Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Крада замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Она ждала увидеть того же окровавленного, истерзанного безумца с дырой в спине. Но перед ней был… другой.

Предполагаемый дядя откинулся на спинку с небрежной грацией человека, давно привыкшего к тому, что пространство подстраивается под него. Локоть покоился на резном подлокотнике так, будто тот вырос именно под эту руку. Жест вполне себе человеческий для того, кто ещё недавно разрывал живую плоть голыми руками.

И был он невероятным красавцем. Высокий, могучего сложения, с лицом, будто высеченным из тёмного мрамора – резким, гордым, безупречным. Длинные иссиня-чёрные волосы были заплетены в тяжёлую косу, лежавшую на плече. Кожа – тёплая, с лёгким золотистым оттенком, будто солнце его не покидало даже зимой.

На нём была не одежда, а что-то вроде живого покрова – тёмные, переливающиеся на свету чешуйки, похожие на кожу гигантской змеи или драконью броню, облегали торс и плечи. А там, где когда-то зияла кровавая рана от вырванных крыльев, теперь расходились по спине мощные, изящные наросты – не обрубки, а скорее гребни или костяные пластины, похожие на складки горной породы или окаменевшие папоротники. Это не было уродством. Это была его новая форма, совершенная и чужая.

Крада непроизвольно попятилась, и доска скрипнула под ногой. Едва слышно, но в абсолютной тишине шорох прозвучал пронзительным эхом.

Голова на троне медленно повернулась. И его взгляд, белый, без зрачков, как в их первую встречу, но теперь полный холодного, бездонного сознания, упал на неё. В бесцветных глубинах что-то дрогнуло – не эмоция, а воспоминание. Он узнал. Белёсость медленно отступила, зрачки собрались – будто он вспомнил, как выглядят люди.

Глаза стали вишнёво-карими, почти человеческими.

– Не гляди так, – сказал он лениво. – Такое чувство, будто меня опять судят любимые родственники. А я их, признаться, терпеть не могу.

Крада не сразу поняла, что это – приглашение.

– Ты… – начала она и осеклась. – Мы встречались по осени? Это правда – ты?

Он усмехнулся. Улыбка была красивой, светской и совершенно безжизненной.

– Мутации, дорогая, – сказал, слегка покачивая головой. – Когда я очнулся, всё вокруг было… ядовито. Эта реальность, она жгла, как кислота. Каждый выживает, как может, слышала? И в тот момент я не нашёл ничего более подходящего для восстановления, кроме местной… протоплазмы, скажем так. Честно говоря, – он развёл руками в изящном, чуть театральном жесте, и чешуйки на его предплечьях сверкнули тусклым золотом, – я не до конца понимал, что делаю. Инстинкт, знаешь ли.

– Ты мой дядя, – сказала Крада глухо. – Это правда? Ты – Упырий Князь, и ты почему-то брат моей мамы.

Глава 5
Купил лихо за свои деньги

Упырий Князь, который по странному капризу судьбы оказался близким родственником Крады, слегка наклонил голову. Свет в горнице не падал на него, а мягко обтекал, подчёркивая безупречные линии его нового облика.

– Формально? – он улыбнулся одним уголком губ, и эта улыбка была холодной и отточенной, как лезвие. – Да. По крови – безусловно. Ты носишь в себе ту же древнюю пыль, что и я. По опыту же… – Он сделал ленивый, всеобъемлющий жест, вместивший в себя терем, селение за окном и, казалось, сам клубящийся за стенами морок. – Ну, скажем так, я старше этого мира, в его нынешнем обличье, на добрых несколько тысячелетий. Но родственные связи… – Его вишнёво-карие глаза, столь обманчиво человеческие, сверкнули искоркой чего-то вроде насмешливого любопытства. – Такая милая, трогательно-наивная людская привычка. Признаться, мне она нравится. В ней есть свой уют. Свой порядок.

Крада сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Под оттаявшими пимами в тёплой горнице уже натекла лужа.

– Ты убил моих близких! – вырвалось у неё, и голос прозвучал хрипло, сорвав благопристойную тишину. – Тех ратаев из Заставы, что пришли сюда прошлой осенью! Миклая, Доброга… Я хорошо их знала! Они, которые…

– Которые пришли убить меня? – перебил он, уточняя, и в его бархатном голосе не прозвучало ни раздражения, ни гнева. – С луками, стрелами, мечами? И той самой праведной яростью, что так хорошо горит, знаешь ли. Очень питательная штука.

– У них была причина! – крикнула Крада, делая из натёкшей лужи шаг вперёд. Пол под её ногой мягко подался, будто вздохнул. – Ты вырезал целую деревню!

Он оглянулся через плечо – без тени смущения, скорее с видом садовника, которого упрекают за форму подстриженного куста.

– Ах, вот это, – вздохнул невероятно красивый чудовищный дядя, и в его вздохе слышалась искренняя, почти бытовая досада. – Поверь, после нескольких эпох сна в каменном лоне аппетит просыпается… неловкий. Несоразмерный. Я искренне старался вести себя прилично, но голод – такой невоспитанный спутник. – Он повернулся к окну, и его профиль на мгновение вырезался на фоне мутного золотого свечения. – Но я компенсировал. Видишь? – Он указал длинным, слишком идеальным пальцем в сторону селитьбы. – Всё цело и работает. Дым из труб, вода в колодцах, порядок на улицах. Люди даже довольны. В пределах, разумеется, их нынешних возможностей. Я дал им то, чего они в итоге хотели: покой без тревог, день без неожиданностей, вечность без вопроса «зачем».

– Что ты с ними сделал? – выдохнула Крада, и в её голосе был уже не гнев, а леденящий ужас перед масштабом случившегося. – Они… они пустые.

– Они адаптированные, – мягко, с терпением учителя, поправил он. – Я же говорил, что среда, этот ваш шумный, болезненный мир, был для меня токсичен. Я не мог изменить себя, так как слишком закостенелый и упрямый для этого. Поэтому я немного подстроил среду. Сделал её… взаимоприемлемой. Кое-кто назвал бы это мутацией, – он заглянул Краде в глаза, словно ища одобрения, но, встретив лишь искреннее непонимание, огорчённо вздохнул. – Ладно, тебе будет понятнее слово «проклятие», так? Я же называю это актом вежливости. Не заходя в чужой дом в грязных сапогах, а постелив у порога собственный коврик. Они ходят по нему. Им удобно.

Он внезапно сорвался с места. Не встал – исчез с кресла и возник в двух шагах от Крады, не нарушив тишины. Остановился совсем близко, наклонился, и она почувствовала исходящее от него тепло, густое, как от печной заслонки. Он вглядывался в лицо девушки с почти фамильярной, хищной внимательностью, будто читал по её чертам давно забытую, но знакомую книгу.

– А ты, моя дорогая племянница, – сказал он тихо, и в его голосе зазвучала тёплая, искренняя усмешка, от которой стало ещё страшнее, – и вовсе удивительный компромисс. Такая живая, слишком пахнущая болью и гневом для богов, которые предпочитают благоухать благовониями. Чересчур упрямая и своевольная для людей, что в глубине души мечтают лишь об указателе на перекрёстке. Слишком… своя. Настолько, что тебя нельзя просто взять и… употребить. Это было бы дурным тоном. Как сжечь редкую рукопись, чтобы погреться.

Он выпрямился, отступив на шаг, и пространство вокруг снова будто вздохнуло свободнее.

– Давай лучше поговорим. Я ужасно соскучился по хорошей беседе. По обмену не только питательными соками, но и… смыслами. Как тебя зовут, дитя Тархи?

Крада смотрела на него, чувствуя, как буря внутри неё бьётся о каменную стену спокойствия монстра. Она не могла победить его яростью или растрогать мольбой. Оставалось только то самое упрямство.

– Я Крада, – ответила она ровно, отчеканивая каждое слово. – А тебя? На самом деле?

Новоиспечённый дядя рассмеялся. Звук был низким, бархатным и совершенно безрадостным, как гул в пустой пещере.

– Мы точно родственники, – сказал он с неподдельным удовольствием. – Обычно с этого вопроса люди начинают. Мы же оставили его напоследок.

Он вдруг задумался, взгляд ушёл куда-то вглубь, сквозь стены терема, вообще сквозь время. Казалось, Князь прислушивается к далёкому гулу, доносящемуся из-под толщ земли и лет.

– Моё настоящее имя… – произнёс он медленно, с усилием, будто пытаясь втиснуть океан в кувшин. – Оно не складывается из ваших… гортанных звуков. Оно как колебание света на границе миров, как трещина в зеркале реальности, издающая тихий звон. Ты его не выговоришь, язык сломается при малейшей попытке. И, честно говоря, – он посмотрел на неё с внезапной, странной серьёзностью, – я бы не советовал пытаться. Имена имеют силу. Особенно такие.

Он снова наклонил голову, изучая её реакцию.

– Но если тебе нужно имя, ярлык… – Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Зови меня Архаэт. Да, пусть будет Архаэт. Звучит солидно. Отдаёт стариной и пылью забытых склепов. В конце концов, – он снова осветился своей светской, ленивой ухмылкой, – родне позволено больше, чем остальным.

Крада не ответила на улыбку. Она смотрела на мощные костяные гребни, расходившиеся по его спине веером изломанных, окаменевших перьев.

– Ты, Архаэт, вырвал себе крылья, – сказала она глухо, и в голосе её не было вопроса, только констатация ужаса. – Я видела прошлой осенью. Ты сам… своими руками…

Стремительная тень пробежала по его лицу. На миг из вишнёвых глаз исчезла лёгкость. Осталась лишь плоская, бездонная пустота, белее, чем зимнее небо.

– Они мешали, – отрезал он тоном коротким и резким, как щелчок. – Старые формы тянули назад, в ту реальность, которой больше нет. Пришлось… обновиться. – Он провёл рукой по своей груди, где чешуйчатый покров был особенно густым. – Сбросить шкуру, которая стала тесна. Разве ты не понимаешь? Чтобы выжить здесь и сейчас, порой нужно перестать быть тем, кем был. Даже если это больно. Особенно если это больно.

Он снова наклонил голову, но теперь его взгляд был пристальным, сканирующим, будто пытался заглянуть прямо в душу.

– Ты похожа на неё, – сказал Архаэт неожиданно, и в его голосе прозвучала нота чего-то настоящего, нерасчетливого. – Не лицом. Нет, черты другие, грубее, человечнее. Но внутри… эта непреклонная, горящая искра. Упорный отказ подстраиваться, шальная готовность рвануть с корнем, если уж не выходит согнуть мир под себя.

Крада сглотнула.

– На мою мать?

Он медленно, почти неохотно кивнул.

– На Тарху. На мою сестру.

Тишина между ними натянулась, тонкая и звонкая, как струна, готовая лопнуть от первого неверного слова.

– И это, – добавил он негромко, – одновременно радует и настораживает. Обычно такие женщины либо меняют мир… либо ломают тех, кто к ним слишком привязывается.

– Если ты рассчитываешь, что я растаю от семейных признаний, – сказала она сухо, – то зря. Я сюда не за любезностями пришла.

Архаэт усмехнулся.

– Как жаль. А я уже начал надеяться, что у нас состоится тёплый родственный вечер. Разговоры, откровения, взаимные упрёки… – Он махнул рукой. – Впрочем, оставим это людям. У них такие сцены получаются лучше, так как и эмоций больше, и времени в обрез. Это придаёт им остроты.

– Тогда давай без кружев и без этой… пыли веков, – Крада подняла голову, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргать. – Ты знаешь, где сейчас моя мать?

Новоявленный дядя посмотрел на неё с новым, острым интересом, кажется, она наконец задала единственный вопрос, который для него что-то значил.

– Прямо в лоб, – одобрил он. – Хорошо. Я терпеть не могу, когда ходят вокруг да около.

Он сделал паузу. Длинную. Настолько длинную, что Крада уже хотела повторить вопрос.

– Я её потерял, – наконец произнёс Архаэт. – Вернее, не смог найти, когда услышал зов, очнулся и…

– Ты врёшь, – отрезала Крада без малейших колебаний.

– Нет, – мягко, почти сожалеюще возразил он. – Я уклоняюсь, обтекаю суть, как вода обтекает камень. Не путай эти вещи. Враньё – это активное действие. Уклонение – искусство бездействия. Я предпочитаю второе. Оно элегантнее.

– Я серьёзно! – Крада шагнула ближе, нарушая ту дистанцию, которую он установил. От него пахло не кровью и смертью, а теплом камня, сухой пылью и чем-то горьковатым, как коренья, забытые в тёмном углу. – Ты сидишь тут, в этом… живом тереме среди пустых оболочек, что ты назвал «адаптированными»! – Она махнула рукой в сторону окна, за которым царил мёртвый порядок селитьбы. – Ты сыт, цел, невероятно красив, боги тебя побери! Ты говоришь заковыристо, но ясно, что не дурак. А моя мать пропала. Исчезла. И ты хочешь сказать, что просто «потерял» её, как варежку?

Этот дядя был выше её на две головы, не меньше, и его тень, странно изломанная гребнями на спине, легла на неё, холодная и тяжёлая.

– Ты умеешь обвинять, – заметил он, и в его голосе снова прозвучала та нота странного узнавания. – Не просто кидаться словами, а бить точно в цель. Это тоже от неё. Тарха никогда не распылялась. Если уж била – то наверняка, либо по челу, либо по самым уязвимым местам мироздания.

– Ты хорошо её знал… мою маму…

– Ещё бы! – ответил Архаэт, и на его лице впервые за весь разговор мелькнуло что-то вроде обычной, почти человеческой эмоции – смеси досады и смутной нежности. – У меня до сих пор, – он коснулся пальцами места чуть ниже ключицы, где чешуйчатый покров образовывал едва заметный, более тёмный шрам, – осталась метка. Она не сходит. Ни при каких трансформациях, ни при какой смене облика. Твоя мать, будучи ещё совсем юной, вломила мне за… В общем, выдрала у меня кое-что из глотки, да ещё и ударила чем-то тяжёлым. Разве такое забудешь? Это как заноза в вечности. Постоянно напоминает.

– Вы ссорились… – Крада медленно выдохнула, пытаясь осмыслить несоразмерность сказанного. – И вы были детьми… Вы… что вы такое были?

– Были? – Архаэт медленно обвёл рукой пространство вокруг, и его жест включал в себя и причудливые изгибы терема, и селитьбу за окном, и, казалось, сам густой, сладкий воздух этого места. – Мы и есть. Просто мир вокруг стал другим. Грубее, плотнее, суетливее. Он начал кристаллизоваться, обретать жёсткие формы, законы, которые вам кажутся незыблемыми. И нам пришлось… свернуться. Упаковать себя, свою суть, в обёртки, которые этот новый мир мог вместить без того, чтобы треснуть по швам. Твоя мать выбрала один путь. Я – другой. – Он посмотрел на свои пальцы, идеальные, безупречные, но со слишком плавными, лишёнными знакомых суставов изгибами. – Она всегда была более склонной к… ассимиляции. К проникновению внутрь, к растворению в чужом, чтобы понять его изнутри.

– То есть она стала человеком? – уточнила Крада, и в её голосе прозвучала надежда, которую тут же попыталась задавить.

– О нет, – мягко, но бесповоротно поправил Архаэт, и в его глазах мелькнула искорка древней иронии, столь же старой, как сами звёзды. – Разве кто-то из Архов может стать человеком? Это всё равно что сказать: «океан стал лужей». Она… скажем так: примеряла жизни. Как платья. Надевала на себя биографию, плоть, судьбу, проживала её от звонка до звонка – и снимала. Это был её способ. В отличие от меня. – Он кивнул в сторону окон. – Я предпочитаю изучить среду, понять её законы, а затем… переделать их под себя. Под свою концепцию удобства. Как видишь.

В его позе была холодная удовлетворенность скульптора, любующегося своим творением, пусть и жутким.

– Так где она сейчас? – настаивала Крада, чувствуя, как надежда тает. – В каком из этих… «платьев»?

– Я потерял её нить, – повторил Архаэт. – Это честно. Тарха… она исчезла, и это происходит не так, как с человеком, который хочет скрыться. А как… туман рассеивается на рассвете. Она растворила свою связь с этим местом, с этой эпохой. Чтобы её не нашли.

– Но ты же её брат! Ты должен чувствовать!

– Чувствовал, – коротко, почти резко бросил он. – Сначала невыносимое страдание, панику, боль – той силы, что разорвала мой каменный сон и вышвырнула меня в этот мир, жалкого и истерзанного. А теперь… – Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. – Теперь слышу только пустоту. Тишину на том месте, где всегда был её… фон. Её шум. Её уникальная сигнатура, цвет её души, если хочешь. Она погасла. Сознательно. Я не знаю, как объяснить это понятнее. Извини.

Крада почувствовала подкатывающее отчаяние. Она прошла такой сложный путь, оказалась у самого края разгадки, а ответ, поманив, растаял, как весенний лёд.

– Значит, ты ничем не можешь помочь? – В её голосе прозвучала горечь.

– Я не говорил, что не могу, – поправил её Архаэт, и в его позе, в повороте головы снова появилась та самая хищная, внимательная грация. Он сделал шаг навстречу, и пространство между ними сжалось, стало интимным, опасным. – Я сказал, что не знаю, где она. Но я подозреваю, куда она могла уйти. Когда такие, как мы, хотят спрятаться от мира настолько основательно… мы уходим назад. К истокам. К тому, что было до форм, до имён, до разделения на твёрдое и мягкое, живое и мёртвое.

Он замолчал, давая словам повиснуть в тёплом воздухе.

– Я не могу описать тебе это, – продолжил он, и в его голосе впервые появилось что-то вроде усталости от невозможности объяснить очевидное. – Потому что в вашем языке нет слов для этого. Там, где звёзды, понимаешь?

– Небо? – неуверенно предположила Крада.

Архаэт улыбнулся.

– Это с одной стороны, да. Недалеко. А с другой… дальше, чем может представить самое смелое воображение. Но дорога туда… – Он прищурился, изучающе глядя на неё. – Не для тех, кто цепляется за свою человеческую форму слишком сильно. Кто боится потерять своё «я». Тебе придётся ослабить хватку, племянница. Позволить той части себя, что от меня, от неё, – проснуться. Иначе ты просто не пройдёшь. Среда там… активная. Живая в ином смысле. Она проверяет на подлинность.

Он выдержал паузу.

– Эта дверь… – В его голосе прозвучала песня далёких, чужих звёзд. – Дверь в утробу мира, в тот костяк, на котором держится ваша хрупкая Явь. Там камни помнят тепло иного солнца, а в воздухе до сих пор висит солёный привкус давно высохших морей. Твоя мать, Тарха, ушла в самое сердце нашей общей колыбели. И могилы. Готова ли ты увидеть, из какой глины, из какого первозданного хаоса мы все, в конце концов, слеплены?

Крада замерла. Страх сковал её холодными пальцами. Но под ним бушевало что-то ещё – упрямое, жадное, то самое, что гнало её сквозь ледяные бури и тёмные леса.

– Ты пойдёшь со мной? – спросила она, уже зная ответ.

– Сам я не могу, – Архаэт покачал головой, и в его движении была странная, почти комичная досада. – Меня не пустят. Я, понимаешь… немного навредил местной экосистеме. Из-за одной невинной шалости, мелкого недоразумения с аппетитом… Кое-кто из Старших на меня взъелся. Так что этот путь только для тебя.

Архаэт замолчал надолго. Он не смотрел на Краду, а разглядывал свои слишком безупречные пальцы. Потом вздохнул, будто вспомнил что-то невесёлое и давнее.

– Ладно, – сказал он наконец, и в его голосе пропала всякая игра, осталась лишь плоская, усталая поволока. – Думаю, твоя мать как бы… свернулась. Ушла в тот миг, когда мы здесь… проявились. Тогда эта реальность ещё колебалась, выбирая форму. И мы были не такими. Более… текучими.

Он не стал жестикулировать. Его взгляд, снова отдалённый и бесцветный, упёрся в тёмное, чуть влажное пятно на полу, будто он видел сквозь него.

– Найди Гусь-камень. Он такой… Узнаешь сразу, не перепутаешь. Ну, как бы тебе объяснить… – Он нахмурился, опять явно сталкиваясь с трудностью перевода. – Он стынет и теплеет не по солнцу, не по сезону. Дышит в другом ритме, хранит состояние «до». До твёрдого и мягкого. До живого и мёртвого. До «я» и «не я». В нём – момент выбора, застывший, как мушка в янтаре.

Архаэт медленно перевёл взгляд на Краду.

– Когда найдёшь, тебе нужно… стать на миг такой же. Отказаться от своей нынешней формы. Позволить тому, что в тебе от нас, вспомнить себя иным. Прикоснуться к камню и не держаться за то, что ты девица Крада. Дай всплыть тому, что было до имени. До плоти. Может, камень тебя примет. Если нет, твоя человеческая половина не выдержит развязки и рассыплется. Риск. Из таких приключений возвращаются или безумными, или пустыми. Но иного пути к ней нет. Она теперь не в мире, а в его изначальной возможности, так я думаю. Вернее, почти уверен.

Крада кивнула. Гусь камень, что ж, это уже гораздо больше, чем простое ничего.

– А ты, дядька Архаэт, – наконец решилась она задать ещё один вопрос. – Ты можешь, скажем, птичью натуру в человеческую обратить?

Его брови поползли вверх.

– Вернее. – Крада вспомнила это слово, которое он только что сказал, оно ей прямо очень понравилось. – Вернее, превращенному в птицу человеческий облик вернуть?

– Сейчас? – переспросил он, и в его глазах вспыхнул холодный, голодный огонь, знакомый Краде по их прошлой встрече. – Сейчас я могу только одно: сожрать. А потом из костей, из праха… вырастить заново. Оболочку. Красивую, послушную, дышащую. Она будет ходить, говорить, даже помнить какие-то обрывки прошлого. Но это будет новая вещь, сделанная из старого материала. Тебе такое нужно?

– Ой, нет, – подтвердила Крада. – А мама… она…

– Тарха? Раньше точно могла, сейчас… Кто её знает?