Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Она оборвала, посмотрела в окно.

– И шарф Зорин рядом валялся. Тоже сухой. А лёд нетронутый, целый. Ни проталины, ни полыньи. Как будто мужик на середине реки просто испарился. Или… Кто-то ему ледяную дверь с той стороны черных вод открыл.

Велимира провела ладонью по столу, медленно, словно стирая что-то липкое.

– Их искали до самой весны: лёд ломали, крюками глубь прочёсывали, берега обходили. Никаких следов. Людва – ни жена, ни вдова, и Варька – ни сын при отце, ни сирота. Хозяйка твоя до сих пор намекает, что муж её с Зорой из деревни просто сбежал, а историю с санями и одеждой разыграли, чтобы подумали – покойники, и не искали их.

Она подняла глаза.

– К осени вроде пообвыклись. А месяц назад, с первыми заморозками, Людва ночью проснулась – и видит: Варька на пороге стоит. Босой, и уже в дверь выходит. Она ему: «Варь, Варь! Да куда ж ты в холодину такую?» – а он не слышит. Глаза открыты, а глядят сквозь неё, будто там, за стенами, кто-то его ждёт. Еле удержала, а утром Варька не помнил ничего. Ну Людва хоть и говорит всем, что Варф жив, а ко мне прибежала, я сперва отнекивалась: пока смерть не названа, межу ставить нельзя. А потом и сама увидела – ещё немного, и потеряем мальчишку. Тут уж дело серьезное стало…

Велимира задумалась, её взгляд стал далёким, будто она смотрела не в стену избы, а в самую гущу той зимней тьмы. Пальцы теребили край скатерти.

– Межу поставила. От Варфа, потому как дед с бабкой Варуны давно схоронены уже, его никогда и не видели. А Варф совсем недавно пропал, вот всё на нём и сошлось. Сомневалась я, конечно, а как и в самом деле сбежали, и живой отец его? А Людва, которая всё про побег намекала, вдруг твёрдо говорит: «На Варфа ставь!» Ну я и поставила на совесть. Только с самого начала ощущение было странное: будто на той стороне что-то не зовёт, а… сосёт. Как пробоина в лодке затягивает воду.

Она посмотрела на Краду, и в её глазах был не страх, а глубокое недоумение.

– Я – межмеженка. Знаю, как пахнет тоска мужа по жене, матери по дитяти, как стучит обида убитого. Это всё пусть и посмертное, но объяснимое. Как бы всё равно… человеческое. А это… не так. И ещё такое ощущение, что не Варьку тянет к реке, а само через него… к дому. К его же углу, к его же постели. Будто хочет не увести, а… занять его место. Я с таким не сталкивалась никогда.

Крада смотрела на белые рыхлые берега за крошечным оконцем, но видела другое: застывшего на дороге Зыра, дрожащую массу в ведре, Варьку, стучащего зубами: «М-м-моровки…». И теперь – сухой полушубок на суку и шарф на снегу.

Осколки. Страшные, нестыкующиеся осколки. История Велимиры не складывала их в картину, а только добавляла новых, с острыми, режущими краями.

– Значит, межа твоя не держит, – наконец сказала Крада. Её голос прозвучал глухо.

– Держит, – отрезала Велимира. – От Варфа – держит. Я это знаю. Но она… как сеть. Зацепила большую рыбу, а мелочь просочилась.

– Да какая мелочь-то? Можешь говорить яснее?

Велимира только развела руками. Жест был красноречивее любых слов: «Не могу, потому что не понимаю и боюсь».

– Я межу от покойников ставлю, они наши, местные, тут мне всё понятно, а вот то, что сквозь мою щель сейчас сочится… Другое это.

– Моровки могут сквозь щель?

– Да не связаны они с нашими покойниками, – отрезала Велимира. – Моровки – другое, это зимние духи, которые Мороку помогают людей подальше от дома увести.

– Но тут всё как-то связано! Ты знаешь историю с Ненашей? – прямо спросила Крада. – Ту, что много лет назад сюда холод привела? И что опять собаки хрустальными статуями становятся? Варька говорил про полынью, в которой нечисть топили…

Велимира вздохнула и отвернулась. Ну, конечно, только полный идиот не связал бы эти истории воедино.

– Ну и началось всё в прошлом году, так? – не отступала Крада. – Аккурат после того, как сани Варфа у затянувшейся полыньи нашли? И не поверю, если скажешь, что это не так.

– Я скажу, что моё дело – межу ставить, а на остальное я не подписывалась. Сил у меня таких нет.

Сказала и сжалась, будто от удара. Всесильная межмеженка, хранительница границ, которая вчера так величаво била в колотушки у колодца, сейчас казалась просто испуганной бабой, увидевшей, что её забор прохудился и больше не бережёт двор от грабителей.

– Ни у кого сил нет, – сказала Крада. – Но наступает момент, когда найти их нужно. Ты подумай, хорошо? Может, и в самом деле чего вместе решим, а? Я одно точно знаю: со всем, у чего есть рот, можно договориться. Мне бы только этих моровок найти, они, дряни такие, мальца мучают, а мне на глаза показываться не желают.

Накинула епанечку, потянула дверь. Струя ледяного воздуха ворвалась в избу, смешав запахи трав с запахом пустоты и звездного мороза.

Над крышей, на коньке, сидел Волег.

– А вот теперь, милый мой друг, мы точно влипли во что-то такое, мимо чего уже пройти никак не сможем, – сообщила ему Крада.

Глава 9
За кончик зацепился – до дела дошел

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда Крада подошла к избе Таси. Деревянные ставни ещё были закрыты, из печной трубы не тянуло дымком – деревня спала. Крада прислушалась. Внутри было тихо.

– Тася, – негромко сказала она. – Открой.

Никто не ответил.

Она сняла варежку и постучала костяшками пальцев, затем уже вовсе несколько раз пнула пимом по обледеневшей деревяшке.

– Открой!

– Да иду я… – донеслось голосом хриплым, злым от потревоженного сна. – Кого там…

Внутри послышалось шарканье, приглушённый возглас, и наконец щёлкнул засов. Дверь распахнулась рывком. Тася появилась на пороге растрёпанная, в полушубке, накинутом на исподнюю рубаху, на щеке отпечаталась складка. Глаза её слипались, она тёрла их кулаками, пытаясь разглядеть гостью.

– Ты кто ещё… – начала она и осеклась, заметив кречета. – А, ты. В такую рань? Забыла чего?

– Я, – спокойно сказала Крада. – Поговорить надо.

– Сейчас?

– Сейчас.

Тася фыркнула, но отступила в сторону. В избе пахло вчерашним весельем: кисловатым пивом, прелым хлебом, дымом и человеческим теплом, которое за ночь выстыло, оставив только запах. На лавке валялся чей‑то пояс, на столе – надкушенное яблоко с потемневшим боком, на полу осталось несколько мелких птичьих перьев после недоблестной атаки Волега.

Хозяйка, не глядя на гостью, суетливо подбросила в печь лучинок. Движения её были угловатыми, сонная злоба постепенно сменялась тревожным пониманием. Она опустилась на лавку, подтянув колени к груди.

– Так о чём речь? – спросила она, пытаясь собраться с мыслями.

– О Зоре. Ты ведь с ней дружила?

Тася вздрогнула. Сон как рукой сняло. Она выпрямилась, лицо её стало жёстче, словно изнутри поднялась старая боль.

– Дружила. Давно, мы с ней вообще уже почти год не разговаривали перед тем, как она… пропала. С чего ты вдруг спрашиваешь?

– Нужно мне, и поверь, очень.

Тася вздохнула, провела рукой по волосам, будто приводя в порядок не только пряди, но и воспоминания.

– Мы обе сироты были. Зора вообще родителей не помнит, её в избу бобылихе Варне подкинули еще в младенчестве. Прямо на порог, Варна выходит как-то утром, а там младенец в ветошке кричит, надрывается, представь? И что за люди такое с дитём сотворили, не понимаю. А меня Варна десяти лет от роду приютила, когда от горячки мать с отцом зараз оба сгорели. Сначала, хоть и одногодки мы, не совсем сошлись. Зора была… Ну знаешь… Снаружи такая молчаливая, вроде спокойная, а всё одно чувствовалось – внутри пожар бушует. И гордая – жуть, как бы ей плохо ни приходилось, никогда не пожалуется.

– А потом? Подружились ведь? – Крада опустилась на лавку, разговор обещал быть нескорым.

– Ну, когда рядом на полатях спать укладываешься, каждый вздох вскоре понимать начинаешь. Бывало, ночью проснусь от того, что она пошевелилась, спрошу шёпотом: «Зорь, спишь?». А она из темноты: «Нет». «Чего не спишь?» – «Так». Лежим, молчим, и от этого молчания… спокойно становилось. Да и что делить двум сиротам? У меня нрав покладистый, я гордость Зоры вскоре просто приняла.

Тася поднялась раскочегаривать самовар.

– Ну, как все девчонки – лялек из тряпок мотали, рисовали углём им глаза, рот… Её ляльку звали Тася, мою – Зорой. Сказки сочиняли, как наши ляльки по неведомым мирам ходят, чудесам дивятся. Зора хоть и молчаливая, а если какую историю придумает, так я, открыв рот, и замираю часами, не замечаю, как время идёт.

Крада вздохнула, вспомнив, какие истории рассказывала ее Досада, ставшая блазенью. Она внезапно поняла, что до сих пор сильно скучает по подруге.

– Какие истории?

Тася бросила так и не растопленный самовар, вернулась рассеянно за стол.

– Ну как бы продолжала те, что Варна нам рассказывала. Прибаутки, которыми всех детей тетешкают, их все знают, а вот Зора брала детскую басню и из нее целую дорогу сочиняла. Вот есть сказка, как каравай хлеба из печи сбежал, и его лиса сожрала в лесу. А Зора придумает, как он из нашего леса в другой, волшебный, попал, где желания исполняются. Он там всех победил, героем стал и встретил невесту-булочку. И дети у них народились – пирожки. Мы целую зиму с ней про тот сдобный лес сочиняли…

Тася улыбнулась, но тут же опять стала грустной.

– Ещё Зора говорила, река – живая, она дышит. Я смеялась. Дура была. Если бы знала, что потом…

Крада видела, как у Таси дрожат пальцы, и не перебивала.

– Варна умерла два года назад, я в родительскую избу вернулась, Зора в старой осталась. Но мы все равно вместе держались. И ночевали часто вдвоём по привычке, как в детстве. Зора призналась однажды, что и ей без меня засыпать плохо. Сказки только у нас немного другие стали – всё больше про княжичей, которые, заплутав, сироток встречали и влюблялись в них по уши. Пока однажды я не стала замечать, что Зора не остается у меня ночевать, да и к себе не зовёт. Отдаляться она стала, чем дальше, тем больше, говорила: дела. Я спрашивала какие, она огрызалась. А однажды… – Тася замолчала, сглотнула. – Однажды сказала, чтобы я к ней больше не ходила.

– Просто так?

– Вот именно, что не просто, – Тася вдруг вспыхнула. – Она будто ждала повода поссориться. Я пришла, а у неё в избе темно, холодно, она сидит у окна и смотрит… Непонятно куда, там же тьма. Я сказала – пойдём ко мне, тепло, Дрон пряники принёс. А она…

Тася закрыла глаза.

– А она сказала, я всегда заставляла её делать то, что не нравится, и чтобы наконец-то оставила её в покое. Ну, я разозлилась, наговорила ей. Сказала, она сама ищет, где больнее, а если ей так нравится тьма – пусть в ней и сидит. Думала – так, ерунда, скоро помиримся. Но она не шла навстречу, ну и я удила закусила: не хочет, не нужно. Хоть раз в жизни могу я не первой подойти?

– Так и молчали?

– Угу, – кивнула Тася. – Молчали. А потом слухи поползли, что Зора с дядькой Варфом… того… Ну я не верила: он же старый уже, у него вон Варька нас немного младше, а Зора… Ну куда такое-то? В какие рамки? Эх…

Тася махнула рукой.

– Нужно было подойти тогда, переступить через себя, спросить… А я упёрлась, даже злорадствовала немного в душе: ага, такая гордячка ты, Зора, а вот же как тебя злые языки опустили. Стыдно мне…

Она быстро взглянула на Краду.

– Стыдно, – повторила Тася тише, – потому что она‑то, может, и хотела подойти. Может, ждала. А я… Я же знала, что она не из тех, кто первый шаг сделает. Гордость всегда вперёд Зоры шла. А я позволила гордости встать между нами. Последний раз я Зору мельком видела, дня за два как она пропала. Удивилась ещё: она вообще всегда быстроногая, а тут как-то тяжело шла, будто у неё что-то сильно болело. Еле ноги передвигала. Может, из-за того, что шуба ей слишком большая – тулуп от Варны остался, а та женщина была очень в теле…

Тася опустила руки, они безвольно легли на колени.

– Когда всё это случилось, я полгода ещё ходила к той, нашей избе. Стучала. Ждала. Думала, может, она просто отправилась в одно из путешествий, о которых любила сочинять. Может, нагуляется и вернётся. Но она так и не пришла.

В избе стало совсем светло – рассвет пробрался сквозь ставни, лёг полосами на пол. Печь тихонько потрескивала, догорали последние лучинки.

– Ты думаешь, она… – начала Крада, но оборвала фразу.

– Не знаю, – быстро сказала Тася. – Правда, не знаю. Может, ушла. Может, случилось что. Но я чувствую – она не просто пропала. Тоскливо мне…

Девушка запнулась, словно сама испугалась сказанного, но не стала поправляться.

За окном скрипнуло колесо, звук прорезал тишину, но в избе он показался чужим, далёким.

– Я всё равно жду, – прошептала Тася, – что она вернётся. Объяснит, почему так вышло. Но думаю… Если и вернётся, это уже будет не та Зора.

Крада промолчала, в памяти всплыл недавний разговор с Лесем. «Тася ближе всего стоит к тому, о чём все молчат», так она тогда сказала. И история становилась всё более связанной с Зорой, так как пёс Таси теперь не выглядел случайной жертвой. Кто-то явно давал понять девушке: она прошла мимо чего-то, что не должна была бросать. То есть… Тася тоже свернула не туда. Заморочилась какими-то глупостями, упустив важное.

Но Крада не стала пугать и без того опустошенную Тасю.

– Я бы посоветовала тебе быть осторожнее, но сама не знаю, где и в чём, – честно призналась она. – А ленту ты кидала вчера в колодец, это…

– Зорина лента, – опустила глаза Тася. – Она мне ее на именины лет в пять подарила…

Крада кивнула, поднимаясь

– А ты… – сказала Тася уже в сенях, провожая. – Сказать давно хотела… Не обижайся на Леся, что задеть всё пытается. Он… на тебя глаз положил, злится, что уйдешь скоро. Тебя же не остановить?

– Не остановить…

Крада вышла из избы, вдохнула резкий морозный воздух. Рассвет уже растёкся по небу бледной охрой, но тени лежали густые, будто чернила на снегу. Она шагнула к калитке – и вдруг ощутила: кто‑то смотрит.

Не просто мимолётно, не случайно – пристально, неотрывно. Взгляд не птичий: Волег скрылся в вышине, как только проводил её до дома Таси, тут же упорхнул по своим каким-то делам. И не человеческий – улица пуста. Это было ощущение тихого, неумолимого внимания, будто из самой щели между мирами на неё смотрит чей-то огромный, немигающий глаз.

Крада замедлила шаг, разглядывая узор на плетне, а сама скосила взгляд вбок. Никого. Только белый снег, да кошка у поленницы зевнула, потянулась.

«Показалось?» – подумала, но спина всё равно холодела. Кто-то упорно пялился ей в левую лопатку, и взгляд скользил по её спине, будто вёл сквозь епанечку и рубаху невидимым ледяным пальцем. Крада резко обернулась. Ворона на заборе равнодушно чистила клюв.

«Ладно. Проверим».

Она нарочито неспешно пошла вдоль изгороди, то и дело «поправляя» пояс, «теряя» рукавицу, оглядываясь на избу Таси. В третий раз, когда она якобы случайно уронила гребень и наклонилась за ним, краем глаза уловила: мелькнуло. Крада снова пошла, и снова – то же самое ощущение. На этот раз она не стала оборачиваться. Вместо этого, не меняя темпа, свернула в первый же узкий проулок между двумя амбарами. Тень там лежала густая, синяя. Она прижалась к стене, затаила дыхание и стала ждать.

Тишина. Только сердце стучит да лёгкий свист в ушах от мороза. И вдруг – на чистом, нетронутом снегу входа в проулок появилась… тень. Маленькая, бесформенная. Она замерла на краю солнечного пятна, будто принюхивалась.

– А ну стой! – крикнула Крада и рванула вперёд.

Фигурка – маленькая, юркая – метнулась в сторону огорода. Крада прыгнула через сугроб, ухватила край плетня, развернулась… и тут нога поехала по насту. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но всё же шлёпнулась в снег – с глухим «ух!» и невольным:

– Тьфу ты, пропасть!..

Снег набился в рукав, холод прострелил до кости. Крада выругалась сквозь зубы, вскочила, отряхиваясь. Пальцы дрожали от злости и мороза, но останавливаться было нельзя.

Она рванула дальше, оставляя за собой глубокие следы. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым стуком. Впереди снова мелькнул серый комочек.

– Ну, погоди… – процедила Крада, стиснув кулаки.

Фигурка петляла между сугробами с лёгкостью белки. Крада же то и дело спотыкалась: то о скрытый под снегом камень, то о край плетня. Один раз едва не влетела лицом в колючий куст шиповника.

– Да чтоб тебя!.. – она резко развернулась, пытаясь срезать путь, и снова поскользнулась. На этот раз упала на колено, зашипела от боли, но тут же вскочила.

Снег таял на лице, смешиваясь с испариной. Дыхание вырывалось белыми клубами. Но Крада не сдавалась.

– Стой, кому говорят!

Смех – тонкий, звенящий, как льдинка, – долетел из‑за сугробов, где ещё с осени торчали голые стебли конопли.

Крада прыгнула через очередной сугроб… и замерла.

У старого пня стояла девочка лет восьми. Волосы – как моток серой шерсти, глаза – круглые, большие, в них ни страха, ни вины, только любопытство. В руках она крутила что‑то блестящее. То ли осколок льда, то ли брошку.

– Ты что тут делаешь? – строго спросила Крада, пытаясь отдышаться.

Девочка моргнула, улыбнулась – и вдруг присела, будто собралась прыгнуть.

– Я видела, как ты прорубь искала, – голос прозвенел колокольчиком. – Зря искала. Не там.

Крада, всё ещё задыхаясь и отряхивая снег с колен, нахмурилась.

– А где же?

Девочка загадочно улыбнулась, подбросила свой блестящий осколок и поймала его.

– Там, где её все видят. И никто не видит. Она же живая, прорубь-то. Дышит. Сегодня здесь, завтра на пол-аршина левее. Чтобы её найти, нужно… не искать. А что бы она тебя… Захочет, сама найдёт.

Это была абсолютная чепуха, но сказанная с такой уверенностью, что Крада на миг задумалась. Потом спохватилась.

– Ты кто? Чья будешь?

– Я? – девочка сделала шаг назад, за пень, и её фигурка на мгновение расплылась, будто её окутала дымка от дыхания. – Я – ничья, а просто есть. Чей узор на окне? Не знаешь? Вот то-то же…

Она снова улыбнулась, и в этот раз улыбка была уже не детской, а старой, усталой и чуточку злой. Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок вовсе не от мороза.

– Нечисть, значит…

– Да нет, – девочка качнула головой, – я чистая… Только не из людей, это точно.

– Зачем ты за мной следила?

– Не следила. Играла, – нелюдь пожала плечами. – Скучно. Все спят, зима длинная. А ты – новая, да всё ищешь чего-то. Это интересно. Хотелось посмотреть, как ты будешь искать. И падать, – она тихо хихикнула. – Смешно падаешь.

Крада сжала кулаки. Её обвели вокруг пальца. Заставили бегать, падать, злиться – ради забавы какой-то чертовки.

– Это ты всё устроила? И пса Тасиного заморозила?

Та надула губки, изобразив обиду.

– Я? Нет. Я маленькая, только играть и путать. Чтобы смешно было, интересно.

Фальшивая девочка подбросила свой осколок вверх, он взлетел в ослепительном мерцании: столько солнца на улице не собиралось, чтобы так блестеть.

– Ты кого ищешь? – девочка наклонила голову, словно птичка, поймав свою игрушку.

– А если Зору? Знаешь такую?

– Я могу показать, где она была. Но не сейчас. Потом.

– Потом – это когда?

Девочка засмеялась, сделала шаг назад.

– А если я сейчас тебя схвачу? – Крада шагнула вперёд.

– Попробуй сначала поймать.

Крада сжала кулаки, чувствуя, как злость перешибает усталость.

– Маленькая, а гадости большие делаешь. Я тебя сейчас за космы схвачу, тогда посмотрим, кто смешно падает!

Она сделала резкий выпад, но девочка, не меняя выражения лица, метнулась в сторону, будто её отбросило порывом ветра. Она запрыгнула на низкий складень дров, балансируя на краю, как воробышек.

– Не догонишь! – пропела она. – Ты тяжёлая, как булыжник в сугробе, за мной ли тебе гнаться? Давай тогда так: за один секрет – одна игра. Хочешь знать про Зору?

– Хочу.

– Тогда догони меня до той сосны! – И, не дав Краде опомниться, она кубарем скатилась с поленницы и помчалась к краю огорода, где росла корявая старая сосна.

Крада рванула вдоль протоптанной тропки, срезая угол. Ноги горели, в боку кололо, но она почти поравнялась с серым комочком у самого пня сосны. Рука уже потянулась, чтобы схватить за вихор…

И в этот миг девочка исчезла. Не убежала, а растворилась. А из-под самых ног Крады, из-под снега, выскочила вторая – точная копия первой – и с гиканьем бросилась обратно, к амбарам.

– Эх, чуть-чуть! – раздался её звонкий смех.

Крада, проклиная всё на свете, развернулась и поплелась назад, чувствуя себя окончательно и беспросветно дурындой. Когда она, запыхавшаяся и злая, вернулась к старому пню, девочка уже сидела там, свесив ноги.

– Ну что? – спросила она. – Понравилась игра?

– Отвратительно, – выдохнула Крада, прислонившись к амбару. – Говори, что знаешь о Зоре.

– Когда луна будет в роге, возвращайся к реке около ледянки. Но если не придёшь – я уйду. И ты ничего не узнаешь.

– Ты меня обманула! – яростно выкрикнула Крада.

– Нет, я тебя заморочила.

– А в чем разница? – Краде вдруг и в самом деле стало любопытно.

Девочка не ответила, потянула носом воздух, как зверёк.

– От тебя пахнет непростым жаром… А… Поняла теперь – проклятый змей на тебе метку оставил. Интересно…

Она потянулась было пальцем к Краде, но та отшатнулась.

– Не тронь.

– Как хочешь, – пожала плечами нелюдь. – Тогда до луны. Не опоздай. И принеси… – Она задумалась. – Принеси что-нибудь блестящее. Мне нравится всё, что яркое.

Она подбросила свой осколок ещё раз, и на солнце он блеснул слепящим, неземным светом. Крада на мгновение зажмурилась. Когда открыла глаза, у пня никого не было, только маленькие, аккуратные следы босых ног вели прямо к заиндевевшей стене амбара и там… обрывались, будто их владелица растворилась в деревянных досках.

Крада провела рукой по шершавым, обледеневшим бревнам, только снег посыпался с них, да где‑то вдали снова раздался тот же смех – будто колокольчики рассыпались по насту.