Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Крада посмотрела на Волега. Кречет бился в клетке, не в силах вырваться, и каждый удар его тела о прутья отдавался в её груди тупой болью. Она хотела что-то сказать ему – успокоить, пообещать, – но слова застревали в горле. Любой жест сейчас был бы слабостью, которую увидят ловцы.

Она лишь кивнула ему – резко, почти по-мужски. Держись.

– Я вернусь, – сказала просто.

Потом развернулась и пошла прочь из лагеря, не оглядываясь. Спиной чувствовала их взгляды: жадный, испуганный, расчётливый. И один – птичий, полный немой ярости.

Крада отошла от костра ловцов ровно настолько, чтобы скрыться за первым же толстым стволом, и тут же её согнуло пополам сухим, выворачивающим спазмом. Не еда – сама ярость, холодная и бесплодная, поднялась изнутри и застряла в горле. Крада упала на колени в снег, и давящий кашель вырвал наружу несколько тяжёлых, бесформенных комков. Она опёрлась лбом о ледяную корку, чувствуя, как дрожь, сдерживаемая всё время переговоров, теперь бьёт её мелкой дробью по всему телу.

Слова уже были сказаны и услышаны. Всё произошло. И бородач разочарованно ворошил длинной жердью угли костра, и глаза Гнезда загорелись холодным, расчётливым интересом, и кречет бился о прутья с такой силой, что казалось, вот-вот разобьется в перья и кровь. Мерещилось, за спиной все ещё слышен глухой металлический стук, от которого теперь сводило скулы.

То, что сейчас сделала Крада, напоминало больше всего прыжок в прорубь с камнем на шее в надежде: на дне окажется ответ, а не просто темнота и лёд. В памяти всплыл укоризненный, полный затаённой тревоги голос батюшки: «Да что ж ты такая шальная, Крада?».

– Ты совсем глупая? – словно вторя её мыслям, рядом раздался звонкий детский голосочек. – Кто же добровольно на погибель идёт? Это вообще не весело.

Глава 15
В избе драка, народ у ворот

Крада подняла голову и столкнулась с круглыми глазами восьмилетней девочки. То самое знакомое лицо, которое не стареет, потому что никогда и не было живым. Маленькая моровка стояла, слегка наклонив голову, и смотрела на Краду не с насмешкой, а с удивлённым недоумением, будто на зверя, который сам себе перегрыз лапу, даже не попав в капкан.

– Не твоё дело. Иди играй где-нибудь в другое место.

– Я не играю, – сказала моровка с лёгкой обидой.

Она сделала шаг ближе, и Крада заметила, что вокруг шеи у неё теперь кокетливо болтается шарфик из тонкой, когда-то голубой шерсти, а ныне выцветшей до грязно-молочного цвета, с бахромой на концах и тёмным, ржавым пятном, похожим на высохшую кровь. В небрежности сквозила какая-то жуткая уверенность, как если бы моровка носила его всегда, хотя Крада была уверена, что в прошлую встречу никакого шарфика у недевочки не наблюдалось. Но где-то она его…

– А ты чего здесь? – процедила Крада, отводя глаза от пятна. – Опять за мной следишь?

– Ну… – Моровка даже, кажется, немного смутилась, хотя наверняка показалось – с чего бы ей? Она смешно сморщила нос. – Мне нравится, как от тебя пахнет.

Крада резко поднялась на ноги, ещё шатаясь. Голова кружилась.

– Убирайся в свою полынью проклятую.

– Так я прямо оттуда, – беззлобно констатировала девочка. Она не уходила. Её взгляд скользнул в сторону костра, где маячили фигуры ловцов, и её лицо на мгновение исказилось чем-то похожим на брезгливость. – Ты зачем к ним ходила? Они… грубые. Тупые. Только и умеют, что ловить да резать. Мы с ними не играем.

– «Мы» – это кто? – Крада судорожно соображала, как спровадить привязчивую нелюдь.

– Мои сестрицы. Другие. – Моровка вдруг надула губки, и в её глазах мелькнула та самая детская, но древняя обида. – Они говорят, я неправильная. Что я слишком… смотрю. Что нельзя смотреть на вас, людей, долго. А то привяжешься, и потом – либо они замерзают, либо уходят, а ты скулишь, как щенок под забором. Глупо.

Крада на миг забыла про свою ярость.

– И ты ко мне привязалась? – спросила она тише.

Моровка пожала плечами, играя концом своего шарфика.

– Не знаю. Может. Ты… не такая. Даже когда падаешь, это… интересно. Жалко, что тебя съедят.

– Меня не съедят, – автоматически возразила Крада, но в её голосе не было уверенности.

– Съедят, – настаивала моровка с простодушной жестокостью ребёнка, который видит суть, не замечая подробностей. – У него, у того, к кому ты идёшь, нету рта, чтобы жевать, но он всё съедает по-своему. Даже то, что ему не нужно. Он как большой скучный сугроб, который ползёт и накрывает всё. И потом там тихо. Надолго.

Она замолчала, прислушиваясь к чему-то своему. Затем резко повернулась к Краде, и в её глазах вспыхнул тот самый, знакомый озорной огонёк.

– Хочешь, я тебя спрячу? Там скучно, зато будешь цела.

– А птица? – спросила Крада. – Они убьют моего кречета.

Огонёк в глазах моровки погас.

– А… птица. Ну да. – Она вздохнула, и её дыхание не стало облачком, а просто растворилось в морозном воздухе. – Тогда не выйдет. У тебя уже петля на шее. Я же говорила, привязываться глупо. Всегда потом больно.

– Постой. Этот шарфик… Откуда он у тебя?

Моровка остановилась, дотронулась до ткани пальцами, будто впервые её заметила.

– Этот? Нашла. На реке. Он красивый, видишь, голубой, как лёд на реке. Я люблю красивое. Он валялся. Ничейный.

– Он не ничейный, – голос Крады стал хриплым. – Он… Зорин, так? А ты его скрала.

– А… – только и сказала нелюдь. – Зорин? Значит, уже ничей. Так и думала. – Она снова потрогала шарфик. – Не отнимешь.

Девочка крутанулась на месте и исчезла.

Крада выпрямилась, с силой протёрла лицо грубой шерстью варежки, сдирая с ресниц изморозь от собственного дыхания. Нужно спешить, времени на все про все оставалось совсем мало. Неожиданно её личные, Крадины, часы, которые ещё недавно казались бесконечными, сжались в один день и две ночи. Послезавтра… Она представления не имела, что её ждёт послезавтра, но сегодня и завтра дел было невпроворот.

Когда деревья начали редеть, а впереди заблестело белое, ветром укатанное поле, её взгляд, скользящий по краю опушки, наткнулся на нечто, заставившее сердце ёкнуть, замереть, а затем наполниться яростью. У подножия огромного, корявого пня, почти сливаясь с сугробом, сидел Варька.

Неподвижно, прислонившись спиной к чёрной древесине, и был так густо покрыт инеем, что казался частью пейзажа – ледяным наростом, грибом-перевёртышем. Одна варежка лежала перед ним на снегу, а голой, посиневшей рукой он медленно, с недетской сосредоточенностью, выводил линии.

Всё, что клокотало внутри – страх за него, стыд, бессильная злоба на саму себя, – вырвалось наружу. Крада налетела, вцепилась в тулупчик, выдрала из снежного гнезда.

– Я что тебе сказала⁈ – Голос разорвал ткань серых сумерек, тщетно пытавшихся скрыть белые барханы. – Бежать домой, разве нет?

Она трясла его, и Варька безвольно болтался в её руках, как пустая одежда на палке. Его дыхание было мелким и частым.

– Ты должен… должен слушаться! – кричала она, уже почти не понимая, зачем, но не в силах остановиться. – Почему ты не позвал подмогу⁈ Что ты надеялся сделать, сидя тут⁈

– Я ждал тебя, – просто сказал он, его голосок звенел, как тонкий ледышка. – Я не мог… не мог просто уйти.

– Не мог⁈ – Крада почти взвыла от бессилия. – А если бы мне и в самом деле понадобилась бы помощь⁈ Я бы ждала ее, а ты даже не добежал до деревни!

– Но я думал, – в глазах Варьки вдруг появился ужас. Он понял, что наделал. – Думал, так лучше, если я рядом. Помочь… И…

– И как мне это должно было помочь? Если бы на меня напали, а ты ринулся в бой, то на первой же секунде получил по лбу. Чем бы мне это помогло?

Крада видела, как по его лицу, синеватому от холода, поползла краска стыда и осознания. Его героический план был глупым, детским, смертельно опасным – и для неё тоже. Он это понял только сейчас

Её руки бессильно опустились. Гнев, этот короткий и жаркий всполох, потух, оставив после себя пустоту и холод, пронзительнее любого морока. Она тяжело выдохнула.

– Варька… – её голос сел, стал тихим и усталым. – Ну почему ты такой неслух, если такой дурак?

– А ты другая была? – спросил с недоверием.

Крада на мгновение задумалась, опешив, и вдруг рассмеялась:

– Наверное, хуже. Да я и сейчас… Хуже.

– Потому что собралась вместо Волега… В жертву? – Он моргнул быстро, по-птичьи, сбивая с ресниц ледяные слёзы.

– Понимаешь, Варька… – Крада присела перед ним на корточки, принялась тереть снегом побледневшую щёку. – Не дёргайся, отмороз начался, нужно убрать. Я же… Я в твоём годе вестой при Капи росла. Знаешь что это?

Он уставился на неё с таким оцепенением, словно увидел ожившего Морока, и даже перестал сопротивляться неприятным растираниям.

– Говорили, что… Это в Чертолье? В самом сердце Капи?

– Ага. Только никому не говори, ладно? Обещаешь?

Он кивнул, смотрел на неё уже с неприкрытым восхищением.

– Так вот, там у меня не заладилось, в общем, уйти пришлось, но судьба есть судьба, понимаешь? Я готова к требам, и если это поможет вашей деревне, пусть даже я и уйду на ту сторону Нетечи, ничего страшного. Там… Там меня много уже кто ждёт.

Крада улыбнулась неожиданной мысли, с удовольствием повторила:

– Много кто, и я скучаю по ним. Но если получится договориться с этим… Тем… Так вообще хорошо будет. А я в этом деле справная. Один раз даже с вытьянкой…

Крада поперхнулась, так как не была уверена, удалось ли ей договориться тогда с ноющей костью, которая сидела на краю ямы с умирающим Волегом и выла так, что полдеревни глохло.

– Значит… – Варька сглотнул. – Тебе сейчас не страшно?

– Конечно, страшно, – честно ответила Крада. – Кто скажет, что не страшно, тот либо врёт, либо уже мёртвый.

Она улыбнулась уголком рта:

– Только страх – не всегда враг. Он иногда как ремешок на сапоге: держит, чтобы не поскользнулась.

Стянула с себя варежки и прижала его ладони к своему горлу.

– Чувствуешь? – хрипло сказала она. – Вот так и надо было. Если замёрз – не геройствовать, а греться.

Варька вздрогнул, словно только сейчас понял, насколько ему холодно.

– Я… я не хотел…

– Знаю, – оборвала Крада мягче, чем ожидала от себя. – Ты хотел правильно. Только «правильно» – это не всегда «смело». Иногда это просто – живым остаться.

Она посмотрела в сторону деревни, где в белесом мареве дыма уже угадывались контуры изб. Там был Лесь, которого она с трудом вытащила с того света. Людва, затаившая боль за щитом злости. Велимира с её слабеющими заговорами. Неждан, вот его точно следовало приструнить.

– Ладно, а сейчас пошли. У нас дел больше, чем снега в поле. И чтоб ни звука никому, помнишь?

Мальчишка шмыгнул носом и серьёзно кивнул.

Людва, встретившая их на пороге, не стала кричать. Она лишь схватила Варьку, впилась в него взглядом, будто проверяя, цел ли, а потом, не глядя на Краду, прошипела: «Садитесь есть». В её молчаливом хозяйском гневе был такой жестокий, обжигающий уют, что Краде стало одновременно стыдно и… спокойно. Здесь, в этой избе, правили свои законы, и сейчас она была нарушительницей.

Пока Варька, покорный и тихий, грелся у печи, а Людва яростно колотила скалкой тесто, вымещая на нём весь накопленный страх, Крада мысленно раскладывала дела по полкам.

Она поднялась, отогревшись, хмыкнула:

– Людва, прости… Я гнала его, но…

Тут же осеклась. Негоже свою вину на другого, особенно на маленького, перекладывать.

– Ладно, – плечи хозяйки чуть попустило. – Главное, живы-здоровы вернулись. А…

Она обернулась:

– Кречет-то твой заколдованный… Не получилось отбить?

– Получилось, только не сегодня, – сказала Крада. – Вот плату им принесу послезавтра, обещали, что отпустят.

– Ну… – Людва вздохнула, – ловцы не совсем как бы и люди, но вроде слово держат, если уж удалось их уговорить. А ты куда опять?

– Так дела, – вздохнула Крада. Хотелось свернуться калачиком у печки, вдыхать запах теста и никуда уже не ходить. Только не получится.

– Мороз крепчает, какие дела опять?

– Леся проведаю, – это было правдой, но не всей.

Крада туже затянула платок и вышла на улицу. Она быстро зашагала к дому Митричей.

Изба была полна приглушённого шума и запаха лекарственных отваров. Бабка Леся сидела у его постели, тихо покачиваясь и шепча что-то беззвучное. Увидев Краду, она вскочила, и в её глазах вспыхнула смесь надежды и нового страха.

– Жив? – выдохнула Крада, не снимая пимов.

– Дышит… дышит, родимая, – закивала бабка, хватая её за руку. – Только вот не просыпается. Как ушла ты, так и лежит, стонет тихонько.

Крада подошла к лавке. Лесь лежал теперь лихорадочно-розовый, с потрескавшимися воспалёнными губами. Она приложила ладонь ко лбу – горячо. Стожар боролся с леденящим холодом, выжигая парня изнутри. Но сейчас это была простая лихорадка, с которой известно, как бороться.

– Домой-то когда забрать его можно? – вспомнила бабка обещание Крады.

Крада оглянулась на хозяйку Митрича, которая с очень недовольным видом стояла в дверях.

– Да сейчас и забирайте, – решила она. Плохой глаз больному хуже, чем сквозняк. – Соберите мужиков. На санях, осторожно, чтобы не трясти. Укройте его тулупами, но не давите. И пусть всё время кто-то рядом сидит, говорит с ним. О чём угодно. Чтобы он слышал родные голоса, а не… другие.

– Спасибо, – вздохнула бабка, – без тебя бы…

– Не говорите, – резко оборвала её Крада. Ей было невыносимо слушать благодарности за то, что, возможно, являлось лишь отсрочкой. – Делайте, как сказала. Я ещё зайду.

Дом с красной крышей и в самом деле, как сказала Людва, стоял буквально через двор. Крада постучала, и дверь открыла невысокая, крепкая женщина с внимательными, быстрыми глазами и руками, казалось, всегда готовыми к действию. Это была Лима.

– Добро вам. Лима?

Та кивнула.

– Меня Крадой звать. Остановилась у Людвы. Посоветоваться надо по вашей части.

Глаза скользнули по её лицу, по одежде, задержались на слишком тонкой, не деревенской шерсти тулупа.

– Советы платные, – предупредила Лима, но дверь приоткрыла чуть шире.

– Чем богата, тем и заплачу, – сказала Крада, переступая порог. Внутри было тепло, темно и необычайно чисто. На полках в идеальном порядке стояли склянки, свёртки, пучки трав. На столе лежал недошитый кисет.

Лима закрыла дверь, прошла к столу и уселась, не предлагая гостье стул. Крада осталась стоять. Видимо, то, за чем девки возраста Крады в основном приходили к повитухе, не вызывало у неё уважения.

– Какая часть женская? С кровями проблемы? Или, – женщина прищурилась, – брюхо ноет? Грудь наливается?

– У меня ничего не наливается, а вот… Если младенец… если он не родился, а так и остался… там. У него кости есть?

Лима нахмурилась, её брови, густые и тёмные, сошлись.

– Кости? – переспросила она, и в её голосе прозвучала настороженность. – А тебе-то что?

– Мне нужно знать, – настаивала Крада, глядя ей прямо в глаза. – Это вопрос жизни и смерти живого ребёнка. Есть у нерождённого плода кости, или он весь… как студень?

Повитуха помолчала, изучая Краду:

– А, это же ты Леся из-за межи вернула? Тогда тебе – бесплатно.

Потом тяжело вздохнула, махнула рукой и указала на лавку.

– Садись. Говори прямо, без затей: случилось что с неродинцем? И у кого? Я всех в Бухтелках знаю, никого на сносях сейчас нет.

– Вы что-то про это знаете?

– Догадалась. – Лима кивнула. – Не по себе, слава Рожане. Бабка из Пустелок, у которой я делу училась, рассказывала. Одна знахарка, много родов принявшая, решила помочь плоду девки, что на сносях померла от падучей. Дитя внутри ещё шевелилось, слышала она, а матери уже нет. И взялась знахарка, дура, вынуть дитя живьём, ножом серебряным, да молитвами… Не вышло. Захлебнулся плод в мёртвой крови. Но не ушёл.

Крада не дышала, чувствуя, как по спине ползёт холод.

– И что?

– А оно, – прошептала Лима, – оно к ней привязалось. К знахарке той. Сначала во сне являлось, холодным комочком к животу прижималось. Потом и наяву: то грудь у неё пересохнет за ночь, будто высосали, то в избе детский вздох послышится, когда никого нет. А сила её, знахарская, стала уходить – в него, в эту ненасытную пустоту. С каждым днём она слабела, а холод в углах её избы сгущался. Кончилось тем, что нашли её утром у печки. Сидит, обняв пустоту, качает её и мёртвой колыбельной баюкает. Вся жизнь в ту тень ушла. Его накормить нельзя. Оно само тебя съест, если привяжется.

Она резко выдохнула, отгоняя видение.

– Но оно не то чтобы злое. Голодное, а еда его – не хлеб, не молоко. Жизнь, тепло, забота – всё, что мать даёт. И если ты вступишь с ним в игру, если хоть раз дрогнешь и пожалеешь, хоть на миг поведёшь себя как мать, оно вцепится в тебя. И будет сосать, пока не останется от тебя скорлупа. Оно не понимает границ «можно» и «нельзя». Для него «хочу» – единственный закон. Ты с чем-то подобным столкнулась?

Это было не вопросом, а утверждением. Крада кивнула, садясь.

– Столкнулась. И оно сильное становится. Мне нужно знать его слабое место. Не душу, а в теле. Самую уязвимость.

Лима долго смотрела на неё, потом поднялась, подошла к поставцу, будто за водой, но просто постояла там, прислонившись лбом к прохладной древесине.

– Кости есть, – наконец сказала она, не оборачиваясь. – С четвертого месяца уже ясно. Но они… не такие, как у нас. Мягкие, гибкие, называются хрящи, а не кости. Они крепчают после, на воздухе, от солнца, от молока. А там, внутри… они как гибкие веточки. Не сломаешь, а согнёшь.

Она обернулась. Лицо её было суровым.

– А слабое… самое ненадёжное… – она сделала паузу, выбирая слова. – Родничок. Мягкое место на голове, где кости черепа не сошлись. У рождённых он первый год пульсирует. А у тех, внутри… он вообще не закрыт. Одна плёнка да твёрдая мозговая. Защиты нет. И пуповина. Её, конечно, нет, если с матерью всё кончено… но память о ней есть. Место, где он был связан. Оно… пустое. Незащищённое.

Крада сидела, не двигаясь, впитывая каждое слово.

– Оба места – для связи, – продолжала Лима, возвращаясь к столу и садясь напротив. – Одно с миром, другое с матерью. И оба у него… незаконченные. Дырявые, можно сказать. Вся его сила – в жажде заполнить эти дыры. А слабость – в них же. Ударить некуда. Но… – она прищурилась, – если ты знаешь, где дыра, ты можешь направить её против него самого. Заставить защищать её, а не нападать.

Крада медленно кивнула.

– Спасибо, Лима.

– Стой, – женщина резко встала, перекрывая ей путь к двери. Глаза её горели. – Ты что задумала? Ты не тронь его, если можно не трогать. Он и так несчастный… Он не виноват, что…

– Так тот, другой, он тоже не виноват, – тихо сказала Крада. – Живой ребенок, которого мертвый за собой увести хочет. Вот и разберись – кого жальче…

– Да кто же это у нас… – осеклась Лима – Не скажешь ведь, так?

Крада покачала головой:

– Не моя недоля.

– Понимаю. – Повитуха нравилась Краде. – А я тебе сама тогда скажу: это с Зорой связано? Нет, она ко мне не приходила, но злые языки шептали. Да и взгляд у меня – вижу такое. Хотя у нее уверена не была, то ли есть, то ли нет… Последнее время, перед тем, как исчезнуть, Зора совсем никуда и не выходила, дома сидела, гостей не звала. А ребёнок… – она охнула и опустилась на стул. – Варька?

– Варька, – призналась Крада. Чего уж теперь скрывать, если повитуха и сама догадалась. – Братец за ним из проклятой полыньи является, играть за собой зовёт.

– Неужто все так и утопли?

– Если бы просто утопли, – вздохнула Крада. – С навками-то договориться всегда можно, гребень там им расписной или колечко блестящее подкинешь, они и отстанут. А это… Оно, понимаешь, не своей силой и обидой питается. За ним судья стоит, очень могучий судья. Всю деревню судить будет, а младенец этот – только одна из бед. И даже не беда, а причина.

– Так, а всю-то деревню за что?

– Кто догадался и не помог, кто не остановил, кто мимо прошёл… Да мало ли. Не на тот путь деревня свернула, вот он и…

– Ты точно знаешь или догадываешься?

– Догадываюсь, – вздохнула Крада. – Ладно, спасибо, пойду я.

– Доли тебе, – вдруг серьёзно и грустно кивнула Лима.

Глава 16
Записался в прихвостни, так вперед не забегай

Крада вышла от Лимы. Воздух врезался в лёгкие не холодом, а густотой, будто сумерки застыли тяжёлым синим студнем. Она стояла на пороге, не двигаясь, давая телу привыкнуть к холоду, а разуму – переварить слова повитухи. В её голове они отскакивали друг от друга, как камни в пустой чаше, не складываясь в решение. «Мягкое место… дыра… оборванная связь…».

Как заткнуть дыру, которая не в дереве и не в стене, а в самой ткани бытия? Как завязать узел на том, чего никогда не было? Знание висело в голове мёртвым, неудобным грузом, и с каждым вдохом этот груз давил на плечи всё сильнее.

Она заставила себя сделать первый шаг, потом второй. Ноги сами понесли её по утоптанной тропе к дому Людвы – туда, где было хоть какое-то подобие тепла и своего угла. Но мысли шли иным, извилистым путём. Деревня вокруг замирала, готовясь к ночи. Из труб стелился густой, низкий дым, пахнувший печёным хлебом и сосновой смолой – запах обычной, не пугающей жизни, которая сейчас казалась Краде чужой и недоступной. В одном из окон мелькнула тень женщины, качающей ребёнка. Девушка на мгновение застыла, глядя на тёплый квадрат света. «Родничок…» – подумала она с внезапной, острой ясностью. У ребёнка в избе он, наверное, ещё пульсирует под тонкой кожей. Тёплый, живой. А у другого… что зовёт Варьку…

Она с силой тряхнула головой, отгоняя наваждение, и свернула в тесный проход между двумя избами, знала уже, где короче. Проход был узкой, тёмной щелью, которая выводила к задней стороне того самого амбара, где нашли Леся. Снег на этом пятачке выглядел грязным, будто его долго вытаптывали.

Крада собиралась уже обойти амбар, как краем глаза заметила движение у его задней стены.

Там, прижавшись к шершавым, облезлым брёвнам, сидел Варька. Он что-то аккуратно и сосредоточенно завязывал в старую тряпицу, сопя от усердия.

Крада сделала шаг. Снег под её валенком хрустнул – негромко, но в звенящей вечерней тишине звук показался оглушительным. Варька вздрогнул всем телом и инстинктивно прижал свёрток к животу, сгорбившись вокруг него, как птица, закрывающая крыльями птенца. Прятать было уже поздно. Он медленно, словно боясь, что движение выдаст его тайну, поднял на неё глаза – виноватые и при этом упрямые.

– Что делаешь? – спросила Крада слишком ласково.

Варька сглотнул, его пальцы ещё крепче вцепились в тряпицу.

– Ничего, – соврал он честно.

– А в руках?

Мальчишка помялся, отвёл взгляд в сторону, к грязному снегу, потом снова посмотрел на неё, оценивая, можно ли соврать ещё раз.

– Ну… – он подумал. – Плохое.

Крада опустилась рядом с ним на холодную, смерзшуюся землю, чувствуя спиной шершавые брёвна.

– Рассказывай.

И Варька выпалил, слова вырывались наружу, как будто он долго держал их за зубами и теперь они сами выскакивали на свободу:

– Это Куцый Козь. Он же Волега… ловцам сдал. Всё из-за него.

Крада выдохнула медленно. Очень медленно.

– Так что ты надумал?

Варька поднял на неё глаза. В них явно читалось непоколебимое упрямство.

– Он думает, самый хитрый, – сказал мальчик. – Что ему ничего за это не будет.

– Мстить задумал?

– Не мстить, – поправил Варька. – Чтоб знал.

Крада посмотрела на узелок, лежавший у него на коленях. Тряпица была завязана на три узла – неброско, но крепко.

– А там что?

Варька выпрямил спину. В его голосе появились нотки мастера, демонстрирующего свой лучший инструмент.

– Курья лапа, – гордо сказал он. – И лёд с реки. И…

Он замялся, потупился, и гордость сменилась смутным стыдом, будто мальчишка признавался в чём-то по-настоящему неприличном.

– Немного студня. Того, из колодца.

Крада моргнула.

– Ты где это взял?

– Нашёл, – пожал плечами он. – Оно само нашлось.

Она прикрыла глаза ладонью.

– Варька, – сказала она устало. – Это уже не пакость. Это… почти проклятие.

– А он решил убить Волега, – буркнул мальчишка. – И из-за него ты…

Молчание повисло между ними, плотное, как наст.

Крада потянула руку.

– Покажи.

Варька, после секундного колебания, развернул тряпицу. Внутри, на грязном холсте, лежала скрюченная синеватая куриная лапа с облезлой кожей и кривыми пальцами; комок замызганного льда, будто вырезанного из отхожего места; и то самое – студенистое, тускло поблёскивающее в угасающем свете нечто, от которого тянуло сладковатым, гнилостным холодом.

– Так, – догадалась Крада. – Ты хотел подбросить это ему под порог?

– В печь, – уточнил Варька с мрачным, непоколебимым убеждением. – Чтоб дым пошёл, и он дымом надышался, а у него внутри всё этим… этим пропиталось.

– Глупо…

– Почему?

– Дым выветрится скоро. А потом, что главное, его вдыхать не только Козь будет.

Она поморщилась, отстранилась от Варькиного узелка. Месть туповатому и злому деревенскому мужичку и в самом деле было глупостью – чем это поможет сейчас Волегу? – но Краду уже охватил азарт. А почему бы не оставить напоследок подарочек тому, кто его явно заслужил? Пусть знает, что за каждым поступком тянется шлейф последствий. Такой же, как и поступок, в случае с Козем – вонючий.

– Слушай внимательно. Делать будем иначе.

* * *

Дом Козя оказался в двух шагах – низкая, покосившаяся избёнка с пьяным крылечком. Из трубы вился дымок, значит, топили недавно. И на самом крыльце, на первой утоптанной снегом ступеньке, стояли пимы. Большие, валяные, с ошкрябанными носами. Крада указала на них глазами.

– То, что нужно…

Варька понял и хихикнул, прикрыв рот рукавицей. Звук был похож на писк мыши. Она пригнулась, сделала знак: ждать. Прислушалась. Из избы доносился неразборчивый, сиплый голос, вероятно, самого Козя, и более низкое, ворчливое бормотание – его матери. Кажется, они были на кухне.

Крада кивнула Варьке, и они, пригнувшись, как два подведчика во вражеском стане, перебежали последний открытый участок, прилипли к стене дома под самым мутным, заиндевевшим окном. Отсюда до крыльца – два шага.

– Давай сюда вываливай, – шепнула Крада Варьке.

– Лапа одна…

– Так в один пим и суй, хватит с него… – прошипела Крада. – Быстрее!

Варька, сжав губы от сосредоточенности, подполз к крыльцу. Развернул свой узелок и вывалил всю эту вонючую катавасию в правый пим.

Он даже пригладил снег ладошкой, скрывая следы преступления. И в этот момент из-за двери, совсем близко, донеслось шлёпанье босых ног по половицам и чей-то недовольный, сиплый голос, уже ясно различимый:

– … А то принеси, говорю… воды, слышишь, оглох?

Варька шмыгнул к Краде в укрытие между домом и поленницей. Они прижались друг к другу, затаив дыхание.

Дверь скрипнула – долгим, жалостливым звуком. На порог, почесывая живот под засаленной рубахой, вышел сам Козь. Лицо его было обрюзгшим от сна или выпивки, заплывшее. Он зевнул, так что хрустнула челюсть, потянулся, костяшками протёр глаза и, не глядя под ноги, привычным движением шагнул в пимы.

Сначала просто нахмурился, почувствовав неудобство. Лицо его исказилось недоумением. Он наклонился, засунул руку поглубже в голенище, нащупал и вытащил куриную лапу. Минуту он просто тупо смотрел на неё. Потом лицо медленно начало менять выражение – от непонимания к отвращению, от отвращения к дикому, животному страху. Мужичонка швырнул лапу прочь, будто она была раскалённой головёшкой, с ужасом поднёс ладонь к носу.

– Ма-а-а-амка! – завопил он тонким, не своим голосом, подпрыгивая на одной ноге и размахивая рукой, будто хотел стряхнуть с неё вонь. – Мам! Колдуны! Мне подбросили! Мне в пимы подбросили!

Из избы послышалась ругань и тяжёлые шаги. Крада с силой прижала ладонь ко рту Варьки, который уже давился беззвучными спазмами смеха, и сама чувствовала, как её собственные плечи трясутся.

– Попрыгай, дружочек милый, – прошипела Крада, смакуя неправильное, но такое сладкое удовлетворение.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла тучная, растрёпанная женщина – мать Козя. Она окинула сына гневно-презрительным взглядом.

– Опять ты, как чокнутый⁈ Что орёшь? Какие колдуны?

– Мам, глянь! – Козь, всё ещё подпрыгивая, тыкал пальцем в отлетевшую лапу. – В пимах! Это ж порча!

Женщина тяжело спустилась на ступеньку, фыркнула, наклонилась, разглядела «порчу». Не торопясь, выпрямилась и с силой, со всего размаха, треснула сына по затылку. Звук был сочный, как удар по спелой тыкве.

– Порча? Ты, дурья башка, свои портянки неделю не стирал, они у тебя сдохли и куриную ногу отрастили! И снегом засыпал, чтоб не воняло! Я тебе что сказала? Снега для воды принести, а не пимы осматривать. Наблюдатель нашёлся.

– Ма-а-ам… Как в них… за водой-то? Вонь какая! И холодно! И… и… оно шевелится! – захлёбывался Козь, тряся пимом над снегом. Из голенища, вместе с комком грязного льда, выпало и расплющилось то самое студенистое нечто. Оно лежало на снегу, тускло поблёскивая в скупом свете из открытой двери. – Подбросили!

– А кто бросать-то будет? У кого руки-то из жопы растут, как у тебя?

Женщина скривилась, подошла ближе, потыкала в это дело валенком.

– Тьфу, мерзость! Из колодца проклятого, что ли? Кому опять дорогу перешёл? Скрал чего или зазря навет навёл? Вот же дала Рожена сыночка, пакость всей деревне…

– Да я-то что… Я ничего… – Козь вдруг весь съежился, притих и, шмыгая носом, отправился на задний двор, прихватив большое ведро для снега. Ногу в испорченном валенке он выворачивал странно, будто старательно отделял её от себя.

Из укрытия за поленницей Варька фыркнул, зажимая рот двумя руками. Плечи его тряслись, на глаза навернулись слёзы от сдерживаемого смеха.

– Всё, хватит, – Крада положила ладонь на плечо мальчишки. – Будет с него.

Они, пригнувшись, отползли от поленницы и, только выскользнув в соседний проулок, выпрямились. И Варька тут же согнулся пополам.

Его накрыло по полной. Он всё ещё пытался приглушить хохот рукавицей, но смех рвался наружу – хлюпающий, всхлипывающий, неудержимый.

– Ру-ко-жо-пый… – выдохнул он, давясь и фыркая. – Ве-дро… по-нёс…

Он тыкал пальцем в сторону дома Козя, вздыхал, снова заходился, и слёзы – не от горя, а от этого дикого, щекочущего живот веселья – катились по его лицу.

Крада прислонилась к забору и дала ему отсмеяться. Уголки её собственных губ сами собой дёргались, и она, наконец, сдалась, тоже расхохоталась звонко в голос.

Они хохотали, пока у них не заболели животы, и не потемнело в глазах. Смеялись над Козем, над куриной лапой, над его мамкой, которая сразу решила, что это он сам виноват. Как если бы они прорвались сквозь ледяную корку страха, и наконец глотнули воздуха.

Варька выдохнул и, ещё всхлипывая, выпрямился. Он вытер лицо рукавом, оставив на грубом сукне мокрые полосы.

– Всё, – прохрипел он, но глаза сияли. – Я больше не могу. Видела его рожу? Как он на лапу смотрел!

– Видела, – кивнула Крада. – А теперь – домой беги, и никому ни слова, помнишь?

– А ты?

– Я позже подойду, у меня еще дело есть, – Крада поёжилась от тяжести того, с чем ей сейчас идти к Велимире.