Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 35 страниц)

Жарыгин давно был ему неприятен – после той истории, когда жена его ходила беременная и не смогла поехать с ним в поле, а он в открытую жил с молоденькой воротовщицей. Вмешиваться в такие дела не хотелось, уж очень противно было, Князев лишь решил на будущее в отряд Жарыгина женщин не брать.

Водились за его прорабом еще кое-какие неприглядные делишки, поговаривали, что принуждает он горняков, из тех, кто потише, делиться с ним за приписку категорий, но поймать на таком трудно, а документация у него всегда была в порядке. Да, на многое приходилось закрывать глаза, жаль было лишаться хорошего прораба, который владел великим умением ладить с горластым племенем сезонников-сдельщиков, но то, что случилось теперь, выходило за всякие рамки.

Когда подошли к лагерю, решение созрело: горняков расформировать по поисковым отрядам, Жарыгина направить в Западный отряд к Афонину, пусть в маршрутах сбросит лишний жирок, а взамен… Кого же взять взамен? Есть там один паренек, прилетел из Красноярска перед самым выездом в поле. Ни трудовой книжки не было, ни справок – только диплом и какая-то бумажонка из управления. Младшим техником оформили… Как его фамилия? Черт, вылетело из головы… Придется взять его, больше некого, кадровых нельзя трогать. Как же его фамилия? Заблоцкий, кажется. Да, Заблоцкий.

Известие о том, что часть горняков вольется в его отряд, Афонин воспринял без энтузиазма, но и не протестовал. Голубые глаза его не изменили своего выражения и тогда, когда Князев рассказал про Жарыгина. «Не все коту масленица», – поддакнул он. Но когда речь зашла о Заблоцком, Афонин оживился.

– Странный он какой-то. То анекдоты весь вечер травит, мы за животы держимся, то вдруг скиснет, уйдет на речку, сидит камушки швыряет… Привез сигареты болгарские, но не жадный, мы их за два вечера раскурили. А вообще забавный парень. Такие теории мне развивал! Послушать его, так нас всех давно разогнать надо.

Князев насмешливо сморщил нос:

– Рыбак-теоретик? Молодой специалист категории «Г»?

– Какой там молодой, – перебил Афонин, – ты что? Без пяти минут кандидат наук, вот он кто!

Заблоцкому давно уже ничего не снилось. Он не просыпался среди ночи, пытаясь понять, где находится (последнее время почти не случалось дважды ночевать на одном и том же месте). Не пугал криками случайных соседей по койке. Не вздрагивал всем телом, не вскакивал, не боролся с удушьем, а потом, разорвав паутину сна, не лежал разбитый и бессонный до самого утра, боясь сомкнуть веки, чтобы это снова не повторилось.

Чаще всего ему снился институтский конференц-зал, где на одной стене висели портреты вождей, на другой – бородатых академиков, на третьей – фотографии лучших людей института. Сбоку от длинного стола президиума стояли решетчатые стенды, на которых были развешаны карты, диаграммы, таблицы – иллюстрационный материал, необходимый при защите.

Он стоял возле трибуны, как рапиру, опустив к ноге указку, и отвечал на вопросы. Четкий, лаконичный ответ, короткий выпад, шумок одобрения в зале – и рапира застывает у ноги до следующего вопроса. Его день, его торжество, победный финал его диссертации. Но вот из дальнего ряда встает человек без лица и задает один-единственный вопрос. Он не понимает его, пытается переспросить и не слышит собственного голоса, а зал вдруг взрывается громовым хохотом, кругом одни раззявленные рты. Как по сигналу, вверх взлетают десятки черных шаров, и он понимает, что это провал, позорный провал…

Иногда он видел Марину и Витьку.

Витька протягивал к нему руки с нежными подушечками ладоней и спрашивал нетвердо: «Папа, куда ты идешь, папа?» Он брал сына на руки, вдыхая теплый запах его белых волос, подбрасывал, и оба счастливо смеялись. Он делал Витьке «мотоцикл» и «паровоз», но в это время громко стучали в дверь. Он оставлял сына и шел открывать – за дверью никого. Возвращался в комнату – вместо комнаты бесконечный коридор, освещенный редкими, уходящими вдаль огнями. Неистово и гулко он бежал по этому коридору, а впереди, не приближаясь и не удаляясь, стоял с опущенной головой Витька и тихо плакал: «Папа, куда же ты уходишь?»

Это был самый страшный сон.

Марина снилась такой, какой была очень давно, в первые месяцы их любви. Они бродили по осеннему парку и собирали листья. Он все порывался взять ее на руки, она с улыбкой ускользала. Он звал ее «Ри», она его – «Аль». Иногда она была задумчивой, иногда веселой, утром он забывал подробности и помнил только ее неясный облик. Но такой, как в последний год – крикливой и неумной, – она не снилась никогда.

И еще расспросы начальства – кто такой? откуда? где работали? почему без трудовой книжки? – бесконечные расспросы сначала в Красноярске, потом здесь, у этого лысого в кабинете. Господи, да не шпион, не уголовник, ведь согласен кем угодно…

Теперь все прошло. Он жил бездумной мускулистой жизнью, делал, что скажут, и не просто делал, а старался. Старания его принимались как должное, но это не обижало его, напротив, он радовался, что узнает все постепенно, снизу. Он никогда не работал в геологической партии, с третьего курса знал тему своей дипломной, а впоследствии и диссертационной работы, на студенческих практиках помогал шефу и собирал материалы для себя, и теперь ему все было в новинку. Он старался вести себя тихо, но с самого начала не сдержался, возразил Афонину, который нес явную ахинею, и в пылу раскрылся. Теперь он жалел об этом, в его планы не входило распространяться о прошлом, до этого никому нет дела. Со временем он займется чем-нибудь интересным, есть же у них в экспедиции какая-нибудь тематическая группа, словом, будет служить геологии по-прежнему, но в ином качестве. А пока надо все начинать с азов.

Ты изучил труды Смирнова, Билибина и других корифеев металлогении, знаешь петроструктурный и люминесцентный методы, читаешь «с листа» дебаеграммы, способен мыслить категориями регионов, а что с того? Здесь нужны твои ноги, плечи, умение ходить по компасу. Что микроскоп! Надо с помощью обыкновенной лупы прямо на обнажении поставить горной породе точный диагноз, иначе осмысленный поиск превратится в возню слепых котят. Что выводы, обобщения и прогнозы, если ты до сих пор не умеешь наматывать портянки и не можешь предсказать погоду на завтра. Кажется, ты забыл, что полевая геология – тоже наука?

Перебравшись в отряд Князева, он выпросил у завхоза моток веревки, сплел гамак и перенес туда постель и полог. Поздно вечером, когда изнемогшая от чая и анекдотов братва расходилась спать, он, тихо покачиваясь, выкуривал последнюю сигарету. Покачивалось светлое небо, бледные звезды, мелкие ночные облака, ветви над головой. Незаметно он засыпал, и ему ничего не снилось.

– Что же вы мне сразу не сказали? – хмуро спросил Князев. Он чувствовал себя одураченным. Узнают в экспедиции – засмеют. И вообще, за каким чертом этот без пяти минут кандидат приехал в тайгу?

– Вы же не спрашивали, кто я и что.

– А вы сами не могли сказать?

– Зачем? Я приехал работать по специальности, должность меня устраивает, а до остального никому нет дела. Вы начальник партии, я младший техник, каждому свое.

– Ну что ж, – сказал Князев, – я вам в друзья не набиваюсь.

Заблоцкий хмуро стоял перед ним, смотрел в сторону, и Князев, досадуя, что хорошего разговора не получилось, добавил:

– А гамак уничтожьте! Приедет кто-нибудь из начальства – не база партии, а дача. И вам полезно в общей палатке пожить.

Заблоцкий усмехнулся уголком рта, молча кивнул и отошел.

Вселение Заблоцкого обитатели шестиместки встретили, по словам Тапочкина, с чувством глубокого удовлетворения.

– Я думал, тебя к нам на палке не притащишь, – сказал Лобанов.

– Ложись возле меня, – сказал Матусевич.

– Э, нет, – закричал Высотин, – науку производству! Я тоже хочу рядом с ученым полежать!

– Закон, – подтвердил Лобанов. – Ложись между нами. У нас этих… десертаций – как у Жучки блох!

Пытаясь сохранить непринужденную улыбку, Заблоцкий пристраивал на общих нарах свою постель. Над головой его проносились короткие реплики, начиненные двусмысленностями, а он как солдат, застигнутый перестрелкой на ничейной территории, жался к земле, ежесекундно ожидая прямого попадания. Он понимал истинный смысл этой, казалось бы, невинной игры.

«Так вот, дорогой товарищ, – говорили ему, – ты, возможно, талант, будущее светило науки, но нам до этого нет дела. Ты наш напарник в маршрутах, мы должны доверять тебе, а перестанем доверять – пеняй на себя…»

На следующий день все повторилось. Заговорили об ученых, и Высотин, ядовито посмеиваясь в скудную бороденку, сказал:

– Можем предложить несколько актуальных научных тем: «Влияние северного сияния на рост перьев молодого рябчика»…

– «Комары и их роль в народном хозяйстве», – добавил Тапочкин.

– «Почему нет водки на луне», – пробасил Лобанов.

Вмешался Матусевич и попытался свести все к шутке, но Заблоцкий уже не владел собой. Рванув спальник, он вскочил и заорал:

– Да отвяжитесь вы все, черт бы вас побрал! Не ученый я! Бросил, завязал, понимаете?!

Все стихли, потом Высотин пробормотал: – Между прочим, от нервов помогают бром и хвойные ванны…

Через несколько дней после прихода горняков Князев, идя к реке умываться, обнаружил, что валун, на котором все это время лежали его мыльница и зубная щетка и с которого так удобно было черпать воду, вдруг оказался на берегу. Он окликнул Высотина.

– Видел, как вода упала? Еще день-два, и придется все барахло до Тымеры на себе тащить.

Высотин подошел поближе, поскреб бороденку.

– В самом деле…

– Черт-те что, – сердито сказал Князев. – Давай, Илья, собирай народ, проверьте лодки, загружайтесь и после обеда отчаливайте.

– Как же последние маршруты?

– Беру на себя. Оставите клипер-бот, через пару дней мы к вам присоединимся. Лагерь разобьете в устье Деленгды.

– Ладно, – сказал Высотин и заторопился. Ему нравилось распоряжаться. Он только спросил:

– С кем вы останетесь?

– С Заблоцким.

– Сказать ему?

– Не надо, я сам.

– Так вот, товарищ Заблоцкий, – начал Князев, натянуто улыбаясь, – маршрутить будем вместе.

Заблоцкий чуть склонил светловолосую, коротко остриженную голову, в широко расставленных зеленоватых глазах его мелькнула усмешка.

– Большая честь для меня.

– Погляжу, чему вы там у Афонина научились.

– Заранее могу предупредить – почти ничему. Немножко радиометрии, а в основном бродил по ручьям и отбирал гидропробы.

– А маршруты?

– Товарищ Афонин не счел нужным.

– Ну, елки! А вы чего молчали?

– Выполнял указание. Начальству выше, ему видней, оно знает, оно умней.

– Эх вы, геолог! – с сердцем сказал Князев. – Ну ладно. Придется вас натаскивать.

Заблоцкий прищурился.

– Насколько мне известно, термин «натаскивать» применим к молодым охотничьим собакам.

– К молодым специалистам он иногда тоже применим.

– Ну что ж, мне, в общем-то, все равно. Когда начнем?

– Завтра, – ответил Князев и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Утром они ушли в двухдневный маршрут.

На первой же точке Князев буркнул:

– Становитесь за моей спиной и смотрите, что пишу.

До полудня работали споро и молча, обнажений не было, километры так и летели. Потом начали попадаться скальные выходы. Князев повеселел, колотил молотком налево и направо, показывая образцы, рассказывал, что к чему. Заблоцкому понравилось, как он объясняет – кратко и толково, самую суть.

На привале Князев вдруг спросил:

– У вас опубликованные труды есть?

– Есть, – ответил Заблоцкий и насторожился.

– Не встречал. А о чем?

– Да так, разное.

– А все-таки?

– Металлогения гранитных массивов.

– Украинский кристаллический щит?

– Да.

– Трудно публиковаться?

– Не труднее остального.

– Я не для разговора спрашиваю. Меня эта кухня в самом деле интересует.

Заблоцкий промолчал.

Позже он шагал за Князевым и грустно усмехался: э, нет, дорогой Андрей Александрович, вы, возможно, неплохой парень, и я понимаю, что Заблоцкий для вас белое пятно, но на ваши уловки я не поддамся, на откровенность вы меня не вызовете…

Он шагал и легонько посвистывал. Грустная мелодия песни о маленьком слабом цветке, растущем в трущобах Гарлема, разносилась далеко, и тайга притихла, слушала. Мелодия была ей сродни.

Закинув руки за голову, Заблоцкий лежал на спине и глядел прямо перед собой в светлое ночное небо. Легонько повизгивал, во сне Дюк. Рядом спал Князев, тихий, как младенец. Здоровые легкие, здоровая носоглотка, здоровый дух в здоровом теле, ни тени сомнения. Везет людям…

Так вот, уважаемый Андрей Александрович, публиковать научные статьи можно и в институтском ежегоднике, и в республиканских журналах, и даже в центральных – было бы о чем писать. У него было о чем, и до конца аспирантуры оставался почти год, но дома…

В ту гнилую дождливую зиму Марина почти не работала: у Витьки ангины чередовались с катарами, он стал совсем слабеньким, они покупали ему на базаре апельсины и сизый молдавский виноград, а сами перебивались картошкой. Марина ушивала платья и молчала, губы ее постоянно кривились от невысказанного презрения. Впрочем, иногда ее прорывало. Тогда она вспоминала и своего первого жениха Вовушку, который теперь вместе с женой в загранкомандировке (я могла быть на ее месте!), и Ритиного мужа, который уже два года кандидат и получил квартиру, если бы ты не был размазней, ты давно мог бы добиться, чтобы твоя семья жила по-человечески, зачем тебе семья, зачем тебе ребенок, зачем ты испортил мне жизнь, о какая я дура, поверила твоим сказкам, мама так была против!

Надо было заткнуть рот ей, ее мамочке, ее подругам, и он отмахивался от своего научного руководителя, который убеждал его, что спешить надо медленно.

Нужны были массовые замеры на федоровском столике (оптический прибор для исследования кристаллических веществ), около тысячи замеров и кропотливая их обработка. Но он решил, что идея скажет сама за себя.

Предварительный доклад на ученом совете должен был состояться осенью, он попросил перенести его ближе, на весну. За лето он подгонит все хвосты и осенью будет защищаться.

Был пасмурный майский день с тихим и теплым дождиком, и он, чтобы не испортить свой единственный выходной костюм, надел «болонью». Во дворах особняков бело-розовым цветом вскипали сады, улицы пахли медом. Он четко запомнил и этот дождик, и цветенье садов, и гулкую прохладу вестибюля, и натертый паркет в конференц-зале, и старомодный лиловый галстук председателя совета.

Докладывал он спокойно и сухо, слушали его с интересом. Зачитали отзывы. Начались вопросы. И тут он почувствовал липкий страх, вспотели ладони, он стал сбиваться и путаться. Невнятность ответов влекла новые вопросы, более острые и заковыристые. Он вспылил. Его одернули. А дальше он уже плохо помнил происходящее, в памяти остались лишь краткие определения: «неубедительно», «недобросовестно», «прожектерство», «дискредитация идеи»…

Во время перерыва его окружили, успокаивали, говорили, что ничего не потеряно, что еще есть время – он никого не слушал, в ушах тонко звенело. Он не помнил, как очутился дома. Остановился посреди комнаты, рванул галстук. Стены, мебель глядели с ядовитой Марининой усмешкой. В открытое окно лился все тот же предательский запах меда.

Бежать отсюда! Бежать куда глаза глядят – от причитаний Марины, от этого липкого запаха! Плевать на аспирантуру, на трудовую книжку…

Витька был в яслях. На спинке кровати висела его байковая пижамка в красный горошек. Он поднес курточку к лицу – она пахла безгрешным, детским. Перехватило дыхание. Он бережно завернул курточку в газету и положил в чемодан, рядом с документами. На столе оставил записку: «Уезжаю надолго. Береги сына». Оглядел в последний раз комнату. Споткнулся взглядом о разбросанные Витькины игрушки. Взял чемодан. Кранты! Покатился колобок… Когда он сюда вернется, кем, да и вернется ли?

Потянулись долгие железнодорожные перегоны.

Придя в себя, он глядел в окно и казнился: ну что, идиота кусок? Что ты этим доказал и кому? Только себе хуже сделал… Но возвращаться уже нельзя было. Это выглядело бы полным, окончательным поражением.

За окном вверх-вниз прыгали провода, проплывала мимо Россия. Поезд уходил на восток, все дальше от московского времени.

На базе было пустынно и тихо. От палаток остались одни жердевые каркасы. У тропинки, ведущей в пекарню, валялся резиновый сапог с порванным голенищем. Между ошкуренных берез покачивались на ветру чьи-то подпаленные снизу кальсоны. К стене домика прислонилось длинное удилище без лески.

Заблоцкий, чертыхаясь, маленьким ручным насосом накачивал клипер-бот. Крутобокая оранжевая туша с гофрированным днищем надувалась медленно. Князев сносил к воде груз и, проходя мимо, ткнул в борт кулаком.

– Качайте, качайте. Чтоб звенело!

Заблоцкий качал. Не внушала ему доверия эта лодчонка из прорезиненной ткани, через которую просвечивало солнце. Напорется на камень – и дух вон. Хрупкими и ненадежными казались складные дюралевые весла. Но сомнения эти он держал при себе. Князеву, в конце концов, видней, на чем плыть. Только интересно, как поместятся и груз, и они сами. Груда вещей на берегу все растет.

Зазвенело наконец. Заблоцкий поднатужился, поставил лодку на голову и понес к речке. Уже на воде, отводя клипер-бот за береговые камни, он подивился его легкости и ничтожной осадке. Весь на плаву, пузырь эдакий. А нос загнут, как у пироги.

Грузили вместе. Заблоцкий подавал, Князев укладывал. На дно постелил сложенный вдвое брезент, на нем развернул свою палатку-одиночку и спальный мешок. Сверху принялся ставить банки с консервами.

Сквозь резиновые сапоги Заблоцкий чувствовал, как холодна вода, и обреченно думал, что купание предстоит не из приятных. В неизбежности купания он не сомневался. Слишком уже необычно загрузил Князев лодку – всю тяжесть сосредоточил на носу и в средине, а кормовой отсек оставил пустым. Только потом Заблоцкий понял, что корма – для них самих.

Когда все было уложено, накрыто брезентом и увязано, появился запыхавшийся Федотыч. Он долго сокрушался, что опоздал и не помог, потом стариковской рысцой сбегал к складу и принес копченого ленка – на дорожку.

Заблоцкий сел на тугой борт, Князев, подтянув голенища к поясу, вывел лодку на глубину, толкнул ее и с разбегу прыгнул на корму. Лодка боком выходила на течение. Дюк залаял и пустился по камням вдогонку.

– Давайте на весла, – сказал Князев. – Грести-то умеете?

Лодка была уже на средине. Князев коротко подгребал кормовым. Видя, что хозяин уплывает, Дюк заскулил и полез в воду.

– Пошел, пошел! – в два голоса закричали Князев с Заблоцким, и Федотыч на берегу взывал: «Дюк, Дюк, на!» А Дюк уже плыл, пофыркивая и прижав уши к голове. Он взял наперерез, но не рассчитал, лодка проскользнула мимо на расстоянии прыжка. Дюк отчаянно работал лапами, однако разрыв между ним и лодкой медленно увеличивался. Глаза у Дюка сделались страдальческими.

– Не мучьте собаку! – воскликнул Заблоцкий, но Князев и без того уже разворачивался. Несколько мгновений – и Дюк, укрепившись на брезенте, потчевал своих спасителей отменным душем.

Неподвижная фигура завхоза скрылась из виду.

Грести было неудобно. Перемычка, на которой сидел Заблоцкий, была узкой, он все время соскальзывал с нее, откидываться назад при гребке мешал груз, пятки не доставали до кормы и в поисках упора елозили по днищу, пока не наткнулись на сапоги Князева. Берега относило назад, на отмелях камни под водой сливались в длинные нечеткие мазки.

– Отдыхайте пока, – сказал Князев. – Еще успеете намахаться.

– Дальше плесы?

– Дальше шиверы. Но если не грести, не обгонять течение, лодка окажется неуправляемой. Шмякнет о камни, и будем пузыри пускать. Утонуть, может, не утонем – там мелко, но груз…

– Я плаваю как топор, – предупредил Заблоцкий.

– В случае чего хватайтесь за веревки вдоль бортов.

За поворотом начался широкий плес. Князев положил весло на колени и закурил. Лодка, медленно поворачиваясь поперек течения, скользила бесшумно и плавно. Рядом плыла ее горбатая тень – загнутый нос, груда поклажи и две головы сзади. Хотелось лечь на спину, отдавшись течению, закинуть руки за голову и бездумно глядеть в небо. Плыть и плыть так…

Клипер-бот стало относить к берегу. Князев взялся за весло. Слева показалось знакомое обнажение темных слоистых доломитов. Неделю назад оно было наполовину под водой, а сейчас виден бечевник. Упала вода, сильно упала. Не застрять бы.

Еще поворот, и снизу послышался глухой невнятный гул. Князев привстал. Метрах в двухстах, за солнечной рябью, плясали над урезом воды короткие бесцветные язычки. Они быстро приближались. Князев опустился на корму, расставил колени.

– Весла на воду!

Мерный шум воды нарастал. Лицо у Князева сделалось напряженным. Вытянув шею, он замер и вдруг резко и сильно гребнул и вывернул весло. Качнуло раз, другой, упругий толчок слева, толчок и скрип резины о камень справа, крен. Заблоцкий бросил закрепленные в уключинах весла и схватился за борта.

– Гребите! Какого черта!

Левое весло вспенило тугую воду, правое заскрежетало о камень, еще толчок, визг Дюка, искаженное от усилий лицо Князева, опять режущий по нервам скрип резины, лодка качнулась и выпрямилась. Мимо борта, вровень с поверхностью воды, проплыл огромный плоский валун.

Князев перевел дыхание:

– Такие камни самые опасные. Их метра за три замечаешь, не дальше. Ну, как самочувствие?

Заблоцкий, скособочась, частыми и сильными гребками гнал лодку вперед. Ох и гадкое у него было самочувствие. «Трус и подлец, вот ты кто! – думал он о себе. – Весла бросил, подонок…»

Дюк нетерпеливо перебирал лапами и скулил.

– На сушу просится, – сказал Князев и повернул к берегу. Они еще не пристали, как Дюк, изготовившись, сделал громадный прыжок и благополучно приземлился на гальку.

Передышка оказалась очень недолгой, короче длины сигареты. Впереди снова зашумело, и Князев выплюнул окурок.

А дальше некогда было ни курить, ни думать о чем-то постороннем, ни даже вытирать с лица брызги. Шивера пошли один за другим. Расстояние между ними все сокращалось, пока речка не превратилась в непрерывный грохочущий перекат.

Это было что угодно, только не плаванье. Глагол «плыть» сюда не подходил. Это был водный слалом-гигант. Но повороты отмечали не тонкие вехи с флажками, а грозные камни.

Заблоцкий греб отчаянно. Весла то врезались в воду, то скребли о камни. Лишь теперь он оценил достоинства клипер-бота. Деревянную или металлическую лодку разнесло бы на первой же шивере.

Раз, раз, раз… Весла выгибаются и поскрипывают в сочленениях. Заблоцкий спиной к движению, он видит только напряженное, устремившееся вперед лицо Князева, сквозь нарастающий грохот воды слышит его отрывистые возгласы:

– Давай! Еще! Еще давай! Левым гребани!

Заблоцкому тоже хочется кричать или петь что-то победное, но не хватает дыхания, он лишь командует себе: раз! раз! Вот она – жизнь! Грохот, брызги, и все на волоске, и нет сейчас ничего острее и слаще этого, и он – не пассажир, с ним впервые по имени и на «ты»…

В конце переката им не повезло. Заблоцкий чуть поторопился и сбил занесенное для гребка кормовое весло. Доля секунды, но Князев не успел вывернуть лодку, она с ходу наехала на круглый, едва выступающий из воды валун и перегнулась посередине.

– Ах ты! – воскликнул Князев. – Сели!

Он сделал попытку оттолкнуться веслом, но лодка только повернулась немного. Вода перехлестывала через борта. Заблоцкий уцепился за веревки и раскачивал лодку. Днище поскрипывало, но сидело крепко. Развернуться вниз кормой мешали соседние камни. Вода уже покрывала носки сапог.

– Машешь веслами, – проворчал Князев, перекидывая через борт ногу и примеряясь, куда ступить. Заблоцкий растерянно поглядывал то на него, то на кипящие буруны и вдруг, прежде чем Князев успел удержать его, прыгнул за борт. Ух ты, по грудь! А вода сквозь одежду обжигает. Только бы на ногах удержаться…

– Куда полез! – заорал Князев и, перегнувшись через борт, схватил Заблоцкого за шиворот. – Жить надоело?!

– Сейчас… – бормотал Заблоцкий, борясь с течением. – Сейчас поедем…

– А ну давай в лодку!

Князев рванул Заблоцкого, ноги того подбило течением, и он повис в воде. Лодка от толчка качнулась, накренилась и со скрипом сползла с камня. Волны подхватили ее. Князев перевалил Заблоцкого через борт, сунул ему под нос жилистый кулак.

– Дать бы тебе, чтобы еще раз искупался!

– Ни фига! – У Заблоцкого мелко стучали зубы, но он улыбался. – Если бы не мой самоотверженный поступок, до сих пор бы сидели!

– Спаситель… Сбило бы с ног, башкой о камень – и была бы твоя жена вдовою. Ты женат, кстати?

– Женат. А ты?

– Старая дева, – буркнул Князев. – Гребни-ка правым, опять на камни прет.

Шиверы кончились неожиданно. Река еще долго волновалась, крутила и всплескивала, но крупных камней больше не было.

Поворот – и снова спокойная гладь, мелкая рябь, веселые блики солнца. Мирная провинциальная речушка. Вот-вот покажутся на берегу деревенские избы, подмостки, бабы с бельем. Не верилось, что те буруны и эта гладь – одной воды.

А затем, миновав поворот, Князев увидел, что речку вдалеке пересекает широкая желто-белая полоска, за ней снова пространство воды, отчетливо видны оба берега и… Что за чертовщина? Третий берег поперек русла. Высокий, со щеточкой тайги. Плыть вроде бы некуда. Тупик.

Князев зажмурился, отогнал странное видение. Теперь их несло прямо к порогу в устье Деленгды, а дальше Тымера и ее правый берег.

Надо высадиться, посмотреть порог. Уж очень бурлит…

А может, не стоит? Проскочить с ходу?

Нет, пристать!

– К берегу! – крикнул Князев и длинным гребком развернул лодку. – Поднажми!

Берег скалист и крут, сразу не пристанешь. Ах, елки зеленые, не успеть! Порог уже рядом…

– А ну, назад! Правым греби, левым табань!

Камни как поднятые морды чудовищ. Метровые буруны. Оглушающий грохот. В средине по самому стрежню – узкий проход.

– Нажми! Не успеем!

Они успели, но лодка вышла на стрежень боком и ее мгновенно развернуло поперек.

– Держись!!

Лодка уже не слушалась руля, порог перебрасывал жевал ее зубастой пастью. Какой там порог – целая лестница! Они боками считали ступеньки. Оглохшие, ослепшие. В провалах между горами воды мелькало близкое дно. Вцепились в веревки, мокрые с головы до ног. По пояс в воде. Беспомощные младенцы. Вода и камни. Бессильно, как руки утопленника, болтаются брошенные в уключинах весла. Мощный толчок, с маху, серединой. Круто, как в вираже самолета, сдвинулось набекрень небо. И все. Лодка заскакала на частых волнах.

Берега сразу раздались, вода потемнела.

Лодка все еще плыла боком, но они смотрели не вперед, а назад. На пологую длинную лестницу, покрытую грязно-белой пеной.

– Чертова мясорубка, – еле выговорил Князев. Заблоцкий криво улыбался посеревшими губами. Оба смотрели на порог, не отрываясь. Только что они были там, в самой чертопляске.

– Сверху он безобидней, – сказал Князев.

– Куда, к черту, – без всякого выражения сказал Заблоцкий.

– Ну, лихо мы с тобой…

Клипер-бот плавной дугой выносило в Тымеру.

Пристали кормой. Князев выпрыгнул первым, подтянул лодку, за ним, прихрамывая, выбрался Заблоцкий, пожаловался: – Ногу отсидел! – и заковылял по берегу. Полез в нагрудный карман за куревом и свистнул – сигареты раскисли, полопались, мокрый табак перемешался с бумагой – черпай пригоршней и выбрасывай.

– Пропали мои сигареты, – начал он и умолк, пытливо глядя Князеву в лицо. «Как же обращаться к тебе? Шиверы ведь позади…»

– Сейчас посмотрим, – сказал Князев. – Я тоже подмок. Вы на меня всю дорогу веслами брызгали… нет, ничего, курить можно. Держите!

– Спасибо, – пробормотал Заблоцкий и разочарованно подумал: «Ну вот, кончились шиверы – кончилось «ты»… Никогда не думал, что меня это сможет волновать – на «ты» или на «вы»…»

Князев тем временем начал разгружать лодку, весело ругался, выуживая из воды их вещи, открыто и весело глядел на Заблоцкого, и тому опять стало хорошо.

– А здорово вы меня в лодку втащили, – засмеялся он. – За шиворот, как кутенка. Бицепсы у вас, видно, в порядке.

– И бицепсы, и трицепсы. И по шее вам ох как хотелось съездить. Прямо руки чесались…

– А я бы тогда доносик: начальник Князев избивает своих младших техников.

– Тоже мне техник – без пяти минут кандидат… Кстати, я вас без трудовой книжки и на такую должность не имел права брать.

– Ну вот, видите! Еще одно нарушение трудового законодательства. Вы у меня в руках.

– Шантажист вы мелкий, – сказал Князев. – Ладно, давайте костром займемся.

Через несколько минут костер уже пылал, и Заблоцкий стягивал с себя мокрую одежду. Глядя на его крепкую спину со следами прошлогоднего загара, Князев удовлетворенно думал о том, что этот колючий парень начинает ему нравиться. Мелкие неурядицы, настороженность, пустяковые обиды – все это, кажется, отошло. Знакомство, кажется, состоялось.

Заблоцкий, выкручивая штаны, чувствовал спиной солнце и думал примерно о том же.

Средина июля не принесла особых перемен. Карта квадрат за квадратом покрывалась линиями маршрутов и точками горных выработок, шла зарплата и полевое довольствие, множились палочки «едодней» в тетрадке Костюка, Федотыч неизменно спрашивал по рации, как ищутся «габбро-теодолиты», все шло заведенным порядком как вчера, как в прошлом году, как пять лет назад. И Князев усилием воли гасил в себе приступы злой тоски. Еще один сезон впустую, сколько можно?!

В маршруты он ходил с Заблоцким, привычно объяснял, что к чему, радовался его успехам, но иногда задавал неожиданные задачки. Заблоцкий отвечал уверенно, чуть небрежно. Сам он спрашивал о чем-нибудь редко, но вопросы его почти всегда ставили Князева в трудное положение – заниматься сугубо теоретическими исследованиями на камералке не было ни времени, ни возможностей.

Однажды Князев спросил его:

– Ну как, не надоело еще?

– Что именно?

– Да все это: тайга, комары, рюкзак с образцами? Вы ведь большего стоите…

Заблоцкий внимательно посмотрел на Князева. Нет, вроде без ехидства спрашивает.

– Откуда вы знаете, чего я стою?

– Ну все-таки… – Князев сделал паузу, и только теперь Заблоцкий уловил в его глазах иронию. Но ссориться не хотелось. – Не надо, Александрович, – тихо попросил он. – Не хочу я ничего другого. Надоело, устал. Пусть все как есть. Лучше быть среднесписочным…

«Здорово его там долбануло», – подумал Князев, а вслух сказал:

– Ничего, скоро будете самостоятельно маршрутить.

– Это с удовольствием, – ответил Заблоцкий.

Шли по тайге двое. В резиновых сапогах, в хлопчатобумажных костюмах, в накомарниках, заправленных под воротники, и нигде ни щелочки, ни прорехи.

Заблоцкий чувствовал, как пот стекал по бровям, капал с кончика носа, струился по щекам и шее. Все тело было мокрым, и скоро, вероятно, от пота зачавкает в сапогах.