, чем в этих санях, почти не касаясь земли лететь. Да вот обижать ледяного бога… Ой, не надо. Лучше уж перетерпеть его гостеприимство, чем потом разгребать последствия обиды. Да и… В общем, отказываться совсем не стоило.

Кречет так и сидел ледяным изваянием, гордо приподняв голову, уставился жгучим янтарём в снежный вихрь из-под невесомых копыт.

– Ну, живы же остались! И Варьку от братца нерождённого, пусть и на время, но отвязали, чего злишься? Что не ты меня, а я тебя спасла? Так ты всё равно самый геройский герой оказался-то! Кто во дворец ледяного бога вслед за мной прорвался-то?

Волег лишь резко дернул головой, будто отгоняя надоедливую муху. Звук, который он издал, был похож на скрежет двух льдин друг о друга – сухой, злой, не оставляющий места для возражений.

– Ну да… Прорвался и молодец… – Крада помолчала, но недолго. – Правда, проклятие ледяной бог с кучей имён снимет, когда Людва перед деревней покается за Варфа. Но не будет же ледяной бог брехать…

Она задумалась.

– И зачем ему мое прощение понадобилось? Какую я обиду на Бухтелки могу иметь за то, что Ненашу они всем скопом топили, а? Как ты думаешь, может, Ненаша эта и была мама моя, княгиня Мстислава? Похоже, да?

Кречет промолчал.

– А я и простила, жалко мне, что ли? Они и так поплатились сверх всего… За большее зло человеки без наказания остаются. А тут Тася, которая просто не захотела первой с подругой мириться, так что же ей теперь, как лютой убийце страдать? Что-то эти боги себе думают, нам неведомое… Людва обещала всем рассказать, вот и славно будет. И он меня за задумку с шарфом похвалил…

Кречет наклонил голову, обжёг янтарным светом.

– Ну, ладно, – вздохнула Крада. – Непонятно, похвалил или поругал. Сказал, чтобы не лезла туда, где не понимаю, но хитровыделанной обозвал, это же неплохо, да? Вроде как ума у меня больше, чем у некоторых, так?

Она опять помолчала, уставилась на вздымающуюся из-под копыт позёмку.

– Если бы мы с Велимирой шарф узелком не завязали, так точно бы Варьку свёл братец в эту ночь. Время выиграли, а там Людва покается, и снимет он проклятие, деревня вздохнёт наконец-то спокойно. Если опять чего кто не учудит…

Крада вдруг улыбнулась, вспоминая:

– И какой у них всех вид был, когда на околицу сани эти он подогнал, а? Все сбежались… Только… Жаль, что Лесь не видел, какая я царевна…

И вот тут кречет не выдержал. Он не просто гаркнул. Он взметнулся с её плеча, взвился на полкрыла над санями в вихре снега и ветра, и его крик прорезал ночь не птичьим клёкотом, а чем-то первобытным и страшным – криком раненого зверя, криком души, которую насильно запихнули в чуждую оболочку и заставили молчать. Звон упряжки на миг взвыл в унисон, и кони на мгновение сбились с шага. Потом он рухнул обратно на её плечо, тяжело дыша, и впился когтями так, что боль, острая и живая, пронзила онемевшее тело.

– Ай! Да поняла я! – крикнула Крада, хватая его за ногу, но не пытаясь отодрать. Боль была почти благодатной – она прожигала онемение, возвращала к телу, к «здесь и сейчас». – Всё поняла! Молчу уж… молчу! Не буду про… О, смотри, уже Страж-древо! Быстро домчали, а?