Текст книги "Любимый кречет шальной Крады (СИ)"

Автор книги: Евгения Райнеш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

Глава 5
Дядюшка сыт, так и племянник кости гложет

Мороз ударил в лицо, будто по щекам хлопнули с размаху мокрым полотенцем. Лесь замер у крыльца, упёршись кулаками в бока, и его спина была напряжена, как тетива. Дыхание вырывалось клубами пара, неровно, сердито.

Крада вышла следом, прикрывая дверь. Тишина после бабкиного рассказа звенела в ушах.

– Ну и? – бросил он через плечо, не оборачиваясь. – Весело было слушать?

– Не очень, – сухо ответила Крада. – По мне, лучше бы это Морок, иначе понятия не имею, что делать.

– А я вот думаю, – Лесь резко обернулся. Ввалившиеся внезапно глаза горели злостью, но не только на Краду. Парень злился, потому что боялся, а она просто рядом оказалась. – Не брешет ли бабка? Раньше-то она об этом не говорила, о девушке не рассказывала. Не придумала ли специально тебе сказку пострашнее?

– Для чего?

– Чтобы напугалась и убралась отсюда! – Резкий крик сменился усталостью, но не той, что от мыщ, а душевной, сердце терзающей. – Вот же… Эта история… Её теперь не выкинешь из головы. Про Разума, про… про то, что у проруби делали.

Лесь отвернулся, с силой провёл рукой по лицу, будто стирал налипшую грязь.

– Зачем она это рассказала? – прошептал он уже скорее сам себе. – Раньше хоть можно было делать вид, что просто зима лютая. А теперь… «Салфеточкой прикрыл». Как с этим жить-то? В каждой избе лихо подозревать?

– Может, для того и рассказала, – пояснила Крада, – чтобы не делали вид, а кто-нибудь начал искать причину, пока не стало как тогда.

Лесь фыркнул, но уже без злости. С отчаянием.

– Искать кого? Может, меня? – Он горько усмехнулся. – Брат на границе пропал, а вдруг я его продал, а теперь молчу? Так, что ли, искать? Каждого допрашивать?

– Нет, – покачала головой Крада. – Замечать того, кому больше всех страшно. Твоя бабка сказала, холод находит таких первыми.

Они помолчали. Где-то за деревней каркнула ворона. Звук был сухой, ледяной.

– И что? – спросил Лесь уже просто устало. – Пойдём по избам, в глаза смотреть, кто побледнее?

– Начнём с того, кто уже потерял, – сказала Крада. – Твоей же подружки. Её пса первым холод взял, так? Или вторым? Может, неспроста.

Лесь нахмурился, что-то быстро соображая.

– Таську? – переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение. – Да она… Она просто девка. Сиротой росла. Какая у неё тайна?

– А может, тайна не её, а рядом с ней, – настаивала Крада. – Не потому что она виновата, пёс погиб, а Тася ближе всего стоит к тому, о чём все молчат. О ком в Бухтелках шепчутся, но сразу замолкают, как только он появится?

– Знаешь, – сказал Лесь, глядя прямо в глаза. – Я не буду ходить по избам, пытая, какие у кого срамные секреты. Это ты тут чужая, сегодня сказки бабкины слушаешь, а завтра – поминай как звали. Как та самая… Ненаша. Ты нашу беду просто обойти сможешь, и обо всем забудешь, только дым из труб Бухтелок скроется за косогором.

У Крады опять заныло сердце при упоминании о странной девушке. Словно та, как и княгиня Мстислава, мама, которую Крада никогда не видела, проглотила осеннюю стыть. Темную сущность, высасывающую всю память из несчастного человека, глотнувшего погибели со свежим лесным воздухом. Очень уж похоже было.

– Может, притопишь меня в проруби, как Ненашу? – прищурилась, не удержавшись, Крада. – У вас же тут, я погляжу, разговор короткий.

– Не придётся, – сказал он тихо. – Холод сам разберётся. Он своих найдёт. А ты… Ты даже этому холоду не своя. Пришла, увидела замёрзшего пса, и тебе интересно. А для нас это жизнь. Гнилая, кривая, но наша, и мы её как-то живём. Как умеем – молчанием, ложью, сплетнями, поступками погаными, но живём. А ты своим интересом можешь всё это обрушить. Потом уйдешь, а нам оставаться пусть и без лёдволков, но с поднятыми со дна тайнами. Не знаю, что и хуже.

Лесь развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. И он, шиш побери, в чем-то прав. Крада чужая, и её правое дело могло оказаться ядом для тех, кого вроде бы хотела спасти. Она тяжело вздохнула, потому что лезть не в свое дело было ей далеко не впервой. О чем тут же напомнил Волег, спикировавший откуда-то на ее плечо. Крада пошатнулась от неожиданности, но на ногах устояла, так быстро тело за это время приспособилось к внезапности и тяжести кречета.

Когти впились в толстую ткань её епанечки, ощутимо, но не больно – привычно. Она машинально провела пальцем по его пёстрой грудке. Кречет лишь глухо клекотнул, будто и вправду прочитал её мысли, и клювом поправил сбившееся перо на крыле.

– Молчи, ладно, – на всякий случай предупредила она Волега, который явно всё слышал.

Конечно, кречет промолчал. Только наклонил голову, сверкнув желтым глазом.

– Вот что они себе думают, – первой безмолвие нарушила, без всякого сомнения, Крада. Она вообще долго язык за зубами держать не могла, особенно когда распирало так, как сейчас. – Случилось что-то, важное ведь случилось, а память об этом хранит одна бабка во всей селитьбе, и ее, честно говоря, кажется, больше волнует, насколько красивой она попадёт в царство кощее…

Крада фыркнула.

– Волосы красит… А что на самом деле случилось, а что она придумала – поди разбери. И никого, кто бы мог кощевать, а потом распутывать ведания, во всей округе днём с огнём не найдёшь. Да что там, у нас в Капи, говорят, последний кощун умер лет пятьдесят назад. А ты, Волег…

Она остановилась, покачала укоризненно головой:

– Рита сказала, родился финистом небывалой силы, кощуном, а ведь даже грамоте учиться не стал. А сколько полезного мог бы людям принести… Чтобы не бабки с гребнями сквозь дырявую память события и их значения просеивали, а те, кто и в самом деле знает, умеет и…

Волег недовольно сорвался в небо, не нравились ему нравоучения Крады, хоть и права она была. А может, не нравились, потому что права. Далеко не улетел, кружил светлым камешком, но ближе не спускался. Не хотел Волег правду истинную про себя слушать.

Двор был пуст и тих в послеобеденной серой мгле. Света почти не прибавилось с утра. Дым из трубы вился лениво. Крада уже потянулась к скобе, как нога наткнулась на что-то твёрдое и неправильной формы, лежащее прямо на нижней ступеньке крыльца.

Девушка нахмурилась, отступила на шаг, присмотрелась.

– Вот тебе и на, – сказала она тихо, без особого удивления. – И тебя прихватило.

Это была ворона. Большая, с чёрными перьями, которые в тусклом свете отливали синевой. Она лежала на боку: крыло неестественно вывернуто, клюв приоткрыт. И вся – от гладкой макушки до когтей – была покрыта ровным, блестящим слоем прозрачного льда. Не инеем, а именно льдом, будто её окунули в воду и вынули на трескучем морозе. Глаза, чёрные, остекленевшие, смотрели куда-то мимо Крады, в пустоту за забором.

Из дома тянуло жарёнкой: золотистыми ломтиками картохи, плавающими в жёлтом масле. Слышались теплые, неторопливые голоса – по-доброму бурчащий Людвы и больше по привычке огрызающийся Варькин. Мирно вечерело, хотя было совсем не поздно, но день становился всё короче. Сумерки окутывали ватным снегом и дымкой, что вились изо труб. Пусть этот вечер будет тихим.

Над головой резко и тревожно захлопали крылья. Волег сел на забор, вытянул шею к ледяной птице, раскрыл клюв и издал негромкий, хриплый звук – не клёкот, а скорее предостерегающее шипение. Перья на загривке приподнялись.

– Знаю, – прошептала Крада. – Не своё. Чужой холод. И не волки, так? Как волки, пусть даже и волшебные, птиц в небе на лету морозят? Про крылья-то бабка Леся не говорила. А кто тогда с птицами-то так…

Кречет резко дёрнул головой, его жёлтый глаз поймал её взгляд и на миг замер, будто проверяя, поняла ли она. Потом недовольно взлетел обратно на крышу, но теперь сидел не расслабленно, а словно страж, оглядывая двор и лес за забором. Его жёлтый глаз смотрел на ледышку в её руках, будто спрашивал: «И что теперь?»

– Что, что, – отозвалась Крада, окидывая взглядом двор. – Уберём, а то Людва сейчас выйдет, и наступит нам вместо ужина балаган с причитаниями. А я жареной картохи сто лет не ела. Пусть еще хоть один вечер будет тихим, а?

Она оглянулась и наклонилась, осторожно приподняв ледяную птицу за крыло. Прикосновение было таким, будто она схватила сосульку – холод прожигал рукавицу и впивался в пальцы. Ворона оказалась неожиданно тяжёлой для своего размера, будто внутри тоже был сплошной лёд.

Взгляд упал на покосившуюся дровницу у дальней стены забора. Под ней намело сугробов, только узкая натоптанная тропиночка серела в их нетронутой белизне. Идеально.

Держа ледяной комок чуть на отлете за спекшееся смертельным инеем крыло, Крада быстро пересекла двор. Ноги проваливались в снег по колено. Под низким навесом дровяницы девушка выкопала ямку в дальнем углу под самыми трухлявыми поленьями, положила в нее несчастную птицу. Старательно разровняла снег.

Выпрямилась, посмотрела на дверь избы. Оттуда доносился приглушённый стук – Людва, видимо, все еще возилась у печи.

Крада стряхнула с рукавов снег и пошла к дому. Пальцы под рукавицей всё ещё ныли от ледяного ожога.

– Никак ладонь отморозила? – Людва с порога заметила, что Крада потирает кисть, непроизвольно морщась. – Небось, рукавицу надолго сняла?

– Ага, – шмыгнула она носом. – В снежки играли с Лесем.

– Чего⁈ – из-за печки высунулся любопытный нос Варьки. – Вы же взрослые…

Он фыркнул почти негодующе.

– Это была не игра, а война, – уточнила Крада. – Выясняли, кто кому чего должен.

– И кто же? – не унимался Варька.

– Никто, – Крада повесила епаченьку на гвоздь. – Остались при своих. Только вот руки, похоже, проиграла. У вас тут, – демонстративно повела носом, – пахнет так, что с ног сшибает.

Людва засмеялась, поставила на стол глиняную глубокую миску с расписными, чуть кривобокими петухами. Горкой дымилась картоха, щедро приправленная кольцами зажаристого лука. С морозца-то вот это всё – самое то. Хорошо, что решила про ворону не рассказывать.

– Посуда у вас тут интересная, – Крада вонзила ложку в самую середину горки. – Кто расписывает?

– Батя, – рассеянно сказал Варька, тоже устремив свою ложку в жаренку. – Когда еще…

И тут же осекся, насупился.

– Вернется он, – сказала твердо Людва, прерывая вдруг упавшее напряжение.

– А говорят… – буркнул Варька.

– Вот вернется, тогда и посмотрим, кто что говорил, – хозяйка отвернулась, уставилась в черное окно, расцвеченное морозными узорами.

– Ага, – уже довольно шмыгнул носом Варька. – Вернется и всем сплетникам покажет.

Крада съела первую ложку так быстро, что обожглась, и смущённо зашипела, пытаясь охладить дыхание.

– Не торопись, – усмехнулась Людва, но в голосе её звучало одобрение. – Всем хватит.

– А у вас, откуда вы там… там, где вы жили, – начал Варька, тщательно подбирая слова, – картоху так же жарят? С луком?

– Варька! – голос Людвы прозвучал щелчком кнута. – Ешь да не разговаривай. Неучтиво гостя допрашивать. Чего вынюхиваешь, как пес тайгу?

Наступило короткое, неловкое молчание. Зазвенели ложки о глиняные края мисок.

– А батя ваш… – продолжила Крада. И в самом деле, что случилось с отцом Варьки?

– По прошлой зиме поехал за дровами и не вернулся, – пояснила Людва. – Сани его нашли, но вокруг ни крови, ни чего еще. Ежели бы зверь какой или разбойники, то кровь бы была, или сани угнали. А так…

– И где же…

– Мало ли, – оборвала Людва Краду. – У мужчин всякие бывают обстоятельства. Дела какие. Не слушай никого, – повернулась она к Варьке. – Батька твой – солдат, войну прошел, в ратном бою никто его не победил, чего бы ему в мирной деревне пропадать почём зря?

Доедали уже молча, каждый думал о своём. А Крада так столько всего пыталась разложить по полочкам в голове, что к концу ужина просто выдохлась. Заснула она сразу, как привалилась к стенке на своей лавке, но сон был чуткий и беспокойный.

Разбудил её не свет и не шум, а ощущение пристального взгляда. Открыла глаза – над ней стояла Людва, уперев руки в бока.

– Ну что, красавица, – сказала хозяйка без всяких предисловий. – Отсыпаться с дороги закончили? Пора делом заняться.

Крада, ещё не вполне придя в себя, попыталась что-то промычать, но Людва уже развернулась и пошла к столу, бросив через плечо:

– Вставай да мойся. Хлеб ставить будем.

Так и началось утро с того, чего Крада при первой же возможности избегала.

Людва, узнав, что Крада к своим семнадцати годам в хозяйстве не больно искушена, охала, ахала и даже неприкрыто осуждала. Но осуждением того порядка, который тут же направлялся в горячее желание научить, вразумить и пристроить. Видимо, гостьей быть уже время вышло, пора вписываться в деревенский быт. И то правда, плату за постой Крада внесла, но тут не виталище, чтобы с тебя управники делами пылинки сдували.

Именно так Крада оказалась у широкого дубового стола, зажатая между горячей печью и Людвой, которая совала ей в руки решето с мукой.

– Просеивай, касатка, не ленись, – наставляла хозяйка, сама раскатывая тесто так лихо, что тотчас же взбивала вокруг себя целое облако мучной пыли. – Воздуху пирогу подбавим, чтоб пышный был, не как пустельские опорки.

– Чего? – не поняла Крада.

– Да деревня у нас по соседству – Пустелька называется, там с тестом всегда была просто беда. Если не хочешь пустельской бабой безрукой прослыть, учись, давай, пока есть у кого.

Крада хоть и досадуя внутри, но послушно взяла решето. Тонкая струйка посыпалась на доску, образуя аккуратный холмик, больше похожий на заснеженную курганную вершину, чем на основу для пирога.

– У тебя, девка, точно руки не для этой работы, – констатировала Людва, глядя на её запачканные мукой пальцы. – Сказывай, чем дома-то занималась? Пряла? Ткала?

Крада задумалась на секунду. Не стоит говорить в Приграничье, что она бывшая жрица Капи, с позором выставленная из храма. А как по другому объяснить, с какой стати в селитьбе с неё пылинки сдували, готовя к требе, жертвенному служению?

– Ходила много, – честно сказала она, сдувая с кончика носа белую пыль. – По лесам. Смотрела.

Людва фыркнула, словно это было не занятие, а баловство.

– Ну, смотреть мы все мастера. А пирог за нас никто не испечёт. Дальше, красавица, учись: яблочко бери, да не так, эх ты!

Крада сжала яблоко, и тонкая кожица тут же лопнула, брызнув соком.

– Ты его ласково, – вздохнула Людва, забирая плод и показывая плавные, точные движения ножа. – Оно же живое, сок в нём – душа. Ты его с любовью, а не как врага на плахе.

Это было ново. Крада знала, что всё живое имеет душу-дыханье, но чтобы к яблоку с любовью… Она попробовала снова, стараясь повторять плавные движения Людвы. Получалось криво, ломтики выходили то толщиной в палец, то тонкие, почти прозрачные. Но Людва кивала одобрительно.

– Вот, вот, уже лучше. Чай, не боги горшки обжигают.

Терпкая сладость яблок, смешавшись с душистым дымком печной жаренины и ароматом сдобного теста, заполнила избу тёплым, съедобным облаком. Когда пирог, уже щедро смазанный желтком и посыпанный сахарным песком, отправился в жаркую печную пасть, Людва вытерла руки о фартук и с удовлетворением оглядела работу.

– Ничего, сноровка придёт. Главное – начало. А то что ж это за баба такая, ежели пирога испечь не может? – она бросила на Краду оценивающий взгляд, в котором вдруг проглянула не только суровая практичность, но и смутное понимание. – Ты уж не обижайся. У каждого своя стёжка в жизни. Кому – яблоки чистить, а кому… – она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал снежный, безмолвный лес, – … ходить, смотреть.

Крада хотела что-то ответить, но в этот миг дверь в сени с треском распахнулась, впустив вихрь ледяного воздуха. На порог, запыхавшись, влетел Варька. Лицо его горело от быстрого бега и возбуждения, глаза блестели.

– Мам! Там у колодца! – выпалил он, даже не поздоровавшись. – Вся деревня сбежалась! Вода чёрная пошла!

Людва замерла с тряпкой в руке. Её хозяйственная деловитость мгновенно испарилась, сменившись такой же животной тревогой.

– Чего выдумываешь? Как чёрная? – резко спросила она.

– Не выдумываю! Все уже там! Весь сход! – Варька топнул ногой. – Идёт снизу, из самой глубины, чёрная, густая, и… и воняет!

– Чем воняет? – спросила Крада, вставая.

Первым делом она обрадовалась, что какой-то непорядок позволит ей улизнуть от ненавистного занятия, но постепенно здравый смысл начинал пробиваться сквозь детские радостные отмазки. Колодец с чистой водой. Единственный в деревне, насколько она успела узнать.

Варька оживился ещё больше, получив нового слушателя.

– Затхлостью! Как в заброшенном погребе! А мужики баграми щупают – говорят, лёд внутри синий, а под ним эта жижа! Бабы орут, что конец света! – Он тараторил почти с восторгом, как будто речь шла о захватывающем представлении. – Как на той старой проруби, где когда-то нечисть топили.

– Цыц! – рявкнула Людва, но было поздно. Слова уже вылетели.

Она стояла, сжав кулаки, глядя в окно. Лицо её стало не просто строгим, а отстранённым, будто она видела не снег во дворе, а что-то другое.

– Идём, – коротко бросила Людва Краде, уже натягивая свой тулуп. – И ты, – кивнула Варьке, но без обычной материнской резкости. – Пойдём. Там… Там теперь всем идти надо.

Глава 6
Где вода, там и беда

Мороз стоял ровный, без злобы, и от этого казался ещё крепче: дыхание не рвалось, а ложилось перед лицом плотным облаком, и звуки глохли, словно кто-то кутал их в вату.

Лёд взялся за ночь толстый, непрозрачный, с мутными наплывами по краям. Под ним что-то жило – это чувствовалось не мёртвой тишиной, а тяжёлым ожиданием затаившегося зверя.

Из чёрной пасти колодца поднимали не воду. Поднимали саму зиму, густую, сизую, отдающую на ладонях липким холодом даже сквозь рукавицы. Багры входили с хрустом, и каждый удар в ладони отдавался не болью, а глухой усталостью.

Крада встала в цепь, не спрашивая. Выбрала самое тяжёлое место около заледеневшей ямы, куда вываливали добытое. От неё требовалось одно: принимать ведро, тащить, освобождать и подавать назад. Казалось бы, пустое. Но после пятого ведра руки гудели, а после десятого отваливалась спина.

Несмотря на общее напряжение, Крада чувствовала на себе взгляды – не враждебные, а оценивающие, любопытные. Кто-то из парней ухмыльнулся, увидев, как она поскальзывается на обледенелом насте, но смешок тут же заглох под тяжёлым взглядом старшей женщины.

Через час пальцы начали неметь и колоться, будто в рукавицы насыпали иголок. Крада пыталась согревать их дыханием, засовывая кулаки под мышку, но пар тут же оседал инеем на сырой шерсти, лишь добавляя влажного холода.

– Ты бы передохнула, сменилась, – пробормотала, проходя мимо, тётка в огромном цветастом платке. В её голосе слышалась не столько забота, сколько практичный совет хозяйки, берегущей рабочие руки. – Негоже так рвать жилы. С непривычки завтра ни рук, ни ног не почувствуешь.

– Я как все, – коротко ответила Крада, лишь на миг прервавшись, чтобы растереть ладони.

Дальше работали молча. Только скрежет багров о камень да тяжёлое дыхание. Женщины менялись, подростки кряхтели, мужики внизу, в колодце, орали иногда: «Тащи!» или «Обрыв!», и тогда все замирали, слушая, как где-то в глубине льдина срывается и падает обратно в темноту. Парни по очереди, сменяясь, лезли в черную бездну.

Лесь вылез на свет около полудня. Лицо серое, ресницы в сосульках. Он посмотрел на работу цепки – увидел Краду мельком, и глаза его сузились. Прошёл мимо, сел прямо на снег, стал растирать руки, которые не гнулись в пальцах.

Крада поймала паузу, когда ведро зацепилось за край сруба. Схватила чугунок с теплым взваром у костра, поднесла ему. Лесь взял, не глядя, выпил залпом, отдал назад.

– Спасибо, – сказал он в пространство, но не ей.

– Не за что. Как там?

– Как в гробу. Только холоднее. – Он поднял на неё глаза. – Вода стоит черная. Поняла? Как стена. И за этой стеной что-то есть.

Говорил тихо, но с такой спрессованной злостью, что слова вязались в воздухе тяжёлыми узлами.

– Может, грунтовые воды ушли? – пробовала она по-деловому.

– Не воды это уже, – отрезал он и встал, будто его подбросило пружиной. – Слизь какая-то.

Он снова отправился вниз, сменив парня, который вылез, весь трясясь. Крада вернулась на своё место. В следующем ведре, которое она приняла, и в самом деле лёд был не кусками, не крошкой, а сплошной дрожащей массой, как холодец. И тёплым. От него шёл сладковатый, тошнотворный запах.

Крада едва удержала, чтоб не выронить. Мужик, который подавал, увидел её лицо и буркнул, отводя взгляд:

– Ил. Со дна. Выбрасывай давай, не гляди.

Она наклонила ведро, промахнулась мимо ямы. Масса шлёпнулась рядом не с привычным звонким хрустом, а с глухим чавкающим звуком. И будто ожила – медленно, нехотя расползлась, втянулась в снег, оставив после себя не просто тёмное, а жирно блестящее пятно, от которого тут же потянуло той же сладковатой тошнотой.

Лесь в тот день вылез ещё раз, когда солнце уже садилось, окрашивая снег в грязно-розовый цвет. Он шёл прямо на Краду, пошатываясь от усталости. Остановился так близко, что она почувствовала холод, идущий от его тулупа.

– Ты ведро с месивом принимала?

– Принимала.

– Чувствовала?

– Чувствовала.

Он кивнул, будто поставил галочку в каком-то своём мрачном списке.

– И что думаешь?

– Думаю, что тебе нужно смениться.

– Оно там внизу нарастает быстрее, чем мы сверху долбим. – В его голосе послышалось отчаяние. – Как рана, которая гноится.

Лесь повернулся, чтобы опять уйти, но она не удержалась:

– А что, если не долбить?

Он обернулся.

– Как?

– Не знаю. Ну там… Высушить или выжечь.

– Выжечь колодец? – Он усмехнулся. – А воду потом из воздуха пить будем? Нет. Это надо выскрести дочиста, до самого дна. Найти причину и уже её… Высушить или выжечь.

Мороз, что стоял ровно и без злобы, к вечеру сгустился. Работа встала. Багры и пешни лежали на снегу, как оружие после боя. Люди столпились кучками, негромко переговаривались. Парни, что лазали вниз, сидели на корточках, курили, и руки у них тряслись не от холода. Вода не поддавалась. Вернее, поддавалась – кусками сизого, тёплого месива, от которого тошнило. И каждый вырубленный кусок нарастал снова, будто рана.

Лесь стоял у сруба, спиной ко всем, смотрел в черноту колодца. Крада понимала: он бился не со льдом, а с чем-то, что смеялось над его слабостью, и проигрывал.

В почти сумерках, что ползли с леса, вышла женщина – будто из самой синевы между елями. Тёмный, намокший по краю платок, поношенная безликая одежда. Вся высохшая, без возраста, лицо не старое и не молодое, стёртое, как плоский камень на дороге. Она шла прямо к колодцу, не оглядываясь. Народ расступился молча – не из почтения, а от неожиданности. Кто-то прошептал: «Велимира… Межмеженка… Совсем, знать, дело плохо, если она почуяла».

Женщина остановилась перед самым колодцем. Наклонилась, посмотрела вниз, пошевелила губами, будто пробуя на вкус воздух над водой. Затем обвела глазами толпу. Взгляд её скользнул по лицам женщин, тяжёлый, как эти ведра со студнем вместо воды.

– Вы принесли, что я просила? – сказала Велимира. Голос у неё был низкий, без выражения. – Кого память мёртвая ко дну тянет? Кто с собой носит то, что земле отдать надо?

Сначала никто не двинулся. Потом, будто против воли, шагнула вперёд Тася. За ней – молодая женщина в пушистой меховой шапке. Ещё одна, другая. Они вышли из толпы и встали полукругом у проруби.

Женщины, не глядя друг на друга, стали доставать из-за пазух, из карманов, из узелков – выцветшую ленту от девичьей косы, стёртый напёрсток, пуговицу с детской рубашонки. Ясноглазая незнакомая Краде женщина вытащила сухую, скрюченную ветку можжевельника, какую носят, когда ждут кого-то с дороги.

– Опускайте, – сказала Велимира. – По одной.

Тася опять подошла первая. В руке у неё была старая красная лента, тесьма, перевитая полустёршимися от времени узорами. Она прошептала в чёрный пролом слова, которые падали в него камнями:

– Не вода, а слеза. Не лёд, а память. Не мёртвое, а отпущенное.

Она разжала пальцы. Лоскут бесшумно нырнул в темноту и пропал. Следующая женщина опустила напёрсток, приговаривая то же самое, её голос дрожал.

Одна за другой они подходили, шептали и отпускали свой груз в воду. И с каждым разом воздух над колодцем менялся. Становился гуще, тяжелее, будто наполнялся незримым паром. Запах сладкой гнили отступал, сменяясь другим – горьким, как полынь и старая древесина. Запахом пустоты после горя.

Когда последняя женщина отшептала, Велимира вышла вперёд сама. У неё в руках не было ничего. Она просто протянула ладонь над прорубью, как будто проверяя жар.

– Возьми, земля, что держала, – сказала она громче, обращаясь не к небу, а вниз, в каменную кладку сруба. – Отпусти, вода, что сковало. Не нами начато… – она сделала паузу, в которой повисла вся сгустившаяся тяжесть, – … нами кончено.

Она отступила, кивнула стоящим поодаль мужикам. Те, молча, подали ей две деревянные колотушки – толстые чурбаки на рукоятях, какие используют, чтобы бить по льду, трамбовать снег.

Велимира взяла их, повернулась спиной к колодцу. И ударила одной колотушкой о другую.

Тупой и окончательный звук – как первая жменя кладбищенской земли о крышку гроба. Как щелчок замка.

Она ударила второй раз. И третий.

После третьего удара из глубины колодца донёсся звук. Не всплеск. Долгий, влажный вздох, будто огромные лёгкие где-то внизу выпустили воздух, который держали год. Велимира бросила колотушки в снег.

– Всё. На сегодня – всё. Утром посмотрите, порозовело ли кругом колодца. Если да, то треба принята.

Она повернулась и пошла прочь, туда, откуда пришла, не оглядываясь. Толпа молча расступилась, пропуская её. Ритуал закончился.

Люди стали расходиться, не глядя друг другу в глаза. Старик, сидевший на срубе весь день, словно страж, тяжело поднялся, отряхнул полы и, кряхтя, поплёл к деревне, оставляя за собой глубокий, неровный след. Его уход был сигналом – толпа окончательно распалась на отдельных, поникших людей.

Лесь догнал Краду у тропы.

– Сегодня вечером у Таси соберутся, – сказал он, не глядя. – Если захочешь.

– Захочу, – ответила Крада.

Он кивнул и пошёл прочь. Девушка посмотрела ему вслед, а затем кинулась догонять Людву и Варьку. Пристроила свой шаг к их, некоторое время шли молча. Когда изба показалась за поворотом, только тогда Крада спросила:

– Кто это была? Та, что с колотушками?

Людва шла, уставившись перед собой, и ответила не сразу:

– Велимира. Межмеженка наша.

Дымы из труб уже стлались по крышам, сливаясь с сумерками. Где-то вдалеке залаяла собака, но тут же смолкла, словно ей заткнули пасть.

– Межмеженка? – повторила Крада, будто пробуя слово на зуб.

– Та, что между мирами стоит, – пояснила Людва, и в её голосе не было ни почтения, ни страха, а только усталая привычка, как у человека, который раз за разом чинит прохудившуюся крышу. – Когда покойник за собой живого тянет – в сны, в хворь, в тоску – к ней идут. Она умеет кости перебирать. Живые от мёртвых отцеплять.

– Как это? – Крада нахмурилась. На Заставе и в Капи она никогда о таком не слышала. Ей представилось, как холодные пальцы Велимиры скользят по рёбрам невидимого скелета, щёлкают суставы, отделяя одно от другого, и девушка вздрогнула.

– А так, – пожала плечами Людва. – У кого покойник покойником лежит, а у кого… – она запнулась, будто нащупывала слово, – … как заноза сидит. В живое впивается. Кто по родителям тоскует, кто по детям… Наступает момент, когда нужно к Велимире идти.

Людва вздохнула, и пар от её дыхания отплыл в сторону, будто устав её слушать.

– И она помогает?

– Говорю ж, как получится. Не всякую занозу выковырнешь. Особенно если…

– Мам, а Велимира… Она тогда сказала, что… – Варька вдруг резко поднял голову.

Рот приоткрылся, глаза вспыхнули. Он явно собирался поведать что-то интересное, но Людва метнула в него короткий взгляд, и мальчик тут же сник, втянул голову в плечи, снова уставился под ноги.

– Шагай давай, не отставай! Руки совсем отмёрзли, я погляжу.

Варька вздрогнул и прибавил шагу, поравнялся с матерью. Его лицо в сумерках было бледным пятном.

– А как… – Крада запнулась, подбирая формулировку, – как понимают, что пора к ней идти?

Людва замедлила шаг, будто прислушиваясь к чему‑то за спиной – к шепоту ветра или к едва уловимому звону льда в колодце.

– Поверь, понимают. Как-то. Когда сны становятся тяжелее яви, – она говорила теперь монотонно, глядя куда-то поверх головы Крады, на тёмную линию леса, – запах родного человека везде чудится или начинаешь отвечать на вопросы, которых никто не задаёт. Голос меняется, взгляд туманится. Словно часть души уже ушла, тянется за ушедшим родным, а тело тут ещё болтается.

Она снова надела варежку, резко, с каким-то раздражением.

– Только те, кто слышит зов, сами освободиться не могут. Словно в петле. Родичи, когда видят, что человека покойник зацепил, Велимиру зовут. Иногда и связывать несчастного приходится, если момент пропустили, и в кости глубоко зашло. А лучше всего, не дожидаясь беды, сразу после похорон к ней бежать. Чтоб упредить.

Крада хотела спросить ещё – например, что происходит, если заноза так и остаётся в живом, – но слова застряли в горле. Какая-то недосказанность в тоне Людвы, в её сжатых губах, в том, как она оборвала, а потом избегала смотреть на Варьку, подсказывало: не договаривает хозяйка.

– А Велимира… – начала она, но Людва уже толкнула калитку, обрывая разговор.

– Всё, хватит. Дома поговорим.

За спиной остался след на снегу – три пары отпечатков, постепенно сливающихся в одну неровную линию. Где‑то вдали снова залаяла собака, на этот раз – долго и отчаянно.

Крада огляделась по сторонам, Волега нигде не было видно. На ветке старой рябины темнела неподвижная шишка, непонятно, как туда попавшая. «На охоте, должно быть», – мелькнуло у неё, и странное чувство лёгкой обиды смешалось с облегчением. Птице не место в человечьих разговорах о мёртвой воде и межмеженках. Чем больше времени проходило, тем чаще Волег исчезал, когда собиралась толпа. Сторонился людей, будто отрывался от того человеческого, чего все меньше оставалось в нём.

Нужно найти способ вернуть прежнего Волега, Крада сжала ладонь в кулак. Будь неладен этот Морок, заставивший их застрять в Бухтелках.

Пирог, который они с Людвой с таким старанием (и страданием Крады) готовили все утро, подсох, брошенный на столе. Хозяйка уже хлопотала у печи, её спина выражала молчаливое, усталое неодобрение всему на свете. Варька сидел на лавке, поджав ноги, и смотрел, как Крада берётся за нож.

– Не пропадать же добру, – объяснила девушка. – У Таси сегодня вечерка, там, поди, и съест кто.

– Молодые, – покачала головой Людва. – Они точно вечно голодные. И никакая мертвая вода им не указ, всё равно на свою вечерку соберутся, раз загодя решили.