Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

– Это же твой? – тихо спросил Лесь, не отводя настороженного взгляда от кречета.

– Мой, – коротко ответила Крада.

Лесь помолчал, потом усмехнулся, видимо, решив лишний раз не нарываться:

– Ну и птичка у тебя.

Он все еще сидел на снегу, потирая плечо, и так же, не отрываясь, смотрел не на разорванный тулуп, а на Волега. Не со страхом, а с каким-то ошарашенным, почти обиженным пониманием.

– Да ты погляди на него, – выдохнул Лесь, кивнув на птицу. – Он же…

Он замялся, подбирая слово.

– Смотрит, как мужик, которому поперёк встали.

– Ты сам-то цел?

– Цел, – он провёл рукой по плечу, где остались прорехи – следы когтей. – Только… странно всё это.

Тишина опустилась между ними – не враждебная, как прежде, а какая‑то новая, непривычная. Где-то за избами заскрипели полозья – кто‑то вёз воду с колодца, вдалеке залаяла собака. Обычные деревенские звуки.

– Что одному странно, другому просто жизнь, – махнула Крада рукой. – А на Волега не серчай, зла не держи. Ему по судьбе… досталось так, что никому мало не покажется.

– А кому не досталось-то? – прищурился Лесь, тоже поднимаясь и отряхиваясь. – Разве что дитю совсем малому… Вот и ты… – он смерил ее взглядом. – Не от счастья в чужой стороне Морок пережидаешь.

– Да с чего тебе знать-то, – Крада улыбнулась. – Может, я самая счастливая во всем белом свете и есть.

– Без дома, без родных? – он недоверчиво усмехнулся.

– Дом-то хороший у меня, – кивнула Крада. – Справный, да в достатке, но не близко отсюда сейчас, так вышло. И родные… Есть, только тоже далече. А в дороге свой смысл имеется. Я столько людей хороших встретила, столько дивов дивных навидалась – сидя в Бухтелках, такого не обретешь.

– Да чего такого-то? – не понял Лесь. Чувствовалось, что девушка, поперечная всем его понятиям о правильности, и отталкивает, и манит одновременно. И, кажется, манит все сильнее, чем отталкивает.

– Так искус жизненный, – покачала Крада головой, словно отвечала неразумному. – По свиткам, да бабкиным рассказам с печи жизни настоящей не узнаешь.

– Не скажи, – попробовал спорить Лесь. – Старших слушать нужно, моя вот бабка столько всего знает, хоть каждый вечер уши отворяй, ни разу не повторится.

– И про лёдволков? – тут же ухватила главное Крада. Что-то такое Лесь говорил давеча, точно!

– Ага, – кивнул он. – Я вчера её еще раз пытал. Она сначала все губы поджимала, а потом-таки разговорилась.

Вредный парень замолчал, отвернулся, будто снег с волчьего полушубка стряхивает, а сам незаметно в сторону девушки косился, наблюдал, выведет ли ее из спокоя.

– И? – не стала корчить из себя равнодушную Крада, не до игрищ сейчас. Да и Волег сорвался с места, принялся круги над ними наматывать, он всегда так делал, когда волновался.

Крада, честно говоря, не знала толком – что понимает он в теле птицы, а что и не разумеет вовсе. Только один раз он ей об этом сказал, когда говорить еще мог: «Знаешь, птичий разум не вмещает в себя много сложных понятий одновременно, как людской. В голове остается только самое важное. Это даже полезно, понять, что в твоей жизни лишнее».

– Что с лёдволками-то? – повторила она. – Или тебе язык приморозили?

И увидела в глазах Леся разочарование: девушка не приняла обычной игры, предшествующей любениям: кто на кого симпатичнее надуется.

– Бабка говорит, что приходят они и еще другие разные, перед самым солнцестоянием, если в деревне в этот год несправедливость страшная случилась.

– Какая? – не поняла Крада. – Страшная – это как, по твоему?

– Не по-моему, а по-бабкиному, – ответил всё ещё недовольный Лесь. – В том-то и дело, что никто не знает – какая. Скрытое, под снегом или землей спрятанное.

– Неупокоенный? – догадалась Крада.

– А ты сама попробуй с ней поговорить, – предложил он, и как-то Крада поняла, что неспроста. Очевидно, бабка Леся не сильно-то любила болтать. – Не знаю, что она там себе думает. Сказала только, что он так сильно лютует, когда несправедливость не наказана. Когда кто-то не своим путем пошел, заблудился, а правды не признал.

– Это она про Морок? – опять попыталась угадать девушка.

– Не-а, – с непонятным торжеством ответил Лесь. – Бабка говорит, что Морок – тот просто морочит, а этот, старший его, укорачивает.

Он дернул плечом.

– Бабка имени не называла. Сказала только: если до самой длинной ночи правда не выйдет наружу, придёт тот, кто свет укорачивает. И заберёт не виноватого, а того, кто ближе.

Волег, сделав круг, сел на верхний прут изгороди. Сел тяжело, как он это делал, когда человеческое в нём перевешивало птичье. Когти сжали дерево – сухо хрустнуло.

– Вот ведь… – выдохнула Крада. – Всё как всегда. Не виноват – да отвечай.

Она оглядела улицу – заборы, дымки над трубами, утоптанный снег. Всё казалось на месте. И оттого особенно неправдоподобным.

– Пошли, – скомандовала.

– Куда? – он выпучил глаза.

– К бабке твоей.

– Сдурела? – Лесь вспыхнул. – Она чужих…

Кречет поднялся над его головой, Лесь проследил взглядом.

– Ладно, – выдавил он наконец. – Попробую.

Глава 4
Во года нощи водящий кощье

Изба бабки Леся снаружи ничем не отличалась от других: почерневшие от времени брёвна, заиндевевшее волоковое окно, высокая шапка снега на крыше. Но стоило Лесю, после недолгого колебания, толкнуть скрипучую дверь, как Краде ударило в нос не привычным запахом сушёных трав и печного дыма, а чем-то резким, терпким, живым.

В сенях пахло, как в лечице батюшки: горечью полыни, кислинкой забродивших кореньев, сладковатой вязкостью смолы. И ещё чем-то… металлическим. Как будто прокипятили всякие лечицкие штучки или натёрли медный таз до блеска. Печь топилась по-чёрному, но дым, видимо, хорошо вытягивало в волоковое окошко – воздух был просто очень тёплый.

Лесь, скинув шапку, сделал шаг внутрь и замер, будто наткнувшись на невидимую стену.

– Ба… – выдохнул он. – Ты это… чего?

– Не стой столбом, – буркнули изнутри. – Сквозит.

Голос был густым, низким, как будто звучал не из горла, а из самой груди.

Крада заглянула парню через плечо.

У печи, спиной к двери, стояла старуха… Хотя и не старуха. Женщина была высока и пряма, несмотря на годы. И волосы… Волосы – диво дивное.

Они, длинные и густые, падали ей на плечи и спину не ожидаемыми седыми космами, а потоками живого, переливчатого цвета. У корней – тёмная медь, почти бурое желез. Далее, по длине, плавно переходило в насыщенный, сочный рыжий – цвет осеннего листа, только что упавшего в воду. А самые кончики, ещё влажные, отливали чистым, ярким золотом, как первые лучи солнца на утренней росе.

Бабка Леся держала над глиняной плошкой длинную деревянную ложку и медленно, с выученной осторожностью, размешивала тёмную, почти чёрную жижу.

Крада невольно сделала шаг назад.

– Чего пялишься, – произнесла бабка, не оборачиваясь. Голос был и в самом деле густой, налитой, как хороший мёд. – Лесь, кикимора тебя забери, кому сказала: до солнца в зените в избу ни шагу?

– Забыл, – выдохнул парень. – Но тут такое…

– «Такое» подождёт, пока его не побеспокоят, – отрезала бабка. Она перестала мешать, положила ложку на край стола, сдвинула с огня плошку и наконец повернулась.

Лицо у неё было не просто старое, а древнее. Кожа – пергамент, испещрённый не морщинами, а письменами, смысл которых был утрачен. Но глаза… Глаза были молодые. Ярко-зелёные, как пробивающаяся из-под снега трава, и смотрели они с холодным, безжалостным любопытством.

Теперь стало видно, что на печи перед бабкой стояли ещё две плошки: в одной темнела зола, мелкая, как мука, в другой поблёскивала густая жидкость цвета перестоявшего мёда. На краю лежал частый гребень – костяной, гладкий, явно старый.

– Не мешайте, ждите, коль без спроса явились, – скомандовала она и махнула рукой в сторону лавки, стоящей в тени, подальше от печи и стола. Они с Лесем, который явно то ли очень уважал, то ли побаивался родственницу, послушно сели, даже руки на коленях разом сложили.

Крада, конечно, шею-то тянула, как-то не очень ей нравилось черное варево, хотя как бывшая жрица ничего черноведовского не чуяла. Все и в самом деле напоминало лечицу, в которой батюшка раненых да занеможивших ратаев принимал.

Бабка подула на черную массу, тронула пальцем, убедилась, что та остыла, а затем окунула в нее свой гребень и шмякнула густое варево на голову. Принялась растирать и делала это методично, энергично, будто дёгтем мазала.

Крада даже залюбовалась: неизвестный ей ритуал чем-то завораживал.

– А вы, бабушка, Глухею изводите? – поерзав, решилась наконец спросить Крада.

– Чего? – бабка Леся обернулась, застыв с вымазанным густой чернотой гребнем.

– Ну, Глухею, одну из бесиц-трясовиц?

Бабка вдруг зашлась в смехе, затряслась, словно и в самом деле в одну из лихорадочных сестер превратилась.

– Ох, девка… – выдавила она наконец, утирая выступившую слезу тыльной стороной ладони и оставляя на щеке чёрную полоску. – Насмешила. Глухею! Надо ж такое придумать.

Она покачала головой, снова взялась за гребень и с явным удовольствием продолжила мазать голову.

– Седой волос убираю, – уже спокойно пояснила бабка Леся. – А ты откуда этих трясовиц взяла? Неужели родом из глубины Чертолья? Кажется, там девок-лихорадок гоняют, когда хотят болезнь извести? Нет, гостья, я волос крашу.

– Но зачем? – если бабка не жрица, чего себя мучить?

– Чтобы, значит, не так страшно было.

– Кому? – опять не удержалась Крада, хотя Лесь пихал ее локтем.

– Да мне самой, милая. Увижу в луже – не так тошнить будет.

Лесь неловко поёрзал на лавке.

– Ба… сама же… что старость не стыд, а дело.

– Я и сейчас так говорю, – не оборачиваясь, отрезала бабка. – Старость не стыд. А вот когда внутри ты ещё идёшь, а снаружи уже стоишь, вот это скверно.

Крада прищурилась.

– Идёте куда?

– А куда ж все, – усмехнулась бабка. – Туда, где зима длиннее ночи.

Лесь снова хотел что-то сказать, но передумал. Только плечами дёрнул, будто сбрасывал невидимый груз.

Бабка Леся закончила втирать черную массу в корни, оставила её на время и взяла вторую плошку – с золотистой жидкостью. Опустила туда гребень, вытащила, стряхнула лишнее и начала осторожно, прядка за прядкой, промазывать волосы от середины длины.

От неё пошёл другой запах – сладкий, медовый, с горьковатой ноткой полыни.

– А это зачем? – не унималась Крада, забыв про осторожность. Ритуал был слишком странным и бытовым одновременно.

– Для памяти цепкой, – не глядя на неё, ответила бабка. – Седина голову вниз клонит, да прошлое поперёк настоящего ставит. Чёрное у корней – старые мысли, дурные, чтоб не лезли. Золотое по длине – что помнить надо. Добрые слова, лица, которые не стоит забывать. Чтоб не стерлись, как узор на старой прялке.

Она отложила гребень, взяла в руки прядь, разглядывая, как золото ложится на рыжину.

– Ладно, – сказала, оборачиваясь к ним. Лицо её теперь казалось ещё страннее – с чёрными мазками у корней и золотистыми бликами на основных прядях. – Чего пришли-то?

Лесь заерзал.

– Ба, про то, что раньше было. Как замерзали звери, ну, вот так – насквозь. Не в прошлом годе, а когда-то.

Бабка Леся опустилась на лавку напротив гостей, скрестила узловатые пальцы. Внимательно всмотрелась в Краду:

– А ты, девка, не простая…

– Не золотая, и ладно, – что-то старуха почувствовала, но Крада не собиралась ей свою долю сейчас выкладывать. Да и вообще… Никому здесь не собиралась.

– Ладно… – вздохнула та. – Тебе скажу…

Огонь в печи дрогнул, отбросив на её лицо причудливые тени – теперь казалось, что письмена на пергаментной коже шевелятся, складываются в неведомые знаки.

– Было это… – бабка Леся запнулась, подбирая слова, – не в одну зиму. В три зимы подряд. Сперва думали, моровое поветрие. Потом кивали на шалости нечисти. А после… после уж и не знали, что думать.

Крада подалась вперёд:

– И что же это было?

– Не то болезнь, не то колдовство. Звери замерзали не снаружи, а в самом нутре – кости белели, как лёд. И не просто белели, будто инеем покрывались. Узорчатым, с прожилками.

Лесь нервно сглотнул:

– А люди?

Бабка помолчала, разглядывая свои руки.

– Люди… Люди тоже болели. Но не так. У одних жар, у других – холод в костях, третьи вовсе засыпали и не просыпались. А кто просыпался – тот уже не совсем человек был. Глаза… глаза у них становились как у тех зверей – пустые, стеклянные.

Крада невольно сжала кулаки:

– Вы знаете, откуда это пришло?

– Знаю. – Бабка подняла на неё взгляд, и зелёные глаза вдруг показались не молодыми, а древними, как сама земля. – С севера. Из-за Чёрного перевала. Там, где зима не кончается. Где время стоит, а души не находят пути.

Лесь вздрогнул:

– Так это… всё-таки Морок?

– Морок – лишь тень того, что там живёт. – Бабка провела рукой по волосам, и чёрные с золотом пряди заиграли в свете огня. – Он напускает свой туман, чтобы сохранить пути, ведущие к Прави, от неправильных людей. С ним договориться всегда можно – плошку молока поставишь у порога, если морозцем схватилось, принял Морок дар, предупредил, что из дома в этот день лучше не выходить. Ратаи с ним дела имеют, когда нужда есть, призыв устраивают «наведение морока» на ворогов. А это другое, оно приходит в самую длинную ночь, когда солнце забывает вернуться… То, что зовёт по именам, шепчет из-подо льда.

Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок:

– Вы говорили, «где зима длиннее ночи». Это туда?

– Туда. – Бабка кивнула. – Где время остановилось, боги забыли свои имена, а люди стали тенями. Где…

Она вытерла руки, и взгляд её стал тяжёлым, как будто она поднимала камень, который много лет лежал на душе.

– Было это… лет семнадцать. Может, чуть больше. Нашли её у Чёрного ручья, на самом краю болота поздней осенью. Стояла в одном рваном платье, босая, по колено в ледяной воде. И смотрела… не пойми куда. Красивая, до жути. Волосы как ночь, а глаза – пустые. Совсем пустые. Ни имени, ни памяти. Ничего.

Крада почувствовала, как что-то ёкнуло у неё внутри. Глухое, смутное.

– Привели в деревню. Думали, из тех, кого разбойники ограбили да в лесу бросили. Дали имя – Ненаша. Потому что не наша. Пригрел ее дядька Разум, он ещё не старый был, вдовец – пожалел. Взял к себе. А она… Она и вправду как не от мира сего. Рук не прикладывала к тяжёлой работе, будто не умела, и ничего не говорила, может, не научили, а может, не могла. Но взглядом… Успокаивала. Бывало, ребёнок зайдётся в крике – она посмотрит, и тот затихает. Корова беспокоится – подойдёт, погладит, та как шелковая становится.

Бабка уставилась на свои руки.

– И всё бы ничего. Да только началось вокруг неё. Не то чтобы плохое. Просто… не так. Молоко у соседей не скисало, а становилось сладким, как мёд. В амбаре у Разума мыши перевелись, не травил никто, просто ушли. Вдруг у его избы зацвела старая, сухая яблоня. Стояла такая – вся в инее, но в цвету.

Бабка прищелкнула языком, словно вспоминая чудо, которое видела когда-то. Лесь ахнул. Крада застыла, слушая.

– Люди стали шептаться: «Нечистая. Лесная. Надо бы…». Невзлюбили – и за красоту, и за кроткий нрав. Считается у нас: кто молчит, тот либо глуп, либо хитер, либо выше других себя мнит. Но Разум к ней сначала хорошо относился, защищал даже.

Бабка помолчала, собирая слова в горсть, как камни.

– А через месяц заметили, что под глазами приблудившейся девочки синяки появляются. И Разум ходил сам не свой, злой, как цепной пёс. А когда уже лицо ее все побоями покрылось, люди решили разобраться, что с безмолвной найденкой происходит. Тогда Разум вышел на сход и сказал: «Правы вы оказались, люди добрые. Нечисть в дом мой затесалась. Надо её… проучить, чтобы другим неповадно». И убедил же, впрочем, там много говорить и не пришлось, странная она была, в самом деле. Разум и сказал, что знает, как её «очистить». Мол, вода ледяная да заговоры старинные. Повёл толпу к проруби. Сам. И держал её, когда другие… – бабка замолчала, сглотнув, – … когда другие совершали то, о чём и вспоминать-то страшно. Чтобы все видели, что это он, Разум, главный в этом деле, и ни у кого сомнений не осталось.

– Она… эта девушка? – Крада почувствовала тошнотворный комок в желудке.

– Погибла, конечно, – сказала бабка Леся. – Как бы выжила после такого? Бросили ее там, Разум никому подойти не дал. Тела потом у проруби не нашли. Я и боялась, и жалела, мы с живым тогда еще дедом утром тихонько пошли посмотреть, вдруг еще можно как-то помочь, да где там – по всей реке такие трещины разнеслись, никто соваться и не стал. А потом началось… Сначала кто-то видел, как волки странные в проруби той купались, которая не затягивалась никак даже в самые сильные морозы. Птицы стали мерзнуть на лету, падали как тот град. Страшный град – из мертвых, заиндевевших насквозь птиц. И так – три зимы подряд. Псов Разум держал, все в одночасье в ледяные статуи превратились. Вышел он однажды – босой по снегу, в одной рубахе-чернице, на колени перед народом бухнулся. Морок попутал, говорит. Каялся, что хотел девочку бессловесную снасильничать, а потом – грех прикрыть. Да что там каяться, все и так видели. Не прощение просил, а спасения. От того холода, что из проруби пошел и за ним по пятам ходил. – Бабка выдохнула, и в её глазах стоял не страх, а усталое знание. – На третий день нашли его у той же проруби. Сидел, обняв колени, и смотрел в черную воду. Замёрзший. Не как человек замерзает – с синевой, со страданием. А белый. Прозрачный, будто изо льда вырезанный. И лицо… не от боли. От ужаса. От того, что увидел в воде перед концом.

В избе стало тихо-тихо. Даже печь будто не трещала.

– А потом… – бабка продолжила уже ровнее, – потом прорубь та самая наконец затянулась льдом. И морок пошёл на убыль. Птицы перестали падать, волки ушли. Река весной разлилась бурно, всё снесла. Удобно получилось. Все вздохнули, будто гнойник лопнул. Только вот…

Она замолчала, её пальцы побарабанили по краю стола.

– Только вот, оказалось, стыд тот никуда не делся. Он в землю тут впился. И ждёт. Ждёт, когда в деревне снова наберётся достаточно тёмного да тихого, чтобы прорваться наружу. Сейчас вот началось, и думаю, пока не станет ясно, кто зло салфеточкой прикрыл, ничего не закончится. Так же как и тогда, сперва по мелочи – птица мёрзлая, пёс. Потом, глядишь, и до людей очередь дойдёт.

– Да кто, ба? – подал наконец голос Лесь. – Кто прикрывает зло?

– Я-то откуда знаю? – вздохнула бабка. – На то оно, зло, и тайное, пока содеявший не повиниться, ничего не изменится. И что нас ждет – никому не известно. В третью зиму тогда лёдволки уже по деревне спокойно, не таясь ходили. Среди бела дня брали любую жертву, какую только хотели. И понимаете, вокруг Разума люди гибли, все ближе к нему круг смыкался, а самого не трогали. Мысль у меня такая: оставляли надежду исправить.

– Волки оставляли? – переспросила Крада.

– Нет, – покачала головой бабка Леся. – Эти твари, пусть и нечисть, да все равно – зверьё, оно и есть зверьё. За ними кто-то стоит, они ему служат.

– Да кому же? – опять не выдержал Лесь

– Тому, кто укорачивает жизнь, нереальному холоду. Он медлительный, но упрямый. Он и даёт шанс, чтобы виновный сам себя выдал. Дрогнул. Покаялся. Или… чтоб его страх, как тот синяк у Ненаши, стал виден всем. А если не дрогнет – тогда берёт подряд, без разбора. Потому что если грех общий, то и расплата – одна на всех.

Она замолчала, давая словам осесть. Потом отложила гребень и вытерла руки о тряпицу, оставляя на ней разноцветные разводы.

– Вот и сидите теперь с этой думой. И смотрите в оба, в самую тёмную ночь года Он выходит из подземного мира. Деревья трескаются от мороза, реки сковывает чёрный лёд, а в воздухе слышны вздохи мёртвых. Тот, кто выйдет в эту ночь наружу, может увидеть тени предков, бредущих по снегам; стаи волков с глазами, горящими синим огнём и его самого – высокого старика в чёрной шубе, с посохом, от удара которого замерзает всё живое.

– А ты откуда знаешь? – спросила Крада. – Сама встречала?

Бабка Леся загадочно покачала головой:

– Мы не первые и не последние, кто живет на этой земле, люди такое передают друг другу шепотом, на ухо. Никогда не забывается, хотя громко и не кричится. А теперь идите, мне с этой красотой своей ещё полчаса возиться. Если уж и придет он за мной, не хочу страшной старухой на тот свет отправиться. Говорят, что он уводит тех, кто потерял путь в свой дворец из голубого льда за северным ветром и превращает их в ледяные статуи, которые плачут инеем. Там стены украшены замёрзшими криками, трон сделан из заснеженных скелетов, а слуги – духи метелей, шепчущие имена тех, кому суждено замёрзнуть в эту зиму. Если мне и придётся стать вечной ледяной статуей, то не с седыми же космами.

Бабка снова повернулась к своему отражению в полированном металле, к прядям цвета ржавчины, меди и золота, будто всё, что она сейчас сказала, было менее важно, чем точный оттенок у корней.

– Ба, ты чего? – оторопело пробормотал Лесь. – Куда собралась-то?

Та обернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение.

– А? Никуда. На печке сидеть. Но случись что, готовой быть надо. Мало ли. – Она ткнула гребнем в сторону двери. – Теперь марш, не мешайте. Краска сохнет.

Она снова отвернулась, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Лесь, побледневший, почти вытолкал Краду в сени.