Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

– И Лынь?

– Я же сказал – знает Смраг, а ему, сама понимаешь, показываться сейчас никак нельзя.

Крада только вздохнула.

Глава 19
Ныне стороже, гой Чернобоже

На опушку они вышли, когда небо на востоке начало наливаться густой, холодной синью. Сосны стояли стеной – чёрные, молчаливые, между ними – ни тропы, ни просвета. Только мох, седой то ли от росы, то ли от инея, да россыпь брусничных листьев, примороженных к земле.

– Крада, – буркнул обычно молчаливый Ярынь, оглядываясь. – У тебя лицо прямо кричит, что ты собралась в гости к пращурам и уже купила им гостинцы.

– Можно считать и так.

Крада подумала, что и в самом деле, негоже к маме идти без подарка. Она так в гости не ходила. Даже заставскому Пущевику, когда в лес собиралась, хоть мелочь какую, да заранее готовила. А тут – целая мама, правда, Крада её в глаза никогда не видела, но всё же…

Вздохнула:

– А ты не помнишь, что хозяйка твоя прежняя любила?

Древний змей пожал плечами:

– Наверное… Меня?

Он посмотрел на её скривившееся лицо и махнул рукой.

– Да ладно, шучу, брось. Там все по-другому, «любила-не любила», глупости это. Она вообще не из тех, кому гостинцы носят, не то, что эти ваши новые боги, которые только требы и ждут. Скорее уж это она раздавала – и никому не отказывала, и ничего не просила взамен. А я, дурак, думал: вечно так будет. Всегда же было, чего теперь изменится?

Ярынь вздохнул. Тяжело, с хрустом, будто меха кузнечные раздувал.

– Ты лучше ещё раз хорошенько подумай: туда сунешься – обратно могут не пустить.

– А я и не собираюсь спрашиваться.

– Да уж, ты не собираешься… Знаешь, чего мне не хватало последнее время? – неожиданно спросил он и сам же ответил. – Покоя. Тишины. Чтобы никто не дёргал, не просил, не тащил в очередное пекло.

– И как, отдохнул?

– Нет, – он усмехнулся, обнажая клыки. – Ты пришла.

Крада хотела огрызнуться, но осеклась. Ярынь смотрел куда-то в сторону, на чёрные макушки сосен, на низкое, тяжёлое небо, и лицо у него было такое, будто он сейчас не здесь, не с ней, не у этого проклятого бора, а где-то очень далеко и очень давно. Крада поняла, что не видела у него такого лица, даже когда он пил настойку правды и выкладывал всё накипевшее за триста лет.

– Я плохо помню себя до того, как меня поставили Нетечу сторожить, – сказал Ярынь тихо. – Может, потому что там… никак… Всё уже случилось, и ничего больше не случится никогда.

Волег на плече переступил лапами, щёлкнул клювом – коротко, будто кашлянул, привлекая внимание. Крада машинально сунула пальцы в тёплое подкрылье, погладила. Кречет прикрыл глаза, прижался к её щеке, но не успокоился – перья на загривке всё ещё топорщились, и сквозь них проступала мелкая, частая дрожь.

– Нам, кажется, туда? – Крада кивнула на чёрную стену сосен.

Ярынь встряхнулся, будто сбрасывая с себя что-то липкое и давнее.

– Ага. Твой Травень говорил: через бор, потом овраги, потом ручей.

– Говорил.

– Ну, значит, через бор.

Он шагнул первым.

Сосны расступились нехотя, со скрипом, будто старые двери, которые сто лет не открывались. Нога ушла по щиколотку, хотя на вид земля казалась твёрдой. Под мхом хлюпнуло, чавкнуло, выпустило пузырь – медленный, ленивый, будто нехотя разлепило веки.

– А вот и топь, – констатировал Ярынь без особого удивления, оглядываясь с видом человека, который давно ожидал подвоха и теперь не испытывает ничего, кроме усталого удовлетворения. – Обещали же кочки.

– Ласковые, – уточнила Крада.

– Ага. Посидеть зовут, как сейчас помню.

Волег слетел с плеча, перемахнул на низкую корявую сосенку, вцепился когтями в ветку. Та качнулась, жалобно скрипнула, но выдержала.

Крада выдернула ногу из жижи – след мгновенно затянуло ряской, будто и не ступал никто. Как если само болото выдохнуло и сомкнуло губы. На подошве повисла длинная, студенистая нитка – не то слизь, не то паутина, не то ещё какая дрянь, которой лучше не касаться голыми руками. Она стряхнула её, и нитка задымилась, вплавилась в топь, растворилась чёрной обугленной точкой.

– Ласковые кочки, говоришь, – пробормотала Крада, с отвращением разглядывая подошву. – Ну, Травень, я твоя должница. – Она обернулась к Ярыню: – Он сказал: держаться края, чтобы не провалиться.

– Травень тут не ходил, – Ярынь примерился, перепрыгнул на сухой бугорок. Кочка оказалась гнилым пнём, рассыпалась в труху, но боярин уже летел дальше, цепляясь за ветки. – Он только по чужим рассказам горазд.

Крада полезла за ним, ругаясь сквозь зубы и хватаясь за всё подряд. Рукавицы моментально намокли, набрякли ледяной жижей. Пальцы занемели.

Где‑то слева ухнуло – гулко, будто из пустой бочки. Звук прокатился между деревьями и замер вдали, оставив после себя тревожную тишину.

– Не смотри туда, – негромко, но твёрдо произнёс Ярынь, даже не оборачиваясь.

– А что там? – не удержалась Крада, невольно скосив глаза в ту сторону.

Между соснами стоял туман – не обычный, что стелется по низинам и липнет к сапогам, а плотный, белый, почти осязаемый. В его глубине что‑то ворочалось – не человек, не зверь, а смутное пятно, тень на молоке. От одного взгляда на эту зыбкую массу по спине пробежал холодок.

– Ничего там нет, – ответил Ярынь, словно читая её мысли. – Пустота, которая прикидывается чем‑то. Играет глазами, манит, пугает.

– Ага, нет… – Крада запнулась, подбирая слова. – Как это «ничего» смотрит на меня? Я чувствую.

– На то и расчёт, – спокойно отозвался Ярынь. – Просто иди вперёд и не оборачивайся.

В этот момент Волег, сидевший на низкой корявой сосенке, издал короткий, отрывистый крик. Крада вскинула голову: кречет вытянул шею, вглядываясь в просвет между макушками, туда, где туман был реже и виднелось бледное, выцветшее небо. Секунду спустя он сорвался с ветки и исчез из виду. Только несколько перьев, медленно кружась, опустились на чёрную жижу.

– Волег? – позвала Крада, напряжённо вслушиваясь в тишину. – Волег, шиш тебя задери, куда ты подевался⁈

– Не ори, – поморщился Ярынь. – Он первый увидит, если что. У него глаза получше наших.

Кочки под ногами уже не хрустели, а лишь глухо вздыхали – будто боялись разбудить то, что дремало в глубине болот. Где-то впереди, едва различимый в густой взвеси, скользил Ярынь; его тень то растягивалась, то сжималась, будто жила отдельно от хозяина. Волег кружил высоко над деревьями, иногда пропадая в рваных клочьях тумана.

Болото кончилось так же внезапно, как началось. Ещё шаг – и мох под ногами сменился твёрдой, спекшейся глиной. Сосны расступились.

Раскинулась пустошь, ровная и голая, будто здесь специально содрали всю растительность, выжгли, выскребли до костей – чтобы не за что было зацепиться ни взгляду, ни памяти. Хоть бы кустик или какая травинка… Только глина, серая, как старый пепел, и низкое, тяжёлое небо, которое давило на плечи, на спину, на затылок.

Крада огляделась и сразу увидела три тёмных провала в земле. Три оврага, расходящиеся в разные стороны, как след от удара чудовищными вилами. Левый и правый были похожи – обычные овраги, каких много в этих краях. А средний…

От среднего тянуло мятой, мёдом и ещё чем-то сладким, приторным, от чего сводило скулы и хотелось закрыть глаза и улыбаться. Просто так, без причины.

– Сказки про места, откуда не возвращаются, – пробормотала Крада, глядя в этот чёрный разрез поперёк пустоши, – они, наверное, всегда так начинались.

Ярынь остановился на краю, постоял немного, вглядываясь в каменистое дно. Волег на плече сидел тихо, не шевелился, только когти впивались в шубейку всё сильнее.

– Знаешь что? – задумчиво сказала Крада гордому и хищному профилю тёмного боярина. – Я вот думаю, как избитая и умирающая Ярина сюда могла доползти? Что-то сходится. Неужели я ошиблась, и это не тот путь?

– Если ей кто не помог, – непонятно ответил Ярынь. – Ну, спускаемся? По крайней мере, узнаем, что нас ждет в конце этого пути, даже если он ложный.

Крада пошла за ним, стараясь ставить ноги туда же, куда и он, потому что глина здесь была скользкая, а корней, за которые можно ухватиться, почти не осталось – все они давно сгнили и рассыпались в труху при первом прикосновении.

На дне оврага их встретил туман. Он был не такой, как в лесу, – не лёгкий и зыбкий, а плотный, осязаемый, он стоял стеной, и Крада перестала видеть Ярыня уже через несколько шагов.

– Здесь где-то должны быть камни, – его голос доносился из тумана глухо, будто сквозь вату.

Крада шарила перед собой рукой, но пальцы натыкались только на холодный, влажный воздух.

– Какие камни?

– Забыла? Те самые. Идолы, которые спят.

Она хотела спросить, откуда Ярынь знает, что они спят именно здесь, но не стала. Ответа всё равно не будет, а силы надо беречь на дорогу.

Камни торчали из застывшей глины, как гнилые зубы – криво, вразнобой, кое-где наваленные друг на друга. Никакой тропы, никакого порядка. Просто поле битых валунов: одни словно сидели, подогнув под себя каменные ноги, другие задумчиво привалились к стене оврага, третьи просто лежали на боку, будто их кто-то опрокинул и не нашёл нужным поднять. Крада обошла одного, второго и вдруг поняла, что у некоторых из этих глыб есть нечто вроде лиц. Но не рукотворные, не результат усилий мастера – скорее, отпечатки чего-то, что когда-то к ним случайно прикоснулось и оставило след. Текучие, оплывшие черты, словно камень в древности был мягким, податливым, и кто-то – или что-то – вдавило в него своё присутствие, а потом ушло, и глыба застыла, навсегда сохранив эту смутную память.

Крада подошла к самому большому камню, остановилась. Валун был выше неё, и холод от него шёл такой силы, что она чувствовала не кожей – костями. Он прорастал в неё, просачивался в самую середину груди, и ей вдруг отчаянно захотелось сесть рядом, привалиться к этому холодному плечу и закрыть глаза. Навсегда.

Она пересилила себя. Отняла руку от камня, хотя не помнила, когда успела её положить.

Волег на плече напрягся, подался вперёд. Крада погладила его по грудке, нащупала пальцами частое, испуганное сердцебиение.

– Боишься? – удивилась она. – Я никогда не видел, чтобы ты боялся.

Из оврага они выбирались молча, и только когда пустошь снова распахнулась перед ними – серая, глинистая, в мелких кривых кочках, – Крада остановилась перевести дух и заодно проверить, на месте ли у неё все руки-ноги. Волег на плече сидел нахохлившись, мокрый от тумана, и вид у него был такой, будто он уже пожалел, что вообще связался с людьми.

– Теперь куда? – спросила Крада, отряхивая колени.

Ярынь долго смотрел на низкое, обложенное тучами небо, потом перевёл взгляд на чахлый осинник, темнеющий на краю пустоши.

– Травень говорил: за оврагами ручей, – сказал он наконец. – Если не соврал.

– А он похож на вруна?

– Все похожи на врунов, пока не проверишь.

Крада хмыкнула. Осинник встретил их голыми ветками и тишиной. Здесь было даже светлее, чем на пустоши, – или это просто глаза привыкли к серости, – но звуки сюда не проникали, шаги глохли в мягкой, прелой земле, и Крада вдруг поймала себя на том, что дышит едва слышно, будто боится кого-то разбудить.

Он появился не сразу.

В ватной тишине сквозь шелест шагов просочился шепоток. Тонкий, звенящий, будто кто-то далеко-далеко перебирал струны, пробовал пальцами туго натянутые жилы, искал нужный лад.

А потом воздух между осинами дрогнул, и Крада увидела воду.

Сначала ей показалось, что это просто канава, каких много в здешних лесах – узкая, с прозрачной водой, сквозь которую до самого дна видно каждый камешек, песчинку, впаянную в ил чешуйку прошлогодней шишки. Но вода двигалась. Два тонких прозрачных потока встречались посередине, касались друг друга краями и расходились, не смешиваясь, и так бесконечно – снова, снова, снова, по дну оврага, по корням осин, по костям тех, кто когда-то пытался перейти ручей и не смог.

На их поверхности, не смешиваясь с водой, плыли две луны. Одна – настоящая, бледная, умирающая, та, что всю ночь тащилась за ними по небу и непонятно откуда качалась, едва удерживаясь на тонкой нитке ручья. Вторая – отражённая, но ярче, желтее, с размытыми, оплывшими краями, будто она таяла, стекала, никак не могла удержать свою круглую форму на вытянутой гусиным клювом тени, накрывающей поток.

На мелководье, в ряби чёрной воды, вдруг показался комок чего-то светлого, что река крутила, трепала, никак не могла утащить на дно. Мелькнул край вышивки, красной нитью по вороту: петухи да ромбы, обережная, на счастье. Бурая от засохшей крови, которую воды так и не смыли, рубаха висела теперь на костях, объеденных зверьём и временем. Череп лежал отдельно, чуть поодаль, пустыми глазницами в воду – смотрел, как две луны кружат в бесконечной пляске.

– Шиш поганый, – Крада поняла, что скелет женский. – Кажется, Ярина и в самом деле сюда как-то добралась…

Она отвела глаза от останков ведовки, смотрела, как струи разбегаются от центра, ударяются о берега, сходятся вновь, кружат в бесконечной, бессмысленной пляске. Одна и та же вода. Одно и то же русло. Два направления.

– И что теперь? – спросила она.

– Туда, – сказал Ярынь. – Тебе придётся одной дальше. Мне нельзя, там как бы… хозяйская спальня. Питомцам вход запрещён.

Крада медленно перевела взгляд на ручей – узкий, какой-то игрушечный, с лениво перекатывающимися волнами.

– То есть мне тонуть в ручье, который воробей вброд перейдёт?

– Похоже на то.

Она вздохнула, поправила шубейку, прижала к себе Волега, который за последние полчаса цеплялся за её плечо так, что когти, наверное, оставили синяки даже сквозь несколько слоёв одежды.

– Ладно, – сказала она. – Бывало и хуже.

– Когда?

– Сейчас узнаем.

Вода оказалась холодной, но не ледяной – холод вползал медленно, в сапоги, в рукавицы, под шубейку, и Крада шла вперёд против течения, пока вода не поднялась до колен, потом до пояса, потом до груди. Она словно опускалась медленно в какой-то невидимый котлован под внешней мелкотой ручья. Волег на плече забеспокоился, захлопал крыльями, и она прижала его рукой, чтобы не сорвался.

– Сиди, – прикрикнула. – Не улетай.

Когда вода дошла до подбородка, сзади раздался голос:

– Крада.

Она обернулась. Ярынь стоял всё на том же месте. Лицо его оставалось спокойным, почти бесстрастным, но в глазах увиделось такое, от чего внутри всё сжалось.

– Ты мне стала очень дорога, – сказал тёмный боярин тихо, но отчётливо. – Всем трём.

– И к чему это признание? – удивилась Крада. – Мне уже начинать пугаться?

– Просто, чтобы ты знала.

Она сделала последний шаг и тут же провалилась непонятно куда – вода неожиданно сомкнулась над головой.

Крада не знала, сколько времени прошло. Может, миг, а может, вечность. Она плыла сквозь холод и темноту, и где-то сверху остался Ярынь, а рядом метался Волег – она слышала его крик даже под водой, тонкий, отчаянный, зовущий. А впереди маячило что-то белое, непонятно откуда появившееся – рубаха, волосы, стёртое лицо, – и Крада плыла за ним, не пытаясь понять, куда и зачем.

А потом темнота кончилась, и она открыла глаза.

Глава 20
Чудные чудеса – шилом небеса

Крада открыла глаза и поняла: воды больше нет.

Не то чтобы она вынырнула – просто в один миг холодная тяжесть, давившая на грудь, исчезла.

Ни земли под ладонями, ни травы, ни камня, ни даже той серой спекшейся глины, что осталась за ручьём. Под Крадой было ни твёрдо, ни мягко – просто нечто удерживало её, не прогибалось и не давило. В спину, в бёдра, в затылок отдавало ровным, глухим гулом, словно огромный зверь дышал где-то глубоко под ней, и его дыхание проходило сквозь всё это место, сквозь неё саму.

Волега на плече не было.

Крада дёрнулась, вскинула руку – пусто, только шубейка примята. Сердце забилось где-то в горле, часто и мелко, как пойманная синица.

– Волег? – позвала она тихо, и голос не разнёсся эхом, а упал в эту тишину, как без всплеска тонет камень в болоте.

Нужно найти кречета, пронеслось в голове. Крада поднялась на ноги.

Свет проступал на стенах и потолке, на самой середке воздуха. От этого у Крады зачесались глаза – как бывает, если долго разглядывать снег в солнечный день, только здесь не больно, а странно: будто смотришь не наружу, а внутрь себя, и никак не можешь увидеть, что там, на самом донышке.

То, что она сперва приняла за стены, было не камнем и не деревом. Гладкое, бледно-золотистое, с едва заметными тёмными прожилками, оно походило на срез векового ствола, но не тёплое – чуть прохладнее человеческой кожи, и под пальцами не отзывалось ни шероховатостью, ни гладкостью. Скорее уж – как нутро только что срезанной бересты, когда ведёшь её меж ладоней, разминаешь перед плетением. Живое, гибкое, уже не дерево.

Крада отняла руку и увидела, что на том месте, где она дотронулась, остался след – бледный, призрачный, будто она прикоснулась к замёрзшему оконцу, и лёд подтаял от тепла. След подернулся дымкой и исчез, а странная поверхность вздохнула. Тихо, едва слышно, но Крада готова была поклясться: это был вздох.

В самом сердце этой странной, дышащей пустоты лежало то, что она сначала приняла за большой валун, какие недавно видела в среднем овраге. Но те мёртвые, а этот… Он был прозрачным – не как вода или лёд, а как слюда, такой иногда затягивают оконца в богатых теремах, только это была огромная глыба в руку толщиной. И в её глубине что-то покоилось.

Сначала Краде показалось: это просто игра света, тень – мало ли каких чудес насмотришься в таком месте. Она моргнула, отодвинулась, снова прильнула. Нет, не обманка. Там, внутри, за этой тёплой на ощупь гладью, действительно кто-то был. Сначала – смутное пятно, светлее, чем всё вокруг. Потом – очертания плеча, изгиб шеи, а когда глаза привыкли к глубине, показался лик.

Крада водила пальцем по прозрачной глади, туда-обратно, будто пыталась отогреть замёрзшее оконце, в котором всё чётче проступало совсем юное лицо, почти детское – ни морщинки, ни тени прожитых лет, только тонкие брови дугой да тёмные провалы закрытых глаз. Волосы будто плыли в медленной, неспешной воде – сине-белые, долгие. Отроковица, что только-только вошла в девичий возраст.

Перехватило дыхание. Лик в княжеском тереме, который показала ей Зеркалица… Княгиня с вечной грустью в глазах, словно сильно помолодев, отразилась в этой девочке. Спящая походила на Мстиславу куда больше, чем сама Крада.

Она прижалась лицом к прозрачной стенке, жадно всматриваясь в безмятежно расслабленные черты, пыталась понять, кто эта девочка и жива ли она вообще. Дышит ли? Сквозь толщу ничего не разглядеть. Она прижалась ухом к глади – холодно, глухо, ни стука сердца, ни вздоха. Только тот же ровный гул, что и от пола, от стен, от всего этого места.

– Ты спишь? – спросила тихо.

И сначала даже не уловила движение – не воздух, не сквозняк, а что-то другое, чему Крада не знала названия. Будто в глубине этого странного, дышащего пространства кто-то долго-долго сидел неподвижно и вот наконец поднял голову.

– Тарха не спит.

Голос был старый. Не скрипучий, не дребезжащий, как у бабок, а просто старый. Уставший от тысяч лет, от тысяч слов, от тысяч тех, кто приходил и уходил, а она оставалась.

Крада резко обернулась.

Существо стояло в трёх шагах от неё – или не стояло, потому что трудно было понять, где у него ноги, а где просто складки того, что можно было бы назвать одеждой, если бы это не росло прямо из него, из бледно-золотистого тела с тёмными прожилками, как у стен этого места. Оно было похоже на старую, высохшую корягу, на которую намотали ветоши, а сверху посадили голову – большую, тяжёлую, с глубокими провалами глазниц без зрачков, а только с ровным, тусклым свечением.

– Тарха играет, – сказало существо. – Ты разве не видишь?

Крада перевела взгляд на прозрачную толщу, на девочку внутри.

– Она не шевелится. Глаза закрыты.

– Когда играешь, всегда закрываешь глаза, – отозвалось существо с терпеливой укоризной. – Иначе не увидишь себя. Тарха дышит сейчас не здесь, и там она не Тарха.

– А кто? – Крада стиснула пальцы в кулак, до боли в ногтях. На неё тяжким камнем навалилось.

Существо, наверное, пожало плечами, по крайней мере, так Краде показалось.

– Об этом мы узнаем только, когда игра закончится. Подождём…

– Ты не видела тут большую птицу? Кречета?

– Сын Семаргла в порядке, – кивнуло существо. – Ты скоро его встретишь.

Странная «коряга» с золотистым свечением из глазниц оказалась странно осведомленной о Волеге. О той части его происхождения, которую мало кто знал.

– А ты… – девушка не поняла ещё, бояться ей этого или довериться. – Прости за любопытство, но ты кто?

– Ох, у меня тоже много имён, – ответило существо. – Она звала… Не знаю, как тебе сказать. Наверное, «та, кто помнит, когда забыли все». Но ты можешь звать меня нянюшкой. Думаю, это будет правильно.

– Нянюшка, – Крада произнесла имя вслух, и ей сразу стало как-то спокойнее. Словно в детстве, когда заболеешь, а бабка придёт, сядет рядом, положит прохладную ладонь на лоб и скажет: «Ничего, Радушка, всё образуется». Только бабки этой у Крады никогда не было, она её сама себе очень давно выдумала, да забыла. А теперь вдруг вспомнила.

– Да, нянюшка, – существо будто посмаковало слово во рту и осталось довольным.

Крада снова бросила взгляд на девочку внутри прозрачной толщи – на её спокойное лицо, на губы, сложенные в лёгкой, едва заметной улыбке. Этот безмятежно спящий ребенок, сон которого стережёт странное существо, не может быть её мамой. Никак не может. Они все обманули её. И дядька Архаэт, и образ в Зеркалице, и это существо с обманчиво ласковым прозвищем «нянюшка»… Зачем они так зло пошутили над ней?

Шальная злость бросилась в голову. Кулак сам собой сжался, потяжелел, налился камнем. Один удар – и всё кончится. Или начнётся. Крада занесла руку и…Замерла. Потому что там, внутри, девочка улыбнулась во сне. Чуть-чуть, уголком губ, словно слышала их разговор.

Рука упала резко, будто жилы перерезали.

Крада стояла, прижимаясь лбом к глади, и слёзы вдруг потекли сами – горячие, злые, беспомощные. От ласкового слова «нянюшка», от вида безмятежно спящей девочки, от того, что Тарха оказалась не той, к кому Крада так долго и тяжело шла. Она не всхлипывала, не вытирала – просто стояла и давала им течь, пока внутри не образовалась пустота. Тихая, как здесь вокруг.

Свет ударил неожиданно – сквозь спину. Крада вздрогнула, дёрнулась, но не обернулась сразу. Потом медленно, нехотя, будто её тащили за волосы из глубокого омута, повернула голову.

Провалы глазниц полыхали. Не горели – смотрели. В упор. В самую середину.

– Ты, – голос нянюшки дрогнул, рассыпался на тысячи древних трещин и собрался заново. – Ты же… Рада. Радушка.

Крада моргнула.

– Я думала: что за зверёк пробрался, откуда? – Нянюшка качнулась вперёд, и свет в её глазницах плеснул тёплым, почти живым. – Сначала решила, сын Семаргла кого-то смог протащить. А это ты. Это ты пришла.

Крада хотела ответить, но горло перехватило. Она только мотнула головой – не то «нет», не то «да», не то «помоги».

– Ты на неё похожа, – Нянюшка подняла руку – ту самую, с пальцами, которым не знала счёта, – и замерла в воздухе, не коснувшись. – Только она была… мягче. А ты – как лезвие. Поэтому я сначала и не распознала.

Крада наконец разлепила губы:

– Я… я не знаю, на кого похожа. Вообще не знаю, кто я теперь.

Слова выходили хриплые, рваные, будто она глотала битое стекло, и каждое слово резало горло на выходе.

– Я думала, я иду к маме. К маме, понимаешь? К той, кто родила, кто ждала, кто… – голос сорвался. Крада сжала кулаки, вцепилась ногтями в ладони, чтобы не разреветься снова. – А там – девочка. Спящая девочка. И ты говоришь – Тарха. Это моя мать?

– Это Тарха, – тихо повторила нянюшка.

– А мне плевать, как её зовут! – выкрикнула Крада, и крик заметался в этом дышащем пространстве, ударился о стены, погас. – Меняет образы, как платья? – она вспомнила, что говорил Архаэт. – Надела судьбу княгини Мстиславы, пожила сколько-то лет, родила меня, а потом сняла с себя, как надоевший сарафан, и вернулась сюда спать? Она… – Крада сглотнула, вытерла лицо рукавом, зло, до красноты. – Она знает про меня? Про то, что я родилась? Или моя жизнь – это тоже… тоже игра? Чей-то сон?

Девушка задохнулась, прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу вой.

Нянюшка молчала долго. Так долго, что гул стен успел накатиться и откатиться трижды.

– Была, – сказала наконец. – Она была, Радушка. Не сон. Не игра. Когда Тарха надевает образ, она становится. Любит этим сердцем, плачет этими глазами, умирает этой смертью. Твоя мать любила тебя. Это была настоящая любовь.

– Тогда почему она ушла? – шёпотом, одними губами.

– Потому что образ умер. А Тарха не умирает, а просыпается.

Крада опустилась на пол – на этот живой, дышащий пол, – обхватила колени руками и замерла.

– Получается, – сказала она тихо, в пустоту, – я дочь платья, которое она сняла.

– Нет. – Нянюшка шагнула ближе. – Ты дочь того, что Тарха чувствовала, когда носила это платье. А чувствовала она по-настоящему.

Существо дёрнулось, будто хотело обнять Краду, но в последний момент передумало.

– Когда она носила образ, она любила, и даже когда сняла его, не перестала любить. Ты – более чем вечное в этом шатком, ненадёжном мире, из которого мы так и не смогли выбраться.

Нянюшка помолчала.

– Тарха играет уже тысячу, – повторила вдруг. – Она очень давно устала. Хотела бы прекратить, но не может.

Рука опять сжалась в кулак:

– А если я её разбужу?

Нянюшка помолчала. Свечение в глазницах дрогнуло, будто она раздумывала, говорить или нет.

– Тогда… мира, который знаешь, не будет.

– Совсем? – Крада обернулась, вгляделась в тёмные провалы, пытаясь угадать, что там – страх, предостережение или просто старая, выцветшая правда.

– Не совсем. – Нянюшка повела плечом – или тем, что у неё вместо плеча. – Он останется. Но… сместится. Как кость, которая срослась неправильно, а ты и не знал, что была сломана.

– Я не понимаю.

– И хорошо.

Крада стиснула зубы:

– Ты можешь говорить понятнее? Что останется?

Нянюшка помедлила.

– Мир, – сказала. – Тот же самый. Деревья, реки, звери, люди. Будете рожать, умирать, охотиться, прятаться от холода. Всё как сейчас.

– А чего не будет?

– Того, что нельзя потрогать.

Крада ждала.

– Не будет улыбки просто так, – сказала нянюшка. – Руки, которая подаст, когда не просил. Тепла в груди, когда смотришь на закат, сна, в котором летаешь. Не будет памяти о тех, кто умер, – только знание, что они были и их нет. Не будет жалости. Не будет надежды. Не будет любви.

Крада представила. Попробовала на вкус.

– Это же просто… – она запнулась, подбирая слово. – Пусто.

– Нет, – нянюшка качнула головой. – Пусто – это когда что-то было и ушло. А здесь станет просто ровно. Ровно и серо: рождение, еда, смерть. Всё.

Крада молчала долго. Так долго, что успела насчитать семь выдохов – семь раз, когда мир становился чуть теплее, чуть добрее, чуть ярче.

– А она? – спросила наконец. – Ей тепло? Хоть чуточку перепадает от того, что она раздаёт?

Нянюшка покачала головой.

– Тот, кто греет, – не греется сам, Радушка. Она мёрзнет. Всю тысячу лет.

Крада прижалась лбом к глади.

– Глупая, – шепнула. – Глупая моя.

– У Тархи есть кое-что для тебя, – вдруг сказала нянюшка. – Посмотри.

Крада не сразу поняла. Она всё ещё стояла, прижимаясь лбом к глади, считая выдохи – один, другой, третий, – и в каждом было тепло, которое она воровала у спящей девочки.

– Посмотри, – повторила нянюшка.

Она почувствовала раньше, чем увидела. Движение воздуха, подумала: «Нянюшка шагнула ближе». Но та стояла всё там же, неподвижная, как часть этих стен. И смотрела не на Краду. Мимо. Поверх плеча.

Крада обернулась.

И перестала дышать.

В трёх шагах от неё стоял босой человек в длинной, тонкой, мокрой насквозь рубахе. Вода стекала с его волос на плечи, с плеч на грудь, с груди на пол, который жадно впитывал её, не оставляя следов. Руки висели вдоль тела – длинные, худые, с растопыренными пальцами, и они мелко подрагивали, будто всё ещё помнили, как сжимать ветку или цепляться за плечо. Круглые, немигающие глаза шарили по стенам, по потолку, по нянюшке, по спящей Тархе – и ни на чём не могли остановиться.

– Не может быть, – сказала Крада.

Человек вздрогнул всем телом, голова его дёрнулась, поворачиваясь к Краде, и в этом движении опять же было что-то птичье, что-то от кречета, высматривающего добычу, но во взгляде, упавшем на неё, медленно, с трудом, проступало узнавание.

Он смотрел и не мог насмотреться. Губы шевельнулись – раз, другой, третий, – но звука всё не было, только воздух выходил из груди толчками, хрипло, рвано, будто горло отвыкло складывать слова.

– Кра… – вытолкнул он наконец.

Один слог. Почти не слово. Но этот слог упал в тишину, и Крада почувствовала, как внутри неё что-то обрывается: голос был тот самый, что услышала она из ратайской ямы: «Поди прочь, поганая тварь!»

– Крада…

Она не помнила, как шагнула. Ноги сами понесли, тело знало раньше, чем голова успела подумать. Волег тоже подался вперёд – неуклюже, заплетаясь, будто забыл, как ходить. На втором шаге споткнулся, качнулся вперёд, и Крада поймала – в последний миг, когда он уже падал.

Волег вцепился в неё так, будто она была единственной опорой в этом зыбком мире – пальцы впились в шубейку, в спину, в плечи, больно, до синяков. Ткнулся лицом в её шею, в ключицу, под подбородок – и замер. Только частая дрожь била кречета всего, от макушки до пят, и Крада чувствовала её каждой клеткой.

Она гладила его по спине. По мокрой рубахе, под которой проступали лопатки – острые, напряжённые, будто под кожей всё ещё прятались крылья. По затылку, по мокрым волосам. Не могла говорить. Только гладила и гладила, и считала удары его сердца – частые, испуганные, живые.

– Ты как? – спросила наконец. Шёпотом, в его макушку. – Ты откуда?

Он не отвечал. Только мотал головой – то ли не знал, то ли не мог сказать, то ли боялся, что если отпустит – всё исчезнет.

Сзади кто-то вздохнул.

Крада обернулась, не выпуская Волега из объятий.

Нянюшка светилась. Не глазами – вся, целиком, этим своим бледно-золотистым телом. Будто внутри у неё зажгли свечу.

– Это… её подарок, – сказала она. – Твоей матери.

Девочка открыла глаза.

Глаза у Тархи были тёплые. Совсем не такие, как можно было ждать от той, кто спит тысячу лет, кто греет мир своим дыханием, кто мёрзнет и не может проснуться. В них не отражалось ни бездны, ни холода, ни той древней усталости, которой сочилась нянюшка. В них было что-то другое, от чего у Крады защипало в носу.

Девочка молча смотрела на неё. Сквозь толщу камня, сквозь тысячу лет, сквозь все образы, которые когда-то носила, – и улыбалась.

Крада прижала Волега крепче. Он всё ещё дрожал – мелко, почти незаметно, – но пальцы понемногу разжимались, дыхание выравнивалось.