Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц)

В такие минуты Князев с внезапной, удивлявшей его самого мнительностью прислушивался к своему организму, пытаясь уловить ритм сердца, сомкнутыми пальцами давил те места, где, по его предположению, находились желудок и печень, однако никаких симптомов нащупать не мог. С внутренностями все, кажется, было в порядке. Радикулит, правда, беспокоил – не получался «мостик», костяшки пальцев при наклоне туловища вперед не доставали пола, и вообще спина как-то закостенела, но с этим можно было мириться, а на случай обострений был у Князева один проверенный рецепт: растирка скипидаром и компресс из кислого ржаного теста.

Он понимал, конечно, что полевикам Заполярья год работы засчитывается за два недаром, что еще десять, от силы пятнадцать лет – и поневоле потянет на конторскую работу. Но прийти к этой неизбежности надо постепенно, исподволь – как к старости…

Последнее время на него все чаще – из мозаичного разноцветья шлифа, с испещренной значками карты фактматериала, из окна камералки, обросшего толстым слоем инея, даже из тарелки со столовскими щами – глядело нахмуренное лицо с плотно сжатым маленьким ртом и клубеньками щек. Было ясно, что Арсентьев не намерен прощать ему ни малейшего промаха. И лучший способ защиты – нападение – здесь не годился, потому что на кого нападать? На начальника экспедиции? Он кругом прав, он борец за государственные интересы, он против нарушителей и волюнтаристов, он все вопросы решает коллегиально. У тебя – принципы, а у него – административная власть. Маневрировать? Не подставлять себя под удары? Загородиться бумажонками на все случаи жизни? Просто не давать повода? Не давать… Постараться не давать. Есть и другой выход: пойти к нему, выложить все, что думаешь о нем, и – заявление на стол. Север велик, без работы не останешься. А потом, как только устроишься, перетащить своих ребят – им все равно жизни не будет. Только вот месторождение Болотное за собой не перетащить… Да и Арсентьеву нельзя такого подарка делать, слишком он этого хочет.

Арсентьев думал о Князеве реже, чем Князев о нем, и это понятно: забот у Николая Васильевича было гораздо больше. Но если уж он вспоминал о камералке, то и о Князеве тут же вспоминал. Выслушивая доклады Нургиса, проявлял повышенный интерес к партии Князева, на планерках – то же самое, и при этом не считался с тем, что недобрая его пристрастность бросается в глаза. По его убеждению, Князев был вреден для производства и для коллектива, и Николай Васильевич старался, чтобы и остальные это поняли.

Прибыли, наконец, аэрофотоснимки, заказанные еще год назад. Все им обрадовались и полдня толпились у стереоскопа, рассматривая с километровой высоты места, по которым ходили летом, узнавали их и не узнавали – такое все было аккуратное, чистенькое, ровное, как в ухоженном парке. Приятные воспоминания перемежались восторгами по поводу того, как четко дешифрируются на снимках разрывные нарушения, как достоверно, по смене растительности, отбиваются осадочные толщи. Не карта будет, а конфетка, и вообще с такими аэрофотоснимками и в поле ездить не надо.

– Или наоборот – не выезжать с поля, – заметил Князев и разогнал публику по местам, а Таню Афонину попросил соорудить из картона плоскую коробку с клапаном.

Несколько дней назад Арсентьев издал приказ по камеральным группам, который предписывал «в целях упорядочения хранения секретных документов все планы, карты, полевые планшеты, аэрофотоснимки и другие закрытые материалы по окончании рабочего дня сдавать на хранение в упакованном и опечатанном виде в фонды экспедиции…»

С приказом ознакомили под роспись весь личный состав камеральных групп. В тот же день завхоз выдал каждой партии листовои картон для изготовления тубусов и папок.

«Чтоб все, как в лучших домах, – шутили камералыцики – Враг не спит».

Поводы для зубоскальства, откровенно говоря, были. Издавна весь картографический материал хранился у исполнителей, в обычных конторских шкафах, и никогда ничего не пропадало, разве что в поле. Но в поле и люди пропадают. Конечно, все, что касается подсчета запасов, хранить надо тщательно – не столько из-за секретности, сколько из-за ценности материалов: итог всех работ, конечная формула. А карты… Спутники-«шпионы» давно уже рассекретили самые подробные топоосновы.

В душе Князев разделял общее мнение, но виду не подавал: начальники партий назначались «ответственными за хранение и учет закрытых материалов внутри партии», а завфондами, отставной майор Артюха, был мужиком дотошным, буквоедом, и чувством юмора его с рождения обделили. Храня полную серьезность, Князев пояснил подчиненным, что дело не в секретности, а в соблюдении порядка, в элементарной бдительности, и тут же передоверил получение и сдачу закрытых материалов Тане Афониной. Отдавая ей мастичную печатку на засаленном шнурке, сказал:

– Вот, вручаю при свидетелях.

– А дверь кто будет опечатывать? – спросила Таня. – Вы же позже всех уходите.

– Будете оставлять мне перед уходом.

– Так пусть она у вас и будет.

– Тоже верно. Не сообразил, – сказал Князев и взял печатку назад.

Все эти дни Князев засиживался в камералке допоздна.

Антициклон, казалось, собирался гостить до весны. Даже днем выше сорока не поднималось, а ночами безжизненный лунный свет рождал хрупкие тени, воздух густел, словно наполнялся ледяными иглами, и тонко позванивал, и снег тоже звенел, а под ногами скрипел, под полозьями, укатанный на дороге, повизгивал и скрежетал.

В квартире Князева прочно установилась минусовая температура. Лед в бочке ковшом уже не пробить, приходилось брать топор, рукомойник же промерз до дна. Князев рассчитывал время так, чтобы по дороге домой успеть поужинать. Чайная закрывалась в восемь. К тому времени там оставались одни алкаши. Князев проглатывал раскисшие пельмени, брал в полиэтиленовый мешочек два гарнира для Дюка и шел восвояси. Дома он сразу растапливал печку, позже пил чай со сливовым джемом и читал у открытой духовки «Литературную газету», прибывающую в Туранск с недельным опозданием. Часам к одиннадцати комната наполнялась живым духом, но теперь надо было ждать, пока прогорят дрова, а ждать не хотелось, труба оставалась открытой, и к утру, пока он спал, все тепло улетучивалось.

Иногда он ночевал у Вали. Хотелось прийти пораньше, поиграть с ребятишками, и это желание было не мимолетным. Валины дети ему нравились, иногда, обычно в выходные дни, проходя мимо ее дома, он встречал их на улице и, замедляя шаги, всматривался в круглые, как у матери, румяные и оживленные лица. Мелькала мысль: а смог бы он стать для них отцом? Воспитывать, заботиться и все такое прочее? Для того чтобы узнать это, надо было познакомиться с ними поближе, но Валя была против. Он приходил и уходил, когда они спали.

С некоторых пор собственное жилье стало вызывать у него отвращение. Он ничего не мог с этим поделать. Заботиться о себе надоело. Торопясь с отчетом, он преследовал тайную мысль: спихнуть окончательное оформление Афонину, а самому выехать в апреле на весновку и снова почувствовать себя хозяином положения и главой дела.

Вечерами, когда все уходили, работалось хорошо, за полтора часа он успевал столько же, сколько за день, ему было радостно, что новые шлифы, новые химанализы, аэрофотоснимки – все это подтверждало его концепцию о строении района и укрепляло в уверенности, что Болотное – не подведет.

Как-то раз он засиделся позднее – обычного, чтобы дописать раздел – полстранички осталось. Он думал над фразой, покусывал головку шариковой ручки, и в это время вошел Пташнюк. Остановился в дверях, прищурился на настольную лампу.

– Иду мимо, вижу – свет. А это ты, значит, тут полуночничаешь…

Пташнюк грузно сел за соседний стол, расстегнул меховую куртку и сдвинул на затылок пушистую шапку.

– Чего домой не идешь?

– Поработать захотелось, – неприветливо ответил Князев, не поднимая глаз.

– Не говори. Эту работу сроду не переделаешь… – Пташнюк встал, прошелся вдоль стеллажей, трогая образцы.

Князев, вполоборота следя за ним, пробурчал:

– Ходят тут разные, а потом полевые материалы пропадают.

– За шо людям деньги платят? – сказал Пташнюк, не обращая внимания на его слова. – Бродят по тайге, камешки собирают… Я на берег Тунгуски выйду – покрасивше найду.

– Есть такие ловкачи, – отозвался Князев.– Маршрут через гору у подножия описывают, образцы набирают из свалов…

– Ну вот, видишь. Будем ваши поиски-то… свертывать. Никому они не нужны. Геофизика, бурение – ото передовые методы. – Он снова опустился на стул, покрутил на пальце угольник. – А я вот скоро уйду с заместителей. На партию. Надоела канитель. Может, и Болотное твое разведывать буду. Пойдешь ко мне старшим геологом?

– Не пожалеете потом?

– Я никогда ни о чем не жалею. Шо сделано, то сделано. А с тобой бы мы сработались. Я б тебе полную свободу. Ты бы геологов вот так держал, – он показал кулак, – а я всех остальных. Ото была б ладная упряжка и полный дуэт.

– Насчет Болотного это серьезно? – озадаченно спросил Князев. – Начальником партии будете?

– А шо ты так удивился? Очень даже возможно и вполне вероятно.

– Знал бы – не открывал…

Не задевали Дмитрия Дмитрича ни насмешки Князева, ни пренебрежительный его тон, а эти слова задели. Он задышал тяжело, недобро, качнулся вперед, но сдержал что-то в себе и молча вышел.

Глава третья

В один из розовых от солнца и тумана январских дней Князева позвали к телефону, и он услышал знакомый, хоть и призабытый, радостный и взволнованный голос:

– Андрей Александрович! Здравствуйте! Это я.

– Володька, что ли?! – закричал Князев. – Ты откуда звонишь? Из Красноярска?

– Да нет! Мы уже прилетели. Здесь, в аэропорту.

– Ну, елки, жди меня. Я сейчас буду!

Выездной у крыльца не оказалось – начальство укатило куда-то. Оставалось надеяться, что подвернется какой-нибудь транспорт на месте. Лучше бы, конечно, пригнать для Володьки и особенно для его молодой жены (интересно, какая она?) собачью упряжку, да где их сейчас найдешь, собачек? Все на работе.

Князев быстро шагал по разъезженной дороге, отгораживался поднятым воротником от колючего хиуса (хорошо, что обратно будет в спину дуть), рисовал себе встречу, которая через несколько минут произойдет, и в душе был нежданный праздник. Потом радость его чуть поубавилась – вспомнил, что дома грязь, запустение, даже постель не прибрана. Ну ничего. Не везти же их в общежитие.

Вот и аэропорт – двухэтажное бревенчатое здание со шпилем. Князев вбежал на крыльцо, потянул на себя одну дверь, толкнул другую. В зале пусто, один-единственный человек стоял у окна спиной к свету, и это был Матусевич. Они пошли навстречу, посредине зала потискали друг другу руки. Князев повернул его за плечи к свету, разглядывая поднятое к нему тонкое, подростковое лицо. Матусевич смущенно улыбался, а глаза так и сияли. Князев порывисто обнял его, прижал, похлопал по спине.

– Где же Дюк? – спросил Матусевич.

– А жена твоя где?

Матусевич глянул в сторону. В закутке между тамбуром и черной голландкой сидела на двух составленных рядом чемоданах молодая женщина в меховой шапочке с длинными ушами. Сидела чуть напряженно, пряменько, по-девичьи уютно сложив на коленях руки в красных варежках. Сидела и слегка улыбалась.

Князев шагнул к ней, еще издали поздоровался.

– Я вас таким и представляла. Большим. – Голос у нее был низкий, она чуть грассировала. Встала, протянула Князеву руку.

– Здравствуйте, Андрей Александрович. Меня зовут Лариса.

Малого росточка, под стать Володьке, нос, пожалуй, чуть великоват, узкий, волевой подбородок, прямые тонкие брови, темные глаза, асимметричный рот… Лицом старше Володьки… Ни красавица, ни дурнушка – рядовой товарищ.

Ревнивый этот мужской осмотр длился не более секунды, но в глазах Ларисы промелькнула тень обиды. Князев понял, что она прочла его выводы насчет своей внешности, и взял фальшивый, развязный тон:

– Рад познакомиться, молодцы, что приехали. Ну-ка встаньте рядом, погляжу на Володю Матусевича в роли мужа. Ранние браки – счастливые браки или, как говорит Коля Лобанов, «пораньше сядешь – пораньше выпустят»…

– Он здесь? – быстро спросил Матусевич.

Князев начал подробно объяснять, что Лобанов сейчас пребывает на Курейке в горном отряде, а в апреле поедет на весновку под началом одного недоучившегося молодого специалиста…

– Ну, об этом у нас еще будет время поговорить, а сейчас давайте двигать. Где ваш багаж?

– А вот он. – Матусевич кивнул на чемоданы.

– Милые вы мои! – только и сказал Князев и облегченно засмеялся, ибо все стало на свои места: к нему приехали два молодых идиотика в полузимних пальтишках и городской обувке, и он должен о них позаботиться.

– Пошли, – сказал он и взялся за чемоданы, не обращая внимания на протесты Матусевича. – Предложи руку молодой жене.

Они спустились с крыльца, а тут как раз в сторону поселка бежала порожняя лошадка. Сели в притрушенные сеном розвальни, Матусевич укутал Ларисе ноги сеном и что-то негромко сказал ей, а она, прикрывая варежкой нос, молча глядела мимо обындевевшего лошадиного крупа вперед, на выплывающий из тумана порядок черных, утонувших в снегу изб.

Возница подбросил их почти до самого дома, дальше шли через дворы – мимо сарайчиков, заледеневших бугров помоек, мимо дощатых уборных. Князев с чемоданами шагал впереди и думал, как бы задержать гостей на минуту в кухне. Лариса семенила за ним, короткие сапожки ее, подбитые искусственным мехом, снизу сделались как каменные и стучали как каменные, колени онемели, застыли пальцы в тонких варежках; ей было все равно, куда идти, лишь бы скорей оказаться в тепле. Матусевич шел сзади, глядел на помойки и уборные глазами Ларисы, видел ее съежившуюся спину и страдал вдвойне.

Пришли, наконец. Князев отпер висячий замок, пропустил гостей вперед и сразу же, шутливо подталкивая Матусевича в спину, оттеснил их к вешалке, загородил проход чемоданами, извинился, метнулся в комнату, молниеносно прибрал постель и вышел довольный.

– Прошу! – сказал он. – Только раздеваться пока не стоит, пожалуй…

Лариса непонимающе взглянула на него, перевела взгляд в угол с бочкой, на ковш, в котором вспучился лед, и низко опустила голову.

– Лисенок, милый! – Матусевич кинулся к ней, затормошил. – Ну что ты? Ну, пожалуйста! Ну не надо.

– Ноги… не чувствую совсем… и руки…

Князев подставил ей табурет, стянул варежки, начал оттирать покрасневшие пальцы, а Матусевич, став на колени, дергал замки на сапогах, стащил один, другой, тер холодные, словно безжизненные ступни, дышал на них. Князев снял свою меховую куртку, бросил Матусевичу: «На, укутай ноги!» – вытащил из-за печки дрова, стал щепать лучину. Чиркнул спичкой, через минуту пахнуло дымком.

– Сейчас разгорится. Ну, отошли маленько?

Лариса терла под курткой колени. Матусевич виновато топтался рядом.

– Спасибо. Кажется, отходят. – Она попыталась улыбнуться. – Боюсь, что мои сапожки здесь непригодны.

– Лисенок, завтра же… – начал Матусевич, но Князев нахлобучил ему шапку на нос.

– Нет тебе оправданий. Нормальные люди в таких случаях дают телеграмму.

– Он хотел, но я не разрешила. Беспокоить вас…

– Хо, беспокоить! Сейчас градусов тридцать пять, а вполне могло быть и сорок пять, и пятьдесят. Самое на то время, крещенские морозы. Вы-то могли и не знать про наш климат, а этому таежному волку, – он кивнул на Матусевича, – непростительно.

– Сколько сейчас в вашей квартире? – поежилась Лариса.

– Градусов пять-шесть ниже нуля.

– Вы – морж?

– Скорее, ночлежник. Хожу сюда только ночевать.

Остаток дня Князев провел в хлопотах, не связанных с составлением отчета.

Звонок завскладом кустового орса, напоминание об одной незначительной услуге (давал людей на выгрузку). Что у вас там в закромах булькает? Арабский три звездочки? Годится… А еще что-нибудь, полегче? Шампанское? Ну, прекрасно! Почему не советуете? Ах, перемерзло… Значит, две бутылки арабского и банку персиков.

Звонок завскладом экспедиции. Тетя Варя, валенки нужны. Размер? Самые маленькие. Вы какой носите? И мне такие. Жене, только не своей. И чулки меховые. А рукавицы? Тоже нету? Ладно, давайте адрес бабуси. Нет, шерсти нету, пусть из своей вяжет.

Визит к Пташнюку. Начальство в настроении и потому приветливо, и все как ни в чем не бывало. Резолюция на заявлении: «Бух. Выписать за н/р». Визит к Бух. Там горячка, годовой отчет, но все-таки уважили просьбу трудящегося. Накладная в кармане.

Теперь быстренько в магазин, а там как раз свежемороженая нельма, свежемороженые рябчики и оленина первой категории. Все это – в рюкзак, рыбий хвост с обгрызанным плавником торчит, как фюзеляж сбитого самолета. Теперь в хлебный. Хлеб только привезли – горячий еще, с хрустящей корочкой, высокий, душистый, удивительный пшеничный хлеб из местной маленькой пекарни. Затем килограмм «Тузика», три банки сгущенного какао, банку кофе. Кажется, на любой вкус теперь.

Марш-бросок в один склад, в другой. Легкое самодовольство хозяйки, возвращающейся с рынка с полной кошелкой. До чего, оказывается, приятно быть кормильцем.

Гости тоже не теряли зря времени. Квартира носила следы уборки, на плите грелись ведро с водой и чайник. На кухонном столе стояли две распечатанные банки гречневой каши со свининой. Лариса крошила на краешке стола лук. Она переоделась в красный лыжный костюм и походила на мальчишку, и стрижка у нее была мальчишечья. Матусевич чистым полотенцем перетирал посуду.

– Ого! – Князев осторожно опустил на пол рюкзак. – Я не ошибся дверью?

Ответом были радостные улыбки.

– Вы не сердитесь? – спросила Лариса. – Мы тут без вас проявили самоуправство… Ой, что это за рыбина?

– За пол – не сержусь, за посуду – спасибо, а за кашу вас Дюк поблагодарит. Его любимое блюдо.

– И мое, – самолюбиво заметил Матусевич.

– Из Киева вез? Неужели и там…

– Здесь, здесь купил. В продовольственном магазине на улице Спандаряна.

– Ладно, ешь свою кашу, а мы с твоей женой… – Князев нагнулся над рюкзаком, дернул завязку. – Держите, Лариса.

Он подал ей конфеты и персики, выгрузил нельму, оленину. Запустив обе руки в рюкзак, выдернул рябчиков.

– Что это? – воскликнула Лариса. – Неужели дичь?

– Это еще не все.– Князев выставил коньяк.

Теперь заахал Матусевич, а Лариса переводила удивленно-растерянный взгляд то на него, то на Князева, то на припасы.

– Ну-у…

Князев положил рыбу на стол, пододвинул мясо, по краям уложил рябчиков. Отступил на шаг, оценивая, потом поставил в середину коньяк – не понравилось. Убрал коньяк, пошарил за тумбочкой, извлек бутылку из-под спирта.

– Теперь самое то. Лариса, это произведение искусства посвящается вам.

– Спасибо, Андрей Александрович. Тронута до глубины души. Вы настоящий рыцарь. Я назову его «Мужчина вернулся с охоты».

– Натюрморты не называют, – заметил Матусевич и пододвинул к произведению искусства банки с кашей.

– Не оскверняй, – сказал Князев, – убери. Каждому свой натюрморт. Ну, что, братцы? Я думаю так: рябчики и мясо – назавтра, пусть оттаивают, а сейчас займемся рыбой. Смотрите и учитесь.

Он положил нельму на табурет, подстелил газету и ножовкой отпилил голову, а затем – три толстых ломтя. Пока чистили картошку и посмеивались над Матусевичем, ломти немного оттаяли. Каждый был размером как раз со сковородку. Постного масла не оказалось, пришлось бежать к соседям, заодно и муки попросить… Давно не пахло у Князева жареным, да и вареным давно не пахло.

Едва сели за стол, как снаружи кто-то заскреб в дверь.

– Дюк пожаловал, – сказал Князев и открыл. Пес юркнул в кухню, благодарно загарцевал перед хозяином и тут же, увидев Матусевича, кинулся к нему, уперся в плечи лапами и лизнул в лицо.

– Узнал… Ах ты, Дюксель-Моксель, – растроганно бормотал Матусевич и обеими руками почесывал пса за ушами, гладил его роскошную волчью шубу.

К Ларисе Дюк отнесся сдержанно: обнюхал колени. Она, впрочем, тоже особой радости не выразила, в невольном испуге выставила вперед острые локти, а когда пес отошел, заметила Матусевичу, чтобы он помыл руки. Матусевич возмутился и заявил, что это равносильно тому, как если бы он поздоровался со старинным приятелем и тут же побежал к рукомойнику. Князев хоть и обиделся втайне за Дюка, принял сторону Ларисы, но, вытряхивая из банки кашу в Дюкову миску, трогал ее руками, потом потрепал пса за загривок и рук не помыл.

Вернулись к тарелкам, где сочились янтарным жиром невиданные порции белой рыбы, к уже налитым стопкам.

– Лариса, Володя! – сказал Князев. – Не замерзайте больше. Не жалейте о городских квартирах. Вы молодцы, и вам будет что вспомнить. С приездом!

– Спасибо, спасибо! – потянулись к нему стопками молодожены и чокнулись сперва с ним, а потом друг с другом.

Мужчины выпили по полной, оба крякнули, Лариса только пригубила, взяла персик. Рука у нее была узкая, детская, с голубыми жилками. Князев мимолетно подумал, каково ей придется возиться с печкой, выгребать золу. Впрочем, ей теперь и стирать руками придется, и мыть полы, и белить перед праздниками. И рожать придется, с ее мальчишечьими бедрами…

– Андрей Александрович! – Матусевич мгновенно захмелел, и язык ему плохо повиновался. – Я все не спрашиваю, а вы не рассказываете… Новости меня интересуют. Все-превсе.

– Ешь, ешь, – сказал Князев. – Новости новостями, а ужин ужином. Поговорим потом, за кофе и сигарами.

Сигары заменились сигаретами «Прима» Канской табачной фабрики, зато кофе получился на славу. Князев рассказывал, время от времени стряхивая пепел к топке; Матусевич навалился грудью на край стола и внимал; Лариса слушала рассеянно, прихлебывала кофе, мяла конфетную обертку.

– Ну, какие новости… Коля Лобанов – я уже говорил – сейчас на Курейке, осваивает профессию ходчика. На весновку просится… Тапочкин прислал к новому году открытку, о тебе, кстати, спрашивал. Работает истопником, летом грозился приехать… Федотыч молчит пока, наверно, на бухгалтерию обижается. Ему тут кое-что не списали, на карман поставили… Горняки – кто на Курейке, кто в хозцехе… Ну, а наших всех завтра увидишь.

– А как Заблоцкий? Пишет что-нибудь?

– Ни слова. Уехал тогда – и с концом.

– Жаль… Интересный человек. Наверное, что-то у него не ладится, потому и не пишет.

– Может быть…

Князев кратко рассказал о проекте, о видах на будущее. Об отношениях с Арсентьевым говорить не стал. Придет время – Володька сам разберется, не маленький.

Остаток вечера прошел в воспоминаниях о минувшем сезоне. Потом Лариса начала деликатно позевывать, и Князев спохватился:

– Извините, Лариса, мы вас совсем заболтали.

– Вы знаете, голова тяжелая, а спать не хочется.

– Разница во времени. В Киеве сейчас восемь вечера.

– И долго я буду эту разницу ощущать?

– Пока не привыкнете, – засмеялся Князев.

В комнате стало совсем тепло, окна оттаяли. Князев вытер подоконник, сменил постельное белье. Со спальником под мышкой вышел на кухню.

– Ну, Матусевичи, устраивайтесь. Спокойной ночи.

– А вы? – спросила Лариса.

– Вопросы завтра в письменном виде.

– Володя, твой начальник – бюрократ.

– В самом деле, Андрей Александрович, чего ради? Нам даже удобнее на полу…

Они немного попрепирались, кому где спать и по какому праву, наконец Князев легонько втолкнул гостей в комнату и задернул занавеску на дверном проеме.

Расстилая на полу в кухне спальник, он подумал, что завтра надо будет взять на складе раскладушку. В комнате скрипнула кровать, щелкнул выключатель, кровать еще раз скрипнула. Легли.

– На новом месте приснись жених невесте, – громко сказал Князев. Матусевич хихикнул. Лариса отозвалась:

– Спасибо, Андрей Александрович. Спокойной ночи.

Князев выключил свет, пристроил в изголовье свернутую телогрейку и влез в спальник. Дрова еще не прогорели, на потолке шевелились красноватые отсветы. Князев лежал тихо, курил, улыбался своим мыслям. Завтра он сделает вот что: предложит Матусевичам организовать коммуну. Не все ли им равно, где жить: в арендованной у какой-нибудь тетки комнате или здесь, у него? Он убедит их в этом, и все будет хорошо. И им, и ему. Все поровну, никакого благодетельства. Упирать на то, что это ему надо. А разве не так? Вот только Валя не сможет теперь бывать здесь, но и это со временем образуется.

В конце коридора экспедиции, перед кабинетом Арсентьева, за тяжелой, обитой кровельным железом дверью, в строгости и тишине вел спецработу отставной майор Артюха. Деревянный барьер разделял комнату на две неравные части – клетушку для посетителей, где едва умещались стол, стул и чернильница, и святая святых. В святая святых на укрепленном брусьями полу вдоль стен выстроились несгораемые шкафы и сейфы. Посредине впритык стояли два стола – письменный, за которым Артюха писал, и большой чертежный, на котором он разворачивал карты. В комнате неистребимо пахло металлом, сургучом и ружейным маслом.

Артюхе было за пятьдесят. Одевался он всегда одинаково: темный двубортный пиджак, галифе защитного цвета и белые чесанки (в теплую пору – хромовые сапоги). С сотрудниками он держался официально, во внеслужебные отношения вступал с весьма ограниченным кругом лиц.

В тот день, когда Князев встречал Матусевича, Артюха появился на пороге камералки, назвал фамилию Афонина и кивком указал на коридор. Афонин как раз боролся с послеобеденным сном и не сразу осознал, чего от него хотят.

– На выход, с вещами, – подсказал Высотин, и Афонин пошел.

Артюха отпер дверь, вошел первым и, мгновение поколебавшись, впустил Афонина в святая святых. Письменный стол был пуст, как у следователя в кино, и, как у следователя, лежала там одна-единственная папочка-скоросшиватель. Дальнозоркий Афонин прочел надпись на ней: «Акты на списание боеприпасов». У него отлегло от сердца.

– Какое казенное оружие имелось в отряде? – спросил Артюха.

– Маузер и наган.

Артюха достал из папки листок бумаги, в котором Афонин издали узнал собственноручно им составленный акт.

– Так, – сказал Артюха. – Карабин системы «Маузер» и револьвер системы «Наган». Кроме того, в отряде имелась ракетница. И вот вы чохом списываете патроны к карабину, патроны к револьверу, ракеты сигнальные и указываете такую причину: «израсходованные для сигнализации и отпугивания диких зверей…» Каких это вы зверей отпугивали?

– Что значит, каких? – Афонин хлопнул белесыми ресницами. – Всяких. Диких.

– И часто они на вас нападали?

– Что значит часто… В тайге всякое бывает. Спишь, вдруг собака лай подымет. Выскочишь, пальнешь пару раз… А в чем дело, Аверьян Карпович? Все так списывают.

– Как вы их списали – я вижу, – строжась, сказал Артюха.– Меня интересует, как вы их израсходовали.

– Как списали, так и израсходовали.

Афонин решил стоять на своем. Патроны они в конце сезона расстреляли по консервным банкам, ракетами салютовали на Октябрьские, но признаться в этом – значит опровергнуть скрепленный тремя подписями акт.

– Вами было получено тридцать ракет, две обоймы к карабину и десять патронов к нагану. Итого, пятьдесят единиц. Многовато для диких зверей.

– Ракеты – на сигнализацию. И часть патронов.

– То-то на Седьмое ноября фейерверк был над поселком геологов… В общем так, товарищ Афонин, – Артюха подержал акт в пальцах, словно бы демонстрируя его легковесность, отогнул замятый уголок и положил перед Афониным. – Я его у вас не приму. Идите с ним к Николаю Васильевичу, там и объясняйтесь.

– К Арсентьеву? – с затаенным испугом переспросил Афонин.

– Прямо сейчас и идите.

– Да спросите кого угодно! – воскликнул Афонин. – На черта мне эти патроны? Я же не присвоил их! Оружие я вам сдал в полной сохранности, так? А что – патроны?! Они для того и выдаются, чтобы их расходовать. Не буду же я вам на каждый выстрел акт составлять.

– Ничего не знаю,– отрезал Артюха. – Идите к начальнику.

Афонин взял листок и, бормоча о бюрократизме, вышел.

У Арсентьева никого не было, секретарша впустила Афонина сразу. Очутившись с глазу на глаз с начальником экспедиции, да еще в роли ответчика, Афонин растерялся, дело свое изложил путано, сбивчиво и, не докончив, протянул акт.

Арсентьев пробежал его глазами, начертал размашистую резолюцию и оставил акт подле себя. Доброжелательно поглядел на Афонина:

– Аверьян Карпович иногда излишне внимателен к мелочам, но ничего не попишешь, такая у него работа. Людей надо приучать к порядку, что он и делает.

– Спасибо, Николай Васильевич, – прочувствованно сказал Афонин.– Не знаю, чего он ко мне придрался. Все так списывают.

– Да вы садитесь, – сказал Арсентьев, – садитесь, Борис Иванович.

Собственное имя и отчество прозвучали для Афонина в устах начальника экспедиции уважительно и солидно. Он присел на краешек стула, догадываясь, что у Арсентьева к нему какой-то разговор.

– Как продвигается отчет?

Афонин сразу успокоился и проникся к себе еще большим уважением: вот он, рядовой, можно сказать, геолог, сидит у начальника экспедиции в кабинете и докладывает о положении дел. С отчетом все в порядке, отчет движется, и если ничего не случится (в таком ответственном разговоре нельзя давать стопроцентную гарантию), то уложимся в срок, а может, и чуть раньше.

– А что может случиться? – полюбопытствовал Арсентьев.

– Мало ли… Пожар может, землетрясение… Боеприпасы в сейфе у Аверьяна Карповича могут взорваться… Ответственный исполнитель может заболеть.

– Вон как… – Арсентьев заулыбался, заиграл ямочками на щеках. – Вы предусмотрительный человек. И все-таки будем оптимистами: противопожарный инвентарь у нас в полной сохранности, с боеприпасами, я думаю, тоже ничего не случится. Ну, а здоровье ответственного исполнителя… Кто у вас, кстати, таковым числится?

– Князев. Как начальник партии.

– Ах, Князев. – По лицу Арсентьева промелькнула тень, – За Андрея Александровича можно не беспокоиться, здоровье у него отменное.

– Да, не жалуется пока.

– Это хорошо. Здоровье – это главное. Ну, а о вашем здоровье он беспокоится?

– О моем?

– О здоровье подчиненных своих.

– А-а… Так видите ли… Мы все люди здоровые, чего о нас беспокоиться.

– Трудно больного сделать здоровым, а здорового больным – пара пустяков. Особенно если заставлять людей работать в дождь, не обеспечив ни продовольствием, ни снаряжением необходимым, ни даже связью.

Афонин понял, что имеет в виду Арсентьев, и согласился: да, это был рискованный шаг.

– Александрович, конечно, человек жестковатый, – добавил он. – В позапрошлом году студенты хотели такую шутку сделать: прибить у палатки дощечку с надписью: «Деревня Князевка. Крепостных 30 душ».

Арсентьев вскинул брови и с удовольствием захохотал:

– Князевка? Прекрасно! И что же? Побоялись?

– Не то что побоялись… Не посмели.

– Это, в общем-то, одно и то же. Ну, а как у вас лично с ним взаимоотношения складываются?