Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

Глава 6
Велико, да болото; мала, да нивка

Идти по заснеженным нивам – это, конечно, совсем не то, что мчаться на волшебных конях. Снег лежал неравномерно, будто его не просто наметало, а бросало горстями: здесь он держал, звенел под подошвой, а через шаг – уходил из-под ноги, втягивая пим в холодную глубину. Даже моровка уже не скользила нежным инистым вихрем по снегу, а через полверсты уже устала, так же, как и Крада, проваливалась теперь в рыхлые сугробы. Она то и дело встряхивала головой – с прядей слетали кристаллики, вспыхивая в тусклом свете. В её движениях ещё чувствовалась природная лёгкость, но уже проступала человеческая усталость – она часто останавливалась, чтобы перевести дух, и тогда её плечи опускались, а взгляд становился рассеянным.

– Нам нужно найти где-то этот Гусь-камень, – объясняла Крада, вытаскивая ногу из очередной снежной ловушки. Она тяжело дышала, вся облепленная потемневшими комьями, и наверняка со стороны напоминала потешную бабу, которую детишки лепят по первому снегопаду. Пар клубился перед лицом, оседая инеем на воротнике. Рукавицы промокли, волосы прилипли ко лбу, а спина горела от усилий.

– Ну, если ты не знаешь, где он, то хотя бы – какой? – Мора тоже с напряжением сопела, но любопытство в её глазёнках, несмотря на усталость, прожигало все вокруг.

– Да не знаю, этот Архаэт – вот же имечко родственники дали – толком не объяснил. Сказал только: «Гусь камень, на солнце не горячий, в мороз не холодный». Как-то так. Ну и гусь почему-то же назвали? Чем он на гуся может быть похож?

– Клювом? Или крыльями?

– Это у всех птиц есть, – с досадой махнула рукавичкой Крада. – Его бы и назвали, вроде: Птиц-камень. Ну или Орёл – так красивее. Гусь-то что? Гусь – он для жаркого да для пуха.

– Или Кречет-камень… – вдруг добавила моровка.

Крада остановилась. Мора сейчас пытается язвить? Выражение лица у маленькой нелюди было довольно невинным, она сделала вид, что очень занята – ковыряет носком снег. Но…

– Или кречет, – исподлобья посмотрела на неё Крада, взглядом тяжёлым и многозначительным. – А его назвали Гусь – и всё тут. Я вот что думаю…

– Что? – Мора, несмотря ни на что, оставалась готовой к любому приключению.

– Я думаю, что кроме тебя никто такое не сможет, – убежденно произнесла Крада, и тут же ойкнула, схватилась руками за воздух и пропала в очередном сугробе. Вылезла из него на ненадёжную тропку через мгновение, теперь вообще вся запорошенная – по самую макушку.

– Ты же быстрая, юркая и незаметная, – польстила она моровке. – Вот по свету побегай, послушай, что люди говорят.

– Так я далеко не могу от полыньи, – призналась нехотя Мора. – Только если речка рядом.

– А здесь где?

– Так под нами же, – пожала плечами нелюдь, и Крада обмерла, стараясь не делать резких движений.

Воображение тут же услужливо нарисовало чёрную, ледяную воду под метровой толщей снега и льда, тихую и бездонную.

– Тонко?

– Да не, сани-то лёд выдержали, пока те твари не проломили, так что – не бойся.

Крада огляделась. Ветер стал резче, пробираясь под одежду, заставляя ёжиться. Где‑то вдали, за линией снега, казалось, шевелилось что‑то – но это могла быть просто игра теней.

– Скоро стемнеет. Нужно найти место для костра, – пальцы уже плохо сгибались, в животе тянуло от голода, но думать об этом не хотелось – сначала надо было решить, где спать.

– Огонь? – Мора надула губы. – Мне нельзя там, где огонь. Разведёшь костёр – я уйду, останешься одна.

– А в темноте я как тебе пойду? Да и устала.

– И что, дядюшка-то не предложил переночевать? – ехидно осведомилась маленькая моровка. Слишком уж быстро бестия перенимает человеческие черты. По крайней мере, в той их части, которая касается ехидства. И говорить-то стала так складно…

– Я и не просилась, – ответила она. Вздрогнула от одной мысли: остаться на ночь с этими порождениями Архаэта. – Если продолжишь так шутить дальше, я тебя обратно в полынью выкину. Пешком дойду, не побоюсь лишний крюк сделать. И знаешь ли… Родственников не выбирают.

Наслав этот, изверг, отцом оказался, а тут еще один…

Мора прыснула и сразу сделала невинное лицо.

– Я просто спрашиваю.

– Не спрашивай так больше, – буркнула Крада и пошла вперёд.

– Только еще разочек, – моровка засеменила следом. – А тот дядька твой, он прямо всю деревню поломал?

– Тут хуже, – вздохнула Крада. – Знаешь, я думаю, он ведь крылатый был, я видела. И пока в чреве земли спал, питал силой своей полётной её плоть. Вот и рождались на ней человеки, которые к полётам способны были.

– Это как от наледи мы, зимние существа, происходим?

– Ну да, верно, – кивнула Крада. – Селитьба-то, или как у вас в Приграничье называют – деревня, величалась Крылатой. Люди такие в ней рождались, крылатые человеки. А он, дядька мой Архаэт, крылья свои заломал, с корнем выдернул, сила полёта из земли и ушла. Он этих людей не просто сожрал, он их сути лишил. Без крыльев они что? Ползают по земле, из пустого в порожнее переливают…

Она вспомнила мужика у колодца, с жуткой сосредоточенностью наполняющего и опустошающего вёдра.

– Тут знаешь, с умом подойти нужно. Где-то же крылья его спрятаны? Не может такая великая вещь просто так исчезнуть. Не дело это, что крылатые больше не рождаются. Позже, наверное, займусь, как Гусь-камень найду, маму повидаю, да уговорю её Волега в человечье обратно обличье пустить. Как было: хочет – птица, хочет – человек.

Моровка промолчала. Кажется, глубоко задумалась.

К сумеркам поле раздалось шире, чем казалось днём. Белизна растянулась до самого горизонта, и нигде – ни дерева, ни кургана, ни камня, за который можно было бы зацепиться взглядом. Только снег, да небо, постепенно темнеющее, тяжелеющее. Ветер перекатывал по насту сухие снежные крупинки, и они шелестели, как песок. Где-то вдалеке, за линией горизонта, сгущались тучи – но это могло быть просто игрой света.

Крада замедлила шаг и стала смотреть под ноги внимательнее. Снег там уже не хрустел, а глухо стонал, будто жаловался на тяжесть её шагов. Она прислушалась: глубоко внизу что‑то ворочалось – не грозно, а словно вздыхало во сне.

– Под нами река, – сказала Мора. – Не та, большая. Другая. Спит.

– Я чувствую.

Она остановилась окончательно, закрыла глаза и прислушалась. Не ушами – всем телом. Теперь знала, что глубоко внизу, под толщей снега и льда, медленно ворочалась вода. Это было не угрожающее движение, а скорее размеренное, как дыхание спящего зверя. Она представила, как под ними течёт невидимая река – тихая, упрямая, не сдавшаяся морозу.

Пространство вокруг было пустое, как выскобленный стол. Ни огонька, ни дымка, ни тени – только ровная белизна, уходящая в сизые сумерки, да ветер, лениво перекатывающий по насту сухой снег. Холод становился ощутимее – он уже не щипал кожу, а проникал глубже, до самых костей. Крада поёжилась, обхватила себя руками, пытаясь удержать остатки тепла. Мысленно перебрала припасы: кусок чёрствого хлеба, горсть сушёных ягод, фляга с ледяной водой. То, что осталось из собранного в ягушке Риты, конечно, ничего у Архаэта Крада брать не стала. На ужин хватит.

– Ладно, – сказала она наконец. – Без костра так без костра. Не впервой.

– Правда? – Мора оживилась. – А ты без огня не замёрзнешь?

– Замёрзну, – честно ответила девушка. – Но не сразу. А там как повезёт. «Авось», знаешь ли, наше родовое божество, – фыркнула Крада.

Ночлежище она выбрала не сразу, и не потому, что сомневалась, – просто в таких местах спешка редко прощается. Она прошла ещё несколько шагов, осторожно, будто примеряясь к земле, потом остановилась, притопнула, дала снегу осесть под подошвой и только после этого кивнула, словно сама себе.

Здесь. Вроде держит – а большего в поле ночью и не просили.

Она прислушалась к ветру, к тому, как снег поскрипывает под ногой, к лёгкому гулкому звуку, который идёт от замёрзшей земли под поверхностью. Затем опустилась на колени, сметая тонкий снег с небольшого бугорка.

– Помогай давай. Или ты только ехидничать умеешь?

– Я умею многое, – обиделась Мора и демонстративно отвернулась. Но через миг всё же скользнула ближе и начала ладошками приглаживать снег, оставляя на нём узоры, похожие на рыбью чешую.

Работали молча. Сумерки сгустились быстро, будто кто-то опустил на мир тяжёлую шерстяную попону. Небо стало низким, фиолетовым, и в нём уже проступили первые бледные звёзды – острые, как льдинки. Поле утратило белизну, превратившись в ровную тёмную пустоту, где не за что было зацепиться взглядом. Ветер пошёл низом, не резкий, но настойчивый, и снег под ним начал тихо поскрипывать, словно переговаривался сам с собой.

Ладони наткнулись на накрепко схватившийся ледяной камень – холодный, тяжёлый, устойчивый. Крада достала верёвку, обвила ею талию, проверила узел, потом провела другой конец к камню и закрепила надёжно, сжимая петлю так, чтобы даже если тело чуть соскользнёт по насту, оно не скатится вниз. Да и ветром, поднимись буря, сразу во сне не утащит.

Мора всё это время стояла рядом, не приближаясь и не отходя, будто между ними пролегала невидимая черта, переступать которую она не решалась. Босые ноги моровки едва касались поверхности, инеистые пряди на ветру почти не шевелились, и только взгляд выдавал живой интерес.

– Ты всегда так устраиваешься? – спросила Мора наконец.

Крада не сразу ответила; она прислушивалась к полю, к тому, как оно дышит под слоем снега, как где-то глубоко ворочается вода, не просыпаясь, но и не засыпая до конца.

– Если не собираюсь утром проснуться в другом месте – да. Не хочу вдруг обнаружить, что меня куда-нибудь утащило ветром, – ответила, проверяя, как верёвка держит тело и камень. – Тогда так.

– Люди странные, – фыркнула Мора. – Вы заранее знаете, что во сне беспомощны, и всё равно ложитесь спать.

– Ложимся, так как сон силу даёт и от невзгод лечит, – пояснила Крада. – Садись ближе. От меня хоть чуть тепла будет.

– Мне нельзя близко, – ответила Мора не сразу. – Я хочу, но от тебя… плохо.

– В каком смысле?

Мора помялась, потёрла ладонью запястье, где снег схватился тонкой корочкой.

– Жжёт. Но… – она замолчала, нахмурилась, будто злилась на себя. – И тянет.

Крада посмотрела на неё внимательнее, но ничего не сказала. Ветер прошёлся низом, снег начал тихо скрипеть под своими крошками, и тишина, казалось, загустела. Мора подошла и села, но не рядом, а чуть поодаль.

– А если придёт кто, а ты спишь? – спросила она шёпотом.

– Кто?

– Ну… всякое. В поле ночью много чего ходит.

– Значит, будем знакомиться, – пожала плечами Крада. – Я нынче вообще со всеми знакомлюсь. С ледяными богами, с нерождёнными, с моровками… Знаешь ли, ко мне, можно сказать, целая очередь выстраивается. Добавлю в список ещё кого-нибудь – невелика беда.

– Я не в очереди! – тут же возмутилась Мора.

– А где?

– Я… просто рядом.

Крада усмехнулась, но ответить не успела.

Сначала ей показалось, что это ветер. Потом – что снег оседает. А следом она ясно услышала: кто-то шёл. Медленно. Не проваливаясь. Слишком ровно для человека.

– Слышишь? – прошептала Мора.

– Слышу, – так же тихо ответила та, не шевелясь.

В поле, шагах в тридцати, проступила тень. Не фигура – скорее, намёк на неё. Словно воздух там был плотнее, темнее. Она двигалась, но каждый шаг будто запаздывал.

– Эй, – негромко сказала Крада. – Мы не твои.

Тень остановилась. Поле замерло. Ветер шевелил снег, но звук больше не шел с земли, а словно откуда-то сверху, с самой пустоты. И тогда раздался голос – скрипучий, глухой, с лёгкой насмешкой.

– А чьи?

Мора вздрогнула.

– Мы вообще проездом, – добавила Крада. – Переночуем и уйдём. Без огня, без следа. Не напакостим.

Тень будто наклонила голову.

– Без огня… – протянула она. – Значит, знаете.

– Приходилось учиться, – сухо сказала Крада.

Молчание растянулось. Холод вокруг стал гуще, словно ночь решила проверить их на прочность.

– Здесь река, – наконец произнёс голос. – Под снегом.

В темноте как будто усмехнулись.

– Знаю, – кивнула Крада. – Потому и огня не палим. Там… Посмотри, я отделила тебе ровно половину.

Она кивнула на придавленную ледышкой тряпицу, в которой и в самом деле оставила половинку краюшки хлеба и сухих ягод.

Тень постояла ещё мгновение, раздумывая, и тяжесть в воздухе, давившая на грудь, начала понемногу ослабевать, рассеиваться. Ночной гость тихо, почти неслышно, рассмеялся – звук был похож на треск лопающегося под давлением льда.

– Бывалая, – сказал он. – Ладно. До утра – ваше. Только не храпите.

И растаял, растворился в темноте так же внезапно, как и появился. Лишь одинокий след на снегу – неглубокий, будто от огромной птичьей лапы – остался на секунду, но его тут же замело позёмкой. Гостинцев ночной гость не взял.

Мора вдруг фыркнула – коротко, не удержавшись.

– Он смешной.

– Не говори так, – негромко сказала Крада. – Ещё услышит. А у тебя чувство юмора так себе…

– Пусть, – буркнула Мора. – Это кто был?

– Кто-то местный, – ответила Крада, пошевелив онемевшими пальцами. – Я по Мороку-то до этой зимы далеко от дома никогда не шастала, с ледяными обитателями не очень знакома. Видимо, из тех, кто не любит, когда будят спящие воды. Страж, что ли. Или просто старый хозяин этих мест. Таких много в глухозимье. Ты лучше должна знать.

– Со всеми не перезнакомишься, – слабо пискнула моровка.

Они замолчали. Ночь окончательно вступила в свои права. Где-то далеко под снегом шевельнулась вода, и Крада вдруг подумала, что Гусь-камень, если он и есть, тоже может быть таким – ни тёплым, ни холодным. Просто терпеливым. Ждущим.

– Крада… – голос Моры донёсся уже сквозь сон. – А если мы его не найдём?

– Найдём, – ответила она, сама не зная, кому больше – моровке или себе. – Обязательно найдём, куда мы денемся?

Ветер завыл громче. Крада подтянула верёвку, проверяя узел. Холод уже не просто пробирал – он впивался в кости, заставляя тело дрожать. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить тепло очага, запах печёного хлеба…

Крада то проваливалась в сон, то выныривала из него, как из ледяной воды. Сознание плыло, цеплялось за обрывки мыслей: верёвка, камень, скрип снега… Холод медленно, терпеливо подбирался к телу, пробирался сквозь шубу, одежду, кожу, пока не достиг самых костей, и они начинали ныть тупой, неумолимой болью. Где-то под снегом, в ледяном плену, неустанно ворочалась, вздыхала вода, и от этого звука было не по себе – словно кто-то очень большой и старый переворачивался во сне с боку на бок, и земля слегка содрогалась.

Один раз она проснулась от странного, смутного ощущения – будто рядом, в ледяной пустоте, стало чуть теплее. Не тепло – просто исчезла та острая, режущая струя холода, что била в бок. Она медленно, с трудом открыла глаза, отяжелевшие от дрёмы.

Мора сидела неподалёку, но теперь – слишком близко для той дистанции, которую она держала раньше. Не касалась, но была рядом – спиной, плечом, самим своим присутствием. От неё исходил слабый, холодный свет, но под ним, кажется, снег чуть подтаял, потемнел.

– Ты чего? – хрипло спросонья спросила Крада.

Мора вздрогнула.

– Я не хотела, – быстро сказала она. – Просто… так легче. И хуже.

Она протянула ладонь, показав на снег под тем местом, где только что сидела: на белой поверхности осталось небольшое, но отчётливое тёмное пятно – влажное, подтаявшее.

– Видишь? – с досадой, почти со злостью прошипела она, сжимая пальцы в кулак. – Мне нельзя. А я всё равно лезу.

– Отойди, – мягко, но твёрдо приказала Крада. – Чего тебе мучиться?

Мора кивнула и послушно отпрянула, снова становясь холодной, колючей, отстранённой, как и прежде. Но в её синих глазах, мелькнувших в темноте, Крада успела увидеть что-то вроде укора – не к ней, а к самой себе.

– Я ещё попробую, – тихо произнесла Мора после долгой паузы. – Позже. Если не растаю совсем.

– Не растаешь, – сказала Крада, закрывая глаза и чувствуя, как снова накатывает сон. – Ты же упрямая. Утром растолкай меня. Чтобы не уснуть… навсегда.

Мора ничего не ответила. Только обледеневшая река тихо вздохнула под ними. А может, показалось.

Глава 7
О чем не сказывают, о том не допытывайся

Ярка, сжав зубы, дробила в каменной ступе что-то твёрдое и смолистое. Каждый удар пестика отдавался в висках тупой болью – Рита велела толочь до состояния серой, горькой пыли, без единой крупинки.

Варька сидел на полу у печи, чистил корзину лука. Слёзы текли у него по лицу ручьями, он шмыгал носом и злостно сдирал шелуху вместе с половинкой луковицы. Шелуха летела в сторону, попадала в таз с чистой водой для варки. Ярка видела это краем глаза. С каждым промазанным броском её плечи напрягались сильнее.

– Эй, – не выдержала она наконец, не отрываясь от ступы. – Ты на луковницу нам чистишь или еду для скотины готовишь?

Варька вздрогнул, уставился на неё мокрыми от слёз глазами.

– Чего?

– Шелуха в воде плавает. Всю миску загадил.

Он покосился на таз. Действительно, на поверхности болтались бурые плёнки.

– Выловлю, – буркнул он и потянулся к воде замызганными пальцами.

– Рукой⁈ – Ярка ударила пестиком так, что ступа звонко дзынькнула. – Ты совсем дурак? Теперь всю воду менять! Будем мыть из той же луковой жижей?

– Не ори ты! – огрызнулся Варька, отдёргивая руку. – Не княгиня мне, чтоб приказы раздавать! Сама бы лучше помогала, а не языком молола!

– Языком? – Ярка оставила ступу, подошла к нему. От неё пахло пылью и злостью. – Я тут с утра по приказу Риты грызло это дроблю, которое тебе в жизнь не расколоть. А ты даже лук почистить как человек не можешь. Только мусоришь. Как дома, у мамки, да?

Варька вскочил. Луковица выскользнула из пальцев, стукнулась о половицу и юркнула под стол – туда, где уже валялись комки высохшей шелухи.

– А ты как? Я хоть работать пришёл! Меня Крада… меня Крада не зря взяла!

– «Взяла»! – Ярка фыркнула, и в её смехе была острая, ядовитая жалость. – Она тебя, как вошь из шубы, вытряхнула, зайчишка. А ты возомнил себя кем? Оруженосцем?

Глаза у Варьки налились кровью. Он шагнул вперёд, сжав кулаки. Он был ниже её, но шире в плечах, и от него теперь пахло луком и потом.

– Заткнись про неё! Ты… ты ей и не подруга вовсе! Где ты шлялась, когда она одна по лесам плутала? За тем своим бегала…

Он осёкся на миг, но было поздно.

– … за оборотнем своим, который тебя же, гляди, на корм обещал упырям!

Ярку словно ударили по голому нерву. Всё лицо её сперва побелело, а потом залилось густой, некрасивой краской. Она прошипела, низко, горлом, как кошка перед прыжком:

– Повтори. Про него. Повтори, и я тебя этой…

Она потянулась к тяжёлой каменной ступе.

В этот момент из-за занавески в кутник зашла Рита, вытирая руки о тряпицу, испачканную чем-то тёмно-бурым и липким. Запах от неё шёл странный, сладковато-гнилостный, как от пролежавшей всю зиму падали.

Они замерли: Ярка с искажённым злобой лицом, Варька, тяжело дыша, с поднятыми кулаками.

– Доколоти, – тихо сказала Рита, кивнув на ступу. – До пыли. И лук дочисть. Весь. Без шелухи. А потом – оба за дровами. На неделю вперёд. Порознь. Варька – к старому дубу на высечке, сушняк ищет. Ярка – к оврагу, хворост ломает. Кто первый вернётся, тот ужин начинает варить. Кто последний – моет полы и миски. И чистит ведро для отбросов.

Она посмотрела на них по очереди. Взгляд её был плоским, как поверхность ножа.

– А если услышу хоть слово грубое друг другу – оставлю обоих ночевать в бане. Выяснить, кто там… по ночам вздыхает.

Она повернулась и скрылась за занавеской. Из кутника донёсся глухой удар – будто туша упала в кадку. Потом что‑то хлюпнуло.

Ярка и Варька стояли, не глядя друг на друга. Гнев ещё бурлил в жилах, но его уже придавила холодная, неоспоримая тяжесть приказа. И страх, но не перед Ритой, а теми вздохами в темноте, которые они оба в предыдущую ночь слышали очень хорошо.

Молча, скривившись, Ярка вернулась к ступе. Звякнул пестик. Варька плюхнулся на доски, подобрал грязную луковицу и начал её обдирать, стараясь не ронять больше ни соринки. В избе стоял только скрежет камня о камень да тихое, сердитое сопение.

– Эй, – шепнул наконец, не выдержав, Варька. – А это… в бане… Оно давно?

– Так когда я сюда пришла, уже было. Рита строго-настрого запретила даже подходить. В сенях из таза моемся.

– Так что там, как думаешь?

Ярка ударила пестиком, но уже без прежней злобы, скорее от нетерпения.

– Спроси у Риты. Меня туда не пускают.

– Но ты же слышала. Вздыхает.

– И не только вздыхает. Булькает иногда. Как будто через солому пьёт.

Она отставила ступу и потянулась, хрустнув костяшками пальцев.

– И что? – спросил Варька, и в его голосе прозвучал не страх, а что-то другое.

– А то. Рита нас туда засадит, если услышит, как мы опять грызёмся.

– Ну и что? Может, там не так страшно. Вдруг это просто… больной кабан какой. Или пораненный лось, которого она выхаживает. Мне бы лося близко посмотреть… – мальчишка закатил глаза. – Только издалека и видел.

Ярка фыркнула, но в её глазах зажёгся тот же азартный огонёк.

– Лось? С такими вздохами? И тайнами? Ты сам-то веришь?

– Не верю, – честно признался Варька. – Потому и хочу глянуть.

Они замолчали. Мысль, высказанная вслух, повисла в воздухе, густая и соблазнительная.

Варька встал, подошёл к столу, упёрся ладонями.

– Я не могу, – выдавил он. Голос его был хриплым, как будто он не говорил целый день. – Не могу так. Сидеть и слушать, как оно там… дышит, и гадать, что там притаилось. Лучше знать, нет?

Девушка резко обернулась.

– А я не дура, чтобы лезть туда, куда не надо.

– То есть ты боишься, – упёрся он. В его голосе зазвучала та самая, знакомая Ярке с детства, деревенская упрямая нота. – Боишься, что Рита накажет. Или там что-то тебя… схватит.

– Она не просто накажет, а убьёт, – сказала Ярка, но уже без прежней уверенности. Скорее, констатируя факт, который только подогревал интерес.

– Она же грозилась туда посадить… А мы сами! За что убьёт-то? Да и не узнает. Если тихо. Под окном большая щель есть, мне вчера, когда дрова носил, видно было.

– Ты уже подсматривал? – в голосе Ярки прозвучало почти уважение.

– Нет. Побоялся. Одному как-то… А вдруг там чудо невиданное, а не лось и не монстр?

– Какое чудо?

– Ну… Волшебное. Если бы пакость, чего ведьме её в бане своей держать?

– У неё таких пакостей, – Ярка махнула рукой.

– Так в подполе же, – не сдавался Варька. – Она же их там…

– Она их на части разбирает, – призналась девушка. – Смотрит, из чего сделаны.

– Вот и я о том же… Была бы пакость, уже давно бы разобрала.

Ярка медленно протёрла руки о холщовую юбку. На её ладонях остались серые разводы от каменной пыли.

– Ладно, – выдохнула она. – После ужина. Когда Рита уйдёт в кутник с этими своими… кореньями. Там она до полуночи режет да по банкам рассовывает.

Девушка посмотрела на Варьку оценивающе.

– Только если ты пикнешь, или чихнёшь, или ещё какую дурь сделаешь – я тебя сама в ту баню закину. Понял?

* * *

Когда Рита скрылась в подполе, они, не обменявшись ни словом, крадучись выскользнули в сени.

Дверь на улицу приоткрылась с тихим, предательским всхлипом. Девушка и мальчик на секунду замерли на пороге, ослепленные кромешной, бархатной тьмой. Небо исчезло, съеденное стужей, только где-то в вышине тускло светилась ледяная краюха месяца, не дающая ни тепла, ни теней.

Они пошли к чёрному силуэту бани в дальнем углу двора. Снег под ногами был не пушистым, а спрессованным в жёсткий, хрустальный наст, звенящий с каждым шагом, будто они ломали рёбра скованной земле. Звук был таким громким, что казалось, он разбудит весь лес, спящий за околицей.

Баня выскочила перед ними внезапно. Брёвна, почерневшие от времени и пара, вросли в сугроб по самую крышу. Маленькое волоковое окошко под коньком было затянуто толстым, пузыристым льдом – слепой глаз.

Здесь, в колодце между баней и забором, мороз стоял особенный. Он не кусал, а лип. Цеплялся к ресницам, мгновенно покрывая их инеем, впивался в голую кожу у висков жгучими волосками. И запах… Он был еле уловим, но оттого ещё назойливее. Кислый, как смесь мокрого пепла и старой, нестиранной шерсти, пропитанной потом. Или немытого, живого тела, запертого в тесноте. Они замерли, вжавшись в стену, слушая. Из-за двери бани не послышалось ни звука. Только запах стал чуть слаще, будто из щели поддувало теплом.

Окно было высоко. Ярка толкнула Варьку локтем в бок и кивком указала на корыто, вмёрзшее в землю у стены. Оно сидело в снегу, как каменное. Варька упёрся в наст ногой, с силой дёрнул. Лёд сдался с тихим, скрежещущим скрипом, который прозвучал громче любого крика.

Они замерли, вжавшись в стену, слушая. Из-за двери бани не послышалось ни звука.

Варька перевернул корыто и поставил под окно. Дно, покрытое шершавым инеем, зловеще заскрипело под валенком. Он ступил на него, поднялся, прильнул к ледяному пузырю окна. Сперва только чернота, постепенно бледнеющая слабым, тусклым светом откуда-то снизу, как от гниющего пня. Он выхватывал из темноты полок, чёрную каменку.

Потом зрачки расширились, выловив из мрака отсвет – не от огня, а от какого-то тусклого, фосфоресцирующего пятна.

Варька вгляделся, затаив дыхание.

На голом земляном полу сидело что-то бесформенное, аморфное. Сгусток тёмно-серого, почти чёрного вещества, которое медленно, лениво перетекало само в себя, как густая смола. И от этого бесцельного течения исходил тот самый кислый запах запертости и нестиранного тела. Оно было бесконечно одиноким, и его одиночество ощущалось таким плотным и тяжёлым, что, казалось, прогибало сам пол.

И вдруг на его поверхности, там, где серая масса была чуть светлее, возникло как бы лицо. Не человеческое, на нём не проглядывалось ни глаз, ни рта. Просто намёк на черты, сливающиеся и расплывающиеся, как образ в треснувшем зеркале. И это нечто повернулось к окну.

Оно не могло видеть Варьку, но как-то почувствовало его присутствие. Ленивая скука на миг оживилась непонятной жадностью. Серое вещество подалось в сторону окна медленной, тягучей волной, как желе, тронутое ложкой. И из его глубины выплыл звук, который вобрал в себя все звуки пустоты: скрип несмазанной двери, шорох мыши за печкой, тиканье сосульки, падающей во дворе. И этот звук сложился в одно ясное, беззвучное слово, которое врезалось прямо в сознание:

ОСТАНЬСЯ.

Отчаянная, всепоглощающая мольба тонущего, который увидел на берегу другого человека.

Варька отпрянул так резко, что корыто качнулось и с грохотом опрокинулось, вышвырнув его в сугроб. Он лежал на спине, глотая ледяной воздух, и смотрел в чёрное небо. Но чернота плыла у него перед глазами, смешиваясь с пятном того серого, скучающего нечто. И в ушах, сквозь свист ветра и собственный стук сердца, всё ещё гудело беззвучие отчаянного:

ОСТАНЬСЯ.

Оно оставалось в голове, как шум в ушах после громкого крика. Как лёгкий звон в абсолютной тишине.

Ярка рванулась к Варьке, схватила за ворот тулупа.

– Чего разлёгся? Такой шум своим корытом устроил, Рита точно услышала!

Мальчик позволил себя поднять, и его ноги повиновались, но с какой-то облегчённой, автоматической покорностью, будто тело уже начало забывать, зачем оно вообще двигается.

Они побежали к дому, ворвались в сени. Колючий холод снаружи резко сменился теплом человеческого жилья внутри. Варька вытер лицо рукавом.

– Что ты там видел? – прошипела Ярка, впиваясь в него взглядом.

– Не знаю, – честно выдохнул Варька. Голос звучал глухо, отрешённо. – Ничего такого… Просто… темнота. И тишина.

Он соврал и сам не понял, зачем. Словно часть его – та самая, что теперь была тёплой и сонной, – не хотела делиться, а жаждала оставить это переживание при себе.

Ярка смерила его взглядом, ничего не поняла, но поморщилась.

– Пошли внутрь. Выглядишь как мертвец.

В избе было тепло, но Варька всё равно дрожал. Он сел на лавку у печи, прижался спиной к нагретому кирпичу, но холод изнутри не уходил. Ярка поставила перед ним кружку с травяным отваром – пар поднимался, клубился, но запах не пробивался сквозь то, другое: кислый, как мокрый пепел.

– Ну? – она села напротив, скрестив ноги. – Так что там было? И не ври!

Он помолчал, глядя в кружку. Поверхность отвара дрожала, отражая огонь в печи, и в этих бликах ему снова виделось то серое, тягучее нечто.

– Ничего, – повторил он. – Я же сказал. Просто… темно. И тихо.

Ярка прищурилась.

– И от темноты и тишины ты так отпрянул, что грохнулся вместе с корытом?

Он не успел ответить, потому как раздался голос Риты:

– Эй, детинец, вы чего там притихли? Что гремело? Уронили что-то важное – убью.

Голос донёсся не из-за занавески в подпол, а прямо из горницы, за их спинами. Рита стояла в дверном проёме, вытирая руки о тряпицу. На этот раз от неё пахло не гнилью, а резкой, лечебной горечью полыни и дымом. Она смотрела на них не сердито, а с усталой, всё понимающей внимательностью, которая была страшнее любой злости.

Ярка вздрогнула и резко обернулась.

– Это он, – брякнула она, кивнув на Варьку. – Корыто уронил.

Рита перевела внимание на мальчишку. Он медленно поднял на неё глаза, стараясь, чтобы взгляд был как можно более невинный и искренний.

– Корыто, – повторила ведьма без интонации. Она сделала шаг вперёд, и её глаза, тёмные и неотражающие, как старое дерево, упёрлись прямо в него. – А зачем тебе корыто было трогать?

– А чего оно без дела в лёд вмёрзло? – быстро сказала Ярка. – Хорошее корыто, целое, а не используется?

Рита что-то хотела ответить, но вдруг осеклась. Она протянула руку и внезапно, резким движением, прижала тыльную сторону ладони ко лбу Варьки. Прикосновение было сухим, шершавым и невероятно тёплым. Эта теплота, человеческая, живая, пронзила его холодное онемение как раскалённая спица. Он дёрнулся всем телом.

– Ого, – тихо произнесла Рита, отнимая руку. – А ты и впрямь горячий. И взгляд у тебя… мутный. Как у больного телёнка, который нажрался белены. А ну-ка в постель!

* * *

Ночью Варька проснулся оттого, что тишина вдруг изменилась. Она больше не состояла просто из отсутствия звуков, а стала плотной, осязаемой, словно застывшая смола, в которой медленно плавало одно-единственное слово: «ОСТАНЬСЯ».

Он сел на постели. Сердце билось ровно и неторопливо, будто подстраивалось под неведомый ритм, доносящийся из-за стены – оттуда, где стояла баня. «Это сон», – подумал Варька, но слово не исчезало. Оно оплетало его, как невидимая паутина, касалось кожи, проникало в мысли, смешивалось с дыханием.

«ОСТАНЬСЯ».

Медленно, почти машинально, он поднялся, нащупал в темноте валенки, накинул тулуп. Дверь в сени открылась без единого скрипа – казалось, она давно ждала этого мгновения.

Холодный воздух ударил в лицо, но Варька не почувствовал боли. Вместо неё пришла странная лёгкость, а вслед за ней – непреодолимая тяга, влекущая его вперёд.

Баня вырисовывалась во мраке чёрным силуэтом, но её окно теперь светилось изнутри – тусклым, фосфоресцирующим светом, похожим на отблеск гнилушек в ночном болоте. Варька подошёл ближе и прижался лбом к ледяному стеклу.