Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

– Можно я…

– Нет. Ты идёшь домой, залезаешь на печь, и пока носа не высовываешь, понял? Чтобы Людва тебя видела. Иначе больше вообще никуда не возьму.

Варька как-то сразу весь скис и понуро поплёлся по проулку. Крада смотрела, как его маленькая, ссутулившаяся фигура растворяется в вечерней синеве. Потом развернулась и зашагала к избе на отшибе.

Велимира открыла не сразу. Крада слышала за дверью неспешные, шаркающие шаги, потом тишину – та, видимо, прислушивалась, вглядывалась сквозь щель. Наконец щёлкнула деревянная щеколда, дверь отворилась ровно настолько, чтобы впустить одного человека. Межмеженка не сказала ни слова, лишь отступила вглубь сеней, пропуская гостью. Весь её вид – сжатые губы, настороженный взгляд из-под нависших бровей – говорил красноречивее любых слов: ничего хорошего от очередного появления Крады она не ожидает.

– Скажи, – с порога спросила Крада. – А межу можно не на кость, а на что-то иное поставить? Как бы… наоборот, на дыру? Закрыть дыру?

Велимира смотрела на девушку, всё ещё не совсем понимая, что та от неё хочет, и Крада торопливо добавила:

– Ну, я была у вашей повитухи. У Лимы, которая роженицам помогает. Она сказала, что самое уязвимое у младенцев – пуповина или родничок. Либо завязать узел, либо закрыть водоворот, который Варьку под лёд тянет.

– А-а…

Пауза повисла в спёртом воздухе. Межмеженка обдумывала. Не вопрос, а саму его возможность.

– Межу на дыру… – проговорила она наконец, уже глядя не на Краду, а куда-то поверх её плеча, в пространство, где висели её собственные знания. – Нет. Напрямую нельзя. Это как сеть на ветер набросить. А вот завязать…

Она опять задумалась, и в избе стало тихо, только потрескивала лучина. Крада не дышала, ловя каждое движение её лица.

– Не слышала, чтобы кто-то так делал, но представить можно, – наконец сказала Велимира, возвращаясь взглядом в горницу. Голос её стал тише, будто она говорила не с Крадой, а с самой идеей, проверяя её на прочность. – Завязать… Нужна пуповина.

Она помолчала, давая этим словам осесть в тихом воздухе избы. Потом подняла на Краду взгляд, лишённый всякой теплоты – только холодный, практический расчёт.

– Но как мы её добудем? Со дна замёрзшей реки, у покойницы? Вырежем из того, что не успело родиться?

У Крады свело живот. Она слишком ясно представила: черную воду подо льдом, бледное, раздутое тело, и маленький, скрюченный комочек рядом с ним.

– Нет, – прохрипела она. – Не это. Нельзя… трогать.

Велимира кивнула, будто ожидала и даже одобряла этот порыв. Её губы на миг дрогнули – не улыбка, а что-то вроде усталой гримасы понимания.

– Значит, не настоящую, подменную, – заключила она. – Обманку. – Межмеженка развела руками пустыми ладонями вверх. – Из чего ж её сделать, коли не из плоти?

Велимира уставилась на Краду, и во взгляде был вызов: ты пришла с этой безумной идеей, значит, предлагай.

– А ты… – начала Крада, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Сможешь? Вообще… такое сделать?

– Я же говорю, раньше не слышала. Но в общем… – Велимира пожала плечами. – Я работаю не так с костью, как с памятью. С тем, что осталось после, не с телом, а со следом. Можно попробовать.

Крада замерла, нащупав эту ниточку. Догадка всплыла в сознании, выныривая из темноты.

– А если попробовать… – она говорила медленно, выстраивая мысль вслух. – Не след на земле или в воздухе… а на вещи? Взять вещь Зоры? Ту, что крепче всего помнит?

Шарфик, одиноко валяющийся на снегу у пустых саней. Последняя граница между живым телом и ледяной смертью.

– Вещь Зоры… – наконец проговорила межмеженка, словно пробуя имя на вкус.

Наклонилась вперёд, и свет лучины скользнул по лицу, высветив внезапный живой интерес в глубине глаз.

– Это правильно ты подумала. Духи долго чувствуют живое тепло, которое для людей выстыло до конца. Пуповина из памяти… – кивнула Велимира, и в этом кивке было уже не размышление, а начало плана. – Да. Может, и примет такую подмену. Уцепится. А если уцепится… тогда и завязать можно будет. Намертво.

Она тяжело вздохнула.

– Но это не межа. Межа – она честная, ты тут, оно там. А это подмена. Обман для голодного духа. Если он почует фальшь… Он вещь разорвёт и в Варьку вцепится вдвойне. Ибо ему не только путь пытались преградить, ещё и над его болью посмели шутить. Риск велик.

Велимира некоторое время сидела молча, сцепив пальцы. В избе было тихо, только где-то в углу потрескивала лучина, да ветер лениво шевелил ставню. Крада ждала, не торопя. Она уже знала этот прищуренный взгляд, эту глубокую борозду между бровями – так Велимира не отказывала. Она прикидывала. Взвешивала на незримых весах шанс спасения мальчишки и риск страшной, неминуемой расплаты.

Минута тянулась мучительно долго.

– Но… это начало дела, – выдохнула наконец межмеженка, не меняя позы. Голос её звучал устало, но твёрдо. – Принесёшь мне эту вещь, и я ещё до конца не понимаю, как это сделать, но… попробую.

Она медленно повернула голову, и её взгляд снова стал острым, деловитым.

– Потом как-то нужно исхитриться вещь «накинуть» на нерожденного. Не бросить на снег, а передать из рук в руки. – Она сделала едва уловимое движение ладонями, будто вручала что-то хрупкое невидимому существу. – Кто-то нужен, кто может доставить ему… пройти туда, где нет чётких границ. И вернуться. Или… – она не договорила, но смысл повис в воздухе. Или остаться там, чтобы узел затянулся наверняка.

– Это сложно, но возможно, – Крада подумала о маленькой моровке, которая играла с ней у Тасиного двора. – В общем, вещь и её доставку я беру на себя.

Это был огромный риск, но ни выбора, ни времени уже не оставалось.

– Хорошо, – кивнула Велимира. – Тогда я подумаю, а ты…

– Думай быстро, – предупредила Крада. – Мы должны всё сделать до самой длинной ночи.

– Почему? – испуганно вскинулась Велимира. Что-то почувствовала.

– Возможно, потом мне придётся уйти.

Она не стала ждать, пока ответ осядет, обрастёт вопросами. Развернулась, толкнула дверь в сени и вышла в ночь, оставив за спиной избу, полную тишины, сухих трав и нового, неподъёмного груза чужой судьбы, который сама же на себя и взвалила.

Глава 17
Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела

Крада отошла подальше от избы Велимиры, туда, где сугробы лежали неровными, никем не утоптанными волнами, и тихо бросила через плечо, не оборачиваясь:

– Моровка, выходи, знаю, что следом идёшь.

Тишина. Только ветер шуршал позёмкой по насту, сдирая с верхушек сугробов искристую пыль и гоняя её вдоль замёрзшей колеи. Крада ждала, не двигаясь. Она знала этот взгляд – прилипчивый, тоскливый, как изморось на ресницах. Он и сейчас скользил по затылку холодными мурашками.

Из-за угла старого, покосившегося амбара высунулась знакомая сероволосая голова.

– А тебе почём известно, что я иду? – спросила девочка-недевочка, переступая босыми ногами по снегу, будто по тёплому песку. На тонких голенях не было ни синевы, ни гусиной кожи – только матовая белизна, как у выбеленной речной гальки.

– От тебя пахнет пустотой, – сказала Крада, наконец поворачиваясь к ней. – Как из продушины погреба весной, когда уже всё съели. Чувствуется за версту.

Моровка надула губки. Она наклонила голову к плечу, на плечи осыпалась серебристая пыль.

– Умная. А я думала, от меня снегом пахнет.

– Снегом пахнет свежесть. А ты пахнешь… старым льдом. Сколько тебе лет? И… как там тебя?

Личико моровки дрогнуло. Детская обида мелькнула в её круглых глазах и тут же сменилась холодной, древней усмешкой.

– Зачем звала? Чтобы обижать?

– Да чего ж не позвать? Всё одно без дела маешься…

– Чего это без дела? – на мордашке появилась важность. – Откуда ты взяла, что маюсь? Да у меня забот невпроворот. Я как все – дитё нянчу. Такое сейчас нам дело поставлено.

– Видела я ваше «дитё», – кивнула Крада. – Злое и ненасытное.

– Ну, – развела руками моровка, – какое есть, мы не выбирали. Хотя да… Иногда, знаешь ли… Играть не даёт.

– Да тебя к нему и не допускают, – улыбнулась Крада.

Та стрельнула обиженным глазом:

– Ты-то почём знаешь?

– Шарфик! На тебе шарфик его матери. Он бы его сразу забрал, если бы учуял. А раз не учуял, значит, ты и близко к ледяному дитю не подходила. На побегушках держат, да? Самые скучные поручения?

– Ну… – та замялась.

Удивительно, но саму моровку оказалось заморочить очень даже нетрудно. Может, она и в самом деле была маленькой и глупенькой? Крада даже одёрнула себя: ну вот сейчас прямо совсем не время нелюдь жалеть.

– Не пускают, – наконец доверительно кивнула недевочка. – К нему не пускают, сами со мной не играют, заняты всё время. А мне ску-у-учно…

– А если… – Крада понизила голос до доверительного шёпота. – Если я могу сделать так, что «дитё» успокоится? Перестанет злиться и скучать, сестёр твоих с тобой поиграть отпустит.

– Как? – искреннее любопытство зажглось в глазах нелюди.

– Для этого мне нужна вещь, которая с ним связана.

Взгляд Крады упёрся в шарфик, болтающийся на шее у моровки. Дева тут же дотронулась до него пальцами – не хвастливо, а почти нежно.

– Эта? Ты опять про шарф Зоры? Он же мой теперь, я тебе говорила. Кто нашёл, тот и владеет.

– Знаю, и не прошу подарить. Одолжи на одну ночь. Для обряда на успокоение.

– Нет! – моровка сделала шаг назад, сжимая ткань в кулаке. – Это самое красивое, что у меня есть.

– А если я дам тебе кое-что взамен?

– И что? – глаза моровки вспыхнули жадным огнём.

Крада медленно, будто нехотя, сняла с мизинца левой руки маленькое, сверкающее на косом зимнем солнце, колечко. Медное, дешёвое, с потёртым узором в виде волны – батюшка когда-то давным-давно выменял на ярмарке у странного старика. «На счастье», – сказал тогда. Счастья не принесло, но как память Крада его носила.

Она подняла кольцо так, чтобы тусклый солнечный луч упал на него, и металл вспыхнул коротким, обманчиво горячим бликом.

– Смотри! Оно блестит куда сильнее. Ты же блестящее любишь больше, чем просто красивое?

Моровка застыла. Глаза её стали как две лужицы, в которых отражалось медное колечко. Она потянулась к нему, но Крада сжала кулак.

– Сначала шарф. Ты мне его даешь на одну ночь, я утром верну, а кольцо навсегда твоё. Будешь самой блестящей среди своих сестёр.

Моровка, уже пойманная на крючок, всё же с подозрением косилась на шарф, будто впервые прикидывая его истинную ценность.

– Ладно! – выкрикнула она вдруг, решительно, и резко сдёрнула шарф с шеи. Но не протянула, а швырнула его в снег перед Крадой, будто боялась, что передумает в последний миг. – Но только на одну ночь! До первых петухов! А если завтра не вернёшь… я… я тебе такое… такое! Во сне заморочу! Так, что не проснёшься никогда, и будешь сама нянчить ледяных червей!

– Договорились, – спокойно подняла Крада шарф. Ткань была холодной, но не смертельно выстуженной, и сквозь запах мороза и чего-то неопределённо сырого, всё ещё витал слабый, едва уловимый шлейф дыма и горькой полыни, наверное, тот самый призрачный запах Зоры.

Она протянула кольцо. Моровка схватила его с хищной быстротой, прижала к груди, а потом поднесла к самым глазам, вращая и любуясь игрой тусклого зимнего солнца на меди.

– Моё… – прошептала она с благоговением. Потом вдруг встрепенулась, сунула кольцо за щёку, как белка орех, и метнулась к амбару. – Не забудь! К утру! А то хуже будет!

Она скользнула за угол и исчезла, будто её и не было. Только следы маленьких босых ног вели в никуда.

Что ж, часть дела сделана. Это оказалось проще, чем Крада опасалась.

Мороз, который раньше лишь щипал кожу, теперь впивался в лицо стальными зубьями. Воздух стал густым, тяжёлым, его было трудно вдыхать. «Морок крепчает», – подумала она с тоской. Самая долгая ночь набирала силу, и всё живое инстинктивно жалось к теплу очагов. Крада, вздохнув, смяла в руке шарфик. Осталось отдать его межмеженке, а затем вернуть моровке. Осталось? Ну да, «только и всего»…

* * *

В избе было не просто тепло, а блаженно, утробно жарко. Запах свежей сдобы, масляной пшённой каши, жареного с луком сала въелся в самые брёвна стен, в потолочные матицы, и казалось, даже только этим запахом, густым и питательным, можно насытиться. Тишину нарушало лишь равномерное посапывание Людвы, задремавшей на лавке с веретеном в руках, да поскрипывание драгоценной бляхи, которую Варька начищал до слепящего блеска в надежде выменять чего подороже да побольше.

Крада с огромной неохотой, будто разрывая невидимые путы, открыла глаза. Она даже не помнила, как прилегла, просто прислонилась к тёплой печной заслонке на минуту, чтобы согреть окоченевшие руки. Хотелось залезть на полати, упасть в мягкую перину, завернуться в пуховое одеяло и провалиться в сон.

Вот же… Волег в клетке у ловцов, Велимира над шарфом колдует, Лесь в себя не пришёл, а она тут разлеглась…

Девушка вскочила, в окне стояло сизое, непрозрачное марево – непонятно, то ли сумерки сгущаются окончательно, то ли это предрассветный пепельный свет. Время Морока текло странно, сжималось и растягивалось.

– Шиш поганый, – прошипела Крада и, споткнувшись о край половика, не устояла на ногах. – Утро уже?

– Утро, – подтвердил Варька.

Крада упёрлась ладонями в пол, переждала, пока мир перестанет качаться. Под сердцем ныло – не от голода даже, а от той тянущей, подлой усталости, что приходит перед бедой.

– Проспала, – прошептала она. – Или… меня проспали?

Варька, прижав к груди свою бляху, неловко сползал с табурета.

– Ты кричала, – сказал он виновато. – Во сне. Я думал, Морок пришёл.

– Не пришёл ещё, – Крада выдохнула и натянуто улыбнулась. – Рано ему, к вечеру разгуляется.

Она поднялась, одёрнула рубаху. В груди вдруг кольнуло.

– Велимира приходила, – Варька поёжился. – Принесла тебе. Сказала, сегодня непременно отдать нужно. А что там?

Он указал глазами на узелок, одиноко притулившийся на лавке.

Крада подошла, развязала тряпицу. Внутри лежал шарф – аккуратно сложенный, будто его не для колдовства готовили, а в дорогу.

Ткань изменилась. Потяжелела, словно напиталась чем-то ощутимым. Когда Крада коснулась его пальцами, в груди отозвалось тупой болью, как если долго в сердце держать чужую тайну.

– А что это? – Варька пролез под локоть. – Это же… То, о чем шептались? Около проклятой полыньи нашли? Зоры, да?

Как он догадался?

– Было, – кивнула Крада. – Мы его кое-кому решили подарить. В честь самой длинной ночи.

– Кому?

Она улыбнулась и слегка щёлкнула мальчишку по носу:

– Узнаешь… Только не сейчас.

– Опять у тебя какие-то морочки…

– Не мои, – вздохнула Крада. – Сиди дома, носа не высовывай.

– Нет, – он упрямо поджал губы. – Я с тобой.

– Я Леся посмотреть иду. Хочется тебе у постели больного сидеть?

Варька подумал немного:

– А к ловцам?

– Не сейчас. Дела сделаю, вернусь.

– Точно?

Крада коротко кивнула, вроде и да, и вроде нет. Врать не хотелось.

Она завязала узел крепче, спрятала шарф за пазуху. В груди опять кольнуло – тонко, настойчиво. Не её боль.

С тоской оглянулась на полати с мягкой, манящей периной, сняла с крюка у двери свою лёгкую, уже порядком потрёпанную епанечку и, выпустив в сени волну сонного печного пара, переступила порог. Мороз снаружи ударил с новой, почти злобной силой.

Из труб валил не жирный, деловитый дым, а тонкая сизая струйка – берегли тепло, глушили печи до тления. Ни детей на улице, ни собак. Только один раз, проходя мимо запорошенной проруби, Крада увидела старика. Он сидел на колоде у самой воды, без рукавиц, и медленно, с каким-то страшным вниманием, опускал в чёрную полынью руку, а потом подносил ладонь с намерзшей ледяной коркой к лицу, будто что-то высматривал в её узорах. Крада прошла мимо, не останавливаясь. У каждого в эту ночь был свой договор с холодом.

Щёки начало щипать и колоть уже через несколько шагов, пока она шла к знакомому, припорошенному снегом пню.

– Эй, как тебя там… – позвала. – Вот же… Опять имя не узнала.

– Нет у меня имени, – из-за ивняка показалась знакомая фигурка. Босые ноги, серые волосы, медное колечко, торопясь, изо рта цепляет на худющий палец.

– А я думала, умыкнёшь шарфик, – протянула моровка с неприкрытым удивлением. – Кто ж такой обмен делает: ты мне всё, а тебе – ничего?

– Я делаю, – Крада достала шарф. Мороз тут же пошёл по ткани узорами – будто лёд узнал своё.

Моровка вскинулась, глаза расширились.

– Он… – прошептала она. – Он что? Тёплый стал?

– Это не тепло, – сказала Крада. – Так память проявляется. А теперь смотри: нужно, чтобы этот шарф дитя увидело. Ты просто постарайся поближе подобраться, а там уже оно само потянется. Сможешь?

Моровка долго молчала, её взгляд бегал от шарфа к лицу Крады и обратно. Шла борьба: желание угодить, чтобы с ней наконец поиграли, и древний, животный страх перед тем, кого она называла «дитём». Потом кивнула.

– Я… смогу, – выдохнула без прежней уверенности. – Если они меня не заметят. Старшие.

– Они будут заняты, – заверила её Крада. – У них сегодня большая ночь. Самая главная. Им не до тебя.

Она протянула шарф. Пальцы моровки сомкнулись на нём не жадно, а со странной осторожностью, будто она брала горячий уголь.

– А оно тогда… Точно капризничать перестанет?

Крада пожала плечами:

– Не попробуем, не узнаем, так ведь?

Девочка-недевочка прищурилась, переваривая её слова, затем с внезапным, почти человеческим уважением присвистнула:

– Ну ты и хитрая… И в самом деле, как узнать, коли не попробовать? Ну ты даёшь!

– Ладно, – улыбнулась Крада, чувствуя, как эта улыбка застывает на лице. – А теперь беги. Время-то не ждёт. Нужно непременно в эту ночь сделать.

– Потому что та самая, да? – понимающе кивнула моровка.

– Поэтому, – вздохнула Крада. – У меня дела ещё. Бывай, снежная дева, удачи тебе.

Она и в самом деле желала маленькой моровке всего самого лучшего. Было в этой нелюди что-то человеческое.

– Увидимся? – вдруг спросила моровка, уже отступая к ивняку. – Завтра… после ночи? Придёшь сюда? Со мной поиграть? В догонялки по сугробам?

– Если всё получится, я тебе не нужна буду, – сказала Крада как можно мягче. – С сёстрами своими наиграешься вволю. Вся твоя игра впереди.

– А ты? Я… – моровка вдруг потупилась, теребя край шарфа. – Мне с тобой… нравится.

– Потому что падаю смешно? – улыбнулась Крада.

– Потому что интересно, – выпалила недевочка и, не дожидаясь ответа, унеслась снежным ветерком, растворившись в крутящейся позёмке. Только хлопья вокруг пустой воронки, где она стояла, закружились в бешеном хороводе.

– Где-то я буду завтра? – одними губами, беззвучно прошептала Крада, глядя на этот снежный водоворот. – Если вообще… Буду.

Она постояла ещё мгновение, слушая, как ветер завывает в голых ветвях, потом твёрдо стряхнула оцепенение и пошла к дому Леся.

Во дворе она обошла замёрзшее корыто с переваливающейся за края шапкой снега, направилась к поленнице, откуда доносился характерный треск. Бабка, кутаясь в огромный, как перина, пуховый платок, с размаху вгоняла топор в мощную колоду. Каждый удар отдавался звонким, сухим эхом в морозном воздухе.

Увидев Краду, она не остановилась, лишь на мгновение задержала топор на взлёте и кивнула головой в сторону тёмного провала сеней:

– Проходи. Не стой на морозе-то.

– Как он? – спросила Крада, переступая через порог.

– Твоими стараниями, – бабка снова взмахнула топором, и щепа брызнула белой звездой. – В себя пришёл. Бредил мало, больше спал. Тебя спрашивал первым делом, как открыл глаза.

Крада зашла в дом, и с мороза в тепло натопленной, душноватой избе из носа тут же потекло, в глазах поплыло – стаял иней на ресницах. Она шмыгнула, грубо протерла лицо рукавом. Лесь лежал на полатях, укрытый по самый подбородок лоскутным одеялом. С закрытыми глазами, но веки подрагивали, а дыхание было неровным, прерывистым.

Крада подошла ближе, тенью скользнув по бревенчатой стене. Улыбнулась:

– Эй, не притворяйся! Веки-то ходуном ходят, как у пойманного зайца.

Лесь открыл глаза, смутился.

– Я… Бабка сказала? Я думал, что если притворюсь всё еще без сознания… Тогда ты подольше побудешь. Не сразу, как Морок отступит, уйдёшь.

Признание прозвучало так жалко и прямо, что у Крады всё сжалось внутри. Ершистый, упрямый Лесь, готовый на драку из-за случайного слова, сейчас выглядел маленьким, напуганным мальчиком, цепляющимся за любое внимание, лишь бы не остаться одному в этой долгой ночи.

Она присела на краешек полатей, стараясь не потревожить. Внимательно глядела на бледное, будто омытое молоком, лицо и тёмные, синеватые подводки под глазами. Словно его не просто заморозили, а выморозили изнутри до самого края, до тёмной тины на дне колодца, а лишь потом оттаяли, и всё ещё не до конца.

– Ну как ты? – спросила она тихо, почти шёпотом.

– Голова гудит, как улей, в который камень бросили, – хрипло ответил Лесь, пытаясь приподняться на локте и тут же слабо опускаясь обратно. – И холодно… Внутри болит, будто мне вместо костей хворост наломали, острый, сухой. Или… песок холодный, колкий насыпали во все жилы.

– Это пройдёт, – успокоила она его, сама не веря до конца своим словам. – Нужно время. И думать о тёплом. О чём-то, что душу греет, а не только тело.

– О тебе? – выпалил он и тут же закашлялся, отчего его бледные щеки покрылись нездоровым, пятнистым румянцем.

Она опять вздохнула. Прямота Леся даже в полубреду была и обезоруживающей, и утомительной.

– Лесь… Волега ловцы поймали. Мне нужно идти, его выручать.

– Я с тобой… – он резко дёрнулся, пытаясь соскочить с полатей, но тело не слушалось. Тут же, с тихим стоном, откинулся на подушку, побледнев ещё сильнее, почти до синевы. – Да что же это… как тряпка…

– Лежи, – Крада поправила сбившееся одеяло. – Ты уже своё геройство совершил, Варьку спас. Теперь моя очередь. Это мой кречет, и моя… обязанность.

«Геройство» возникло в мыслях и тут же растаяло. Ну какое это геройство? Необдуманное безумие.

– Он же… Не совсем кречет, так? – Лесь прикрыл глаза.

Крада вспомнила, как несколько месяцев назад Волег вот так же лежал перед ней в батюшкиной избе слабый и беззащитный. Они были похожи – Лесь и кречет: ярким огнём, что горел в них, гневом, яростью, необузданным порывом.

– Нет, – тихо сказала Крада. – Не совсем. Но это… его выбор. Как и твой был выбор. Вы с ним… похожи.

А у самой сердце сжалось. Что же ей на таких неистовых парней так везёт-то? Один крылатый, второй – ледяной, и оба в беде.

– Крада, – окликнул Лесь её, уже без наигранной слабости. – Он… птица-то. Он за тебя жизнь отдаст. Я ж видел, как он на меня кинулся тогда… Ревновал или думал, я тебе угрожаю?

Она пожала плечами:

– Он птица сейчас, у него в голове всё перемешано, кто знает, что он думал-то… Расскажи, как это было? С Варькой.

Лесь молчал, глядя в потолок. Потрескивали поленья в печи.

– Плохо помню, – наконец выдохнул Лесь. – Вернее, вот я иду, Варьку вижу – это по-настоящему. А потом как в тумане. Глазницы пустые, а в них… звёзды, что ли? Ледяные искры. И холод от него – волной. Дыхание перехватило. Варька встал как вкопанный, на этот… этот взгляд смотрел. А тварь – на него. Я… – Лесь кашлянул, и кашель был сухим, колючим. – Я просто шагнул вперёд, вклинился между ними. Закричал что-то. Может, «пошёл вон», а может, матом. Не помню. А тот… посмотрел, – в глазах Леся вспыхнул тот самый ужас, чистый и бездонный. – Не на меня, а сквозь, будто я… пустое место. Прозрачное. И стало внутри… тихо и холодно. Всё, что во мне кипело – злость, досада, даже страх – всё разом вымерзло. Остался только этот взгляд. И лёд. Лёд везде.

– Он тебя не видел, – тихо подтвердила Крада. – Ты для него не существовал. Как человек.

– А как что? – просипел Лесь.

– Как ветка на пути, которая пройти мешает. Её можно сломать, замёрзшую, что он и сделал. Вернее, попытался. Но ты парень не промах.

Она ободряюще улыбнулась.

– Да я-то что… – он с досадой отмахнулся. – Если бы не ты… Стоял бы ледяной статуей в том мёртвом дворце, о котором бабка говорила.

Крада наклонилась и быстро поцеловала его в щёку, и щека эта тут же, вне зависимости от желания Леся, предательски заалела.

– Ты… это…

– Для жара, – пояснила Крада. – Вишь, как разрумянился. Вот тебе и огонь.

– Ладно, – он вдруг счастливо улыбнулся. – А я-то подумал, что ты прощаешься. Но ежели так, то давай и другую, а то жар-то в одну сторону ушел. Непорядок.

Крада засмеялась, коротко и искренне, уже отходя от полатей.

– Другую заработаешь, как на ноги встанешь. Выздоравливай, герой.

Она вышла, оставив его лежать с глупой, довольной улыбкой и горящей щекой. Пусть этот жар греет изнутри, пока Крада будет разбираться с холодом снаружи.