Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц)

На очередной точке Матусевич предложил:

– До просеки – километр. Может, срежем?

– Я тебе срежу! – пригрозил Князев. – Веди до конца. Проверю, как ты научился с компасом работать. И вообще, поторапливайся. У меня в десять разговор с базой.

Матусевич пожал плечами и пошел по азимуту. Что-то Князев его сегодня усиленно воспитывает. А рюкзак взять не догадывается. Надеется, что он сам попросит. Нет уж! Лучше пусть этот рюкзак сломает ему спину. Странно, раньше он думал, что устать – это значит запыхаться. А сейчас дыхание почти нормальное, а ноги как ватные. Зато когда сбросишь рюкзак, кажется, будто вырастают крылья. Ну, через час будем дома. А завтра отдых, и никуда не надо идти – даже трудно представить себе это.

Просека показалась неожиданно, как зверь на пути, хотя Матусевич думал, что до нее еще метров двести. Он увидел поваленные стволы, высокие пни и хотел сказать Князеву, что вот еще какая-то порубка, но вдруг сообразил, что это и есть просека и что маршрут окончен.

– Так, – сказал Князев, – мы должны были выйти к шестьдесят первому.

Он поглядел в обе стороны, но пикетов не было видно.

– Значит, не угадали! – огорчился Матусевич. Попробуй тут выведи восьмикилометровую линию точно метр в метр.

– Угадать мудрено! – согласился Князев. – Весь вопрос в том, на сколько не угадали. Давай прошагомерим до ближайшего.

Они пошли по просеке. Пикет оказался совсем недалеко. Номер его на затесе был как раз шестьдесят первым.

– Ну вот, срезал, да не в ту сторону! – сказал Князев, – Сколько метров?

– Семьдесят три, – сказал Матусевич, переводя шаги в метры.

– Ну, это ничего.

– Отдохнем? – с надеждой спросил Матусевич.

– Дома.

Матусевич подавил вздох и засунул под лямки пальцы.

Связь в партии была налажена четко. Главная их радиостанция – старенькая РПМС с белым медведем на щитке – находилась в горном отряде у прораба Жарыгина. Он окончил курсы радистов. Под карандашом его точки и тире складывались в буквы, буквы – в слова, а слова – в длинные циркуляры и срочные запросы, щедро рассылаемые экспедиционным начальством.

Все эти «входящие» Князев не принимал всерьез, был убежден, что они только засоряют эфир, жаловался, что бумажонки донимают его даже в поле, и обычно оставлял их без ответа. Жарыгин, где мог, составлял ответы собственноручно, а самые назойливые радиограммы попросту отказывался принимать: давал «гу-хор, ск» – вас плохо слышу, связь кончаю.

Были в партии еще три портативные радиостанции «Недра», по одной в каждом отряде. Они появились недавно, и Князев, обычно не доверяющий всяким непроверенным новинкам, сумел оценить их лишь месяц спустя. Теперь, чтобы знать, что делается в отрядах, не надо было мотаться по всему планшету или посылать нарочных с записками, отрывая кого-нибудь от дела.

«Недра» состояли из двух толстых телефонных трубок, настроенных на определенную частоту. Одна трубка находилась в отряде, вторая – на базе. Все три пары трубок были настроены по-разному, и переговоры велись через завхоза Федотыча. К нему стекались все сведения, а он передавал их Князеву.

Федотыч вначале терялся: забывал переключаться с приема на передачу, путал сроки, кричал в микрофон так, будто хотел достать до собеседника голосом, но потом приловчился.

Он оказался тщеславным и властолюбивым. Считал себя вторым лицом в партии, заместителем Князева по хозяйственной части, работу на рации, которую ему не оплачивали, называл «общественной нагрузкой» и очень гордился ею. Если же связь не ладилась, Федотыч мрачнел, ругал «этих сопляков» и прятал под тяжелыми бровями тревогу.

В экспедицию Федотыч попал случайно: увидел объявление, что требуются завхозы на выезд, махнул рукой на свой огород и старухины причитания и подался. Работа оказалась нехитрой: отпускать продукты, следить за порядком да хлеб выпекать. Князев, передавая ему склад, строго наказал:

– Смотри, Федотыч, перед бухгалтерией подотчетник я, но если чего при выверке не хватит, то пеняй на себя. В одних кальсонах домой поедешь!

– Та чего там, – отмахнулся Федотыч. – Не бойтесь, я вам недостачу не сделаю.

В свои шестьдесят два был он еще подвижен и крепок, дело знал, тайги не боялся и работал как будто честно, не воровал.

«Интересно, что там нового», – думал Князев и невольно прибавлял шаг. Какие они долгие, эти последние стометровки. И сколько их еще будет, холостых подходов и выходов из маршрута, которые становятся тем длиннее, чем дольше стоишь лагерем на одном месте.

Свернули на тропу. Матусевич деревянно переставлял ноги и часто ерзал плечами, сдвигал и раздвигал лямки. Князев шагал так, будто и не было позади двух десятков километров таежного бездорожья. Он и зимой не терял формы, бегал на лыжах, и икры были как железо. Двадцать – это так, прогулка. Ходили и по семьдесят за сутки, но такое выдержит не каждый.

Дюк тащился замыкающим, в пятку Матусевичу. Нос у Дюка распух, глаза сделались круглыми и большими, как у совы, и смотрели с жалобным удивлением, будто спрашивали: «За что?» Все живое казнит комар.

Показались березы с широкими темными кольцами содранной бересты. За ними на поляне у речки – три палатки: одна большая и по бокам две маленькие. Чуть поодаль – брезентовый навес над кухней. У костра возился Костюк.

Ну, кажется, все в порядке. Ничего за день не случилось.

И вдруг Князев увидел возле костра еще кого-то в белой куртке и в накомарнике с красным верхом, какие у него в отряде никто не носил. Дюк тоже учуял чужого и глухо заворчал, насторожив уши. Человек, завидя их, поднялся, и Князев узнал в нем проходчика Шляхова.

У Князева часто и гулко застучало сердце. Зачем он здесь? Кто его послал? Что случилось у горняков? Завалило кого-нибудь! Утонул кто-то! Разбился! Заболел! Господи, да мало ли что может случиться в тайге!

А Шляхов молчал, и глаз его не было видно за сеткой, и широкая фигура в тесной белой курточке ничего не говорила. И Князев, подойдя так близко, что Шляхов отшатнулся, спросил сдавленно:

– Ты зачем пришел?

– Здравствуйте, товарищ начальник! – сипло сказал Шляхов. – Я к вам, значит, с заявлением от всего нашего коллектива…

– Ах ты, елки зеленые! – вырвалось у Князева. Он отшвырнул молоток, вытер вспотевший лоб. – Ну выкладывай, что у вас там.

Шляхов достал из внутреннего кармана облезлый портсигар, вынул из него сложенную вчетверо бумажку и подал Князеву.

– Вот тут все написано.

На тетрадном листке Князев, машинально исправляя ошибки, прочел:

«Начальнику поисковой партии № 4 тов. Князеву от рабочих горного цеха. Заявление. Сообщаем в вашу известность, что прораб тов. Жарыгин не обеспечивает нас фронтом работ, ловит все время рыбу и не бывает на выработках совсем, и мы предоставлены сами себе, а мы приехали сюда за две тысячи километров работать, а не сидеть без дела. Еще сообщаем, что тов. Жарыгин занижает категории: вместо мерзлоты ставит талик и говорит, что так надо, иначе геологи премии не получат, а нам чужого не надо, но свое тоже не отдадим. Просим вас прийти и навести порядок. К сему…» Дальше шли подписи.

Князев прочел еще раз и ощутил знакомую щемящую досаду, которая появлялась всегда, когда он или сталкивался с чьей-либо «туфтой», или шел пустым маршрутом, или обнаруживал бессмыслицу в документации. Он сложил заявление, сунул его в сумку и поднял глаза на Шляхова.

– И давно это?

– Да уж, считай, ден восемь! – с сердцем ответил Шляхов. – Как поутрянке отстукает по рации, берет свой спиннинг – и до вечера. Ходили за ним, сперва по-хорошему просили, после ругаться стали, а ему хоть бы хрен, смеется: «Отдыхайте, говорит, план я за вас делаю!» Зла не хватает!

Он поднял сетку и шумно сморкнулся.

– Ничего, скоро у вас рыбы не будет, – загадочно сказал Князев. В нем росла слепая темная ярость и на Жарыгина, и на людскую непорядочность, и на самого себя, но он сдержался:

– Хорошо, завтра пойдем к вам.

Вот тебе и отдых, и камеральный день, и геологическая карта.

– Значит, порядок! – просипел Шляхов и заулыбался. – Угостим вас тайменьим балыком!

– Андрей Александрович, уже десять! – напомнил Матусевич.

В палатке было душно и темно от комаров. Князев торопливо смазал руки репудином и включил рацию.

– …тыре, три, два, один, – монотонно забубнил в ухо голос Федотыча.– Восток, Восток, я База, как слышите меня, как слышите меня, перехожу на прием.

– База, я Восток. Вас слышу. Прием.

– Здравствуйте, Андрей Александрович! – обрадованно закричал Федотыч. – Я уже минут пять вас зову. Вам тут три радиограммы есть, Жарыгин позавчера еще принял. Как поняли меня?

– Понял отлично, – сказал Князев. – Давай!

Две радиограммы были служебные, начальство требовало сводки, третья – Матусевичу: «Володя, мы ничего о тебе не знаем, почему не пишешь, страшно беспокоимся, телеграфируй. Родители».

– Ответы будете передавать? – спросил Федотыч.

– Я завтра иду к Жарыгину, – сказал Князев, – там на месте и отвечу. Да, кстати, горняки, когда последний раз приходили за продуктами, ничего не говорили?

– Как обычно. Взяли крупу, хлеб, молока я им дал десяток банок, еще чаю две плитки, ёх монах. А что у них там случилось?

– Да ничего особенного. – Князев помолчал немного, – Вот что, Федотыч, ты мне молоко не разбазаривай. Оно для маршрутов. Горняки и так аристократами живут, каждый день рыбу едят. И чаю много не давай, а то остальным до конца не хватит. Учти все это.

Князев выключил рацию, отсоединил антенну, ткнул под спальник надоевший парабеллум и пошел к кухне.

Матусевич сидел на корточках и, держа кружку под накомарником, громко швыркал горячий чай. Князев налил себе, сунул кружку под сетку и мелкими частыми глотками начал отхлебывать густой коричневый завар, обжигаясь, дуя, ослепнув от терпкого пара.

– Чай… человек, – с умилением сказал между двумя глотками Матусевич.

– Чай не пьешь – откуда сила? – подтвердил Шляхов. Он уже утолил жажду и теперь чаевничал не спеша, за компанию. Кто в тайге откажется от чая?

Втроем они незаметно осушили чайник, наполнили его снова и поставили на огонь – для ребят.

– Как вы там живете? – спросил Князев, угощая Шляхова сигаретой.

– Да ничего, ковыряем помаленьку, – усмехнулся тот. – Наше дело известное: бери больше, кидай дальше. Грунт тяжелый, мерзлый, зараза, руки себе все поотбивали.

– Эти двое новеньких норму делают?

– Ввыкают ребята. Обсмеешься: по-ихому сила есть – ума не надо. Шуруют в забое, будто трактор, земля дрожит, а проходки нет.

– Тут не смеяться, а помогать надо. Ты ведь старый волк, все секреты знаешь.

– Шурфы близко, так показываю…

– А как глубокий?

– Плохо идет. Водоотлив замучил. Сплошной капеж. Пока одну бадью отчерпаешь, вторая набегает. Гиблое место.

– Надо, Иван Сергеич, надо. Там очень интересная вещь намечается. Да, а рудишка на забое все та же?

– Та же. Чахотошная.

– Взрывник успевает за вами?

– Сейчас успевает, когда без работы сидим. А вообще двоих надо бы.

– Это я знаю, что надо двоих, – вздохнул Князев. – Но где его возьмешь, второго. Я этого-то еле уговорил, у соседей из-под носа сманил…

Когда Князев отошел, Шляхов спросил:

– Чего это остальных ваших долго нет?

– Они уже, наверное, пришли, – шепотом ответил Матусевич и придвинулся ближе. – Андрей Александрович ругается, если они рано приходят, говорит: «Опять пробежали галопом по Европам». Так они маршрут окончат и где-нибудь неподалеку отсиживаются, ждут одиннадцати, контрольного срока.

Стало прохладно. Над речкой копился белесый туман. В лесу была уже темь, но вершины гор алели. Неистовствовали комары.

– Во гады, – изумился Матусевич. – Когда же они спят?

– Они, сынок, в три смены работают! – ласково сказал Шляхов и, глянув в сторону просеки, оживился. – Кажись, Лобанов.

На тропинке показался высокий сутуловатый человек в светлой брезентовой робе и подвязанных к поясу болотных сапогах. Он сбросил у палатки рюкзак с торчащим из него промывочным лотком, подошел к костру и, приподняв сетку, скупо улыбнулся темным лицом.

– Здорово, Сергеич!

Было Николаю Лобанову тридцать три года. У Князева он считался ветераном, и, когда наставало время для многодневных контрольных маршрутов, Князев всегда брал его с собой. Знал, что в трудном деле надежнее напарника не сыскать. И только в «жилухе», где в магазинах торгуют водкой, терял Лобанов всякую власть над собой. Потому и не задерживался он долго ни на какой постоянной работе, потому и связал свою судьбу с геологоразведкой…

Он сел у костра под дым, утерся рукавом.

– Намантулился, как заяц в упряжке. Ручей в верховьях пересох, последние пробы за два километра к воде таскал… Чего пришел?

– Будто не знаешь, – серьезно ответил Шляхов. – По тебе соскучился!

– Идут! – сказал Костюк и перевесил на обгоревшей палке ведро с кашей поближе к огню. По тропинке резво шагали Высотин и Тапочкин. Поравнявшись с палатками, они дружным дуэтом воскликнули:

– Петру-ша, исть!

– Исть, исть! – подхватился Костюк и забренчал посудой. От этих чаем не отделаешься.

После взаимных приветствий Высотин сказал:

– Ну, давай, Петруша, почешем зубы, а то кишки к спине присохли.

– Мать наша – гречневая каша: не перцу чета, не прорвет живота! – ладно сплел Шляхов.

Костюк недружелюбно покосился на него: лишний едок. Верно говорят, что на чужой рот пуговицы не нашьешь.

Князев молча взял свою порцию и подсел поближе к дыму. В кашу попал комар, угодив в самое масло. Пока Князев гонял его по миске, туда налезло еще с десяток, и он, махнув рукой, стал есть прямо с комарами, стараясь только не глядеть в ложку. Вкуса они не перебивают – и ладно, а может быть, даже полезны. Вместо витаминов.

Остальные устраивались как могли. Матусевич сидел, поджав к груди острые колени, держал на них миску и старался одновременно уместить под накомарник и миску, и руку с ложкой. Высотин ел лежа, упершись локтями в землю и накрывшись курткой с головой. Тапочкин бегал с миской вокруг палаток, и ложка у его рта только мелькала. И лишь Лобанов и Шляхов сидели с храбро поднятыми накомарниками, намазав лицо и шею репудином. Кожа у них была дубленая и не боялась этой бесцветной жидкости со сладковатым запахом, от которой под пальцами облезала краска на карандашах, а пластмасса становилась липкой.

В полог не шел никто. Ужинали всегда вместе. И если кто запаздывал – знал, что без него не начнут. А не вернется кто-нибудь к контрольному сроку – тут уж не до еды. Всю ночь будут взлетать в небо сигнальные ракеты, а утром чуть свет – на поиски…

– Как успехи? – обратился наконец Князев к Высотину.

– Мы медведя видели! – похвастался Тапочкин.

– Да ну! – обрадованным голосом сказал Князев. – А габбро-долериты вы не видели?

Тапочкин смутился и повернулся к Высотину, ища поддержки.

– Не видели мы габбро-долеритов, – вяло ответил Высотин. – Наверно, их тут вообще нет. Уже почти месяц работаем, а ничего, кроме «горохов», не видим.

– Ну, ну, без паники! – сказал Князев, – Никуда они от нас не денутся.

Он неожиданно подмигнул Матусевичу, улыбнулся уголком рта и уже другим голосом спросил у Лобанова:

– А у тебя как?

– Пятнадцать проб намыл. Завтра докончу.

– Маршрут будете смотреть? – спросил Высотин.

– Надо бы, да темновато уже. Ладно, потом как-нибудь посмотрю.

– Так что, мы отдыхаем завтра? – спросил Тапочкин.

– Вы отдыхаете, – сказал с ударением Князев, – а мы с Иваном Сергеичем, – он кивнул в сторону Шляхова, – завтра уходим.

– А когда вернетесь?

– Послезавтра к вечеру. Задание я вам утром напишу.

– О-ля-ля! – пропел Тапочкин. Отдых без Князева ему нравился.

Костюк сложил в ведро миски, залил их водой, чтобы отмокали, в другом ведре начал заводить тесто для завтрашних лепешек. Тапочкин принес мешочек с фигурками и картонную доску, предложил Высотину:

– Сгоняем в шахмотья?

– Давай, только быстро. Спать хочется.

– Форы не дашь? – спросил Тапочкин, когда фигуры были расставлены.

– Перебьешься! – ответил Высотин и пошел пешкой от ферзя.

Матусевич подбирал щепочки, бросал их по одной в тлеющий костер и задумчиво смотрел, как они вспыхивают. Остальные молчали, глядели на огонь.

Легок на подъем полевик: где поставил палатку, – там и дом; переспал ночь – уже обжитое место, и оглянешься, уходя, на четырехугольник примятого мха с постелью из пихтового лапника, на черное пепелище костра.

Много таких безвестных ночевок разбросано по тайге. Умело и надежно вбиты колья, поодаль видны следы умного топора, надета на рогулину от давнего костра перевернутая банка – может, и сгодится кому-нибудь, кто пойдет следом, может, не в чем тому незнакомцу даже чай вскипятить. Наткнешься на такое – и потеплеет на сердце: здесь был свой. Догнать бы его, покурить вместе, подбодрить, предложить помощь… Нигде так не рад человек человеку, как в огромном таежном безлюдье.

Но у каждого из них где-то другой дом, главный. Там по праздникам пьют за его удачу, там ждут от него хотя бы писем, потому что сам он обещает приехать только «через годик». Да и то приедет ли?

А он, непутевый, обросший и усталый, сидит у костра, сдувает табачным дымком комаров и любуется игрой огня. Дорого ему это общее молчание, которое сближает не меньше, чем песня, и, хоть глаза слипаются и надо идти спать, чтобы восстановить за ночь силы для следующего дня, лень даже пошевелиться, сидеть бы и сидеть так, глядя в костер.

Но вот Шляхов закряхтел, поднялся, упираясь руками в колени, сказал, ни к кому не обращаясь:

– Ноги гудят… Отбой, однако?

Князев стряхнул оцепенение, промолвил:

– Спать можешь в моей палатке. Только полога у меня лишнего нет.

– Та ничего, спасибо. Я с Колей под одним.

– Он со мной ляжет, – подтвердил Лобанов.

– Ну, как хотите, – пожал плечами Князев. – Петро, нам завтрак к восьми.

– А остальным когда? – спросил Костюк.

– Это уж вы сами договаривайтесь. Спокойной ночи!

У палатки Князев разулся, влажные войлочные стельки и портянки разложил на крыше с той стороны, где уже вставало из-за гор солнце. Снял накомарник, повесил его на колышек у входа и, отмахиваясь от комаров, нырнул в полог. Сидя на нарах и касаясь головой провисшей марли, он тщательно заправил со всех сторон края полога под спальник, потом принялся за комаров.

Он хлопал в ладоши, настигая тех, что летали, а сидящих на стенках чуть придавливал к марле и раскатывал, со злорадством ощущая, как сминаются мягкие комариные тельца и продолговатыми катышами падают вниз.

Последний комар оказался неуловимым. Он вился в дальнем углу, а когда Князев привстал и подкрался рукой, – увильнул, сделался невидимым и торжествующе заныл где-то возле уха.

– Погоди, паразит, не уйдешь! – прошептал Князев и начал раздеваться. Стащив брюки и рубаху, он свернул их, сунул в изголовье, влез голыми ногами в прохладный вкладыш, лег, вытянулся и глубоко вздохнул.

Вот и все. Теперь можно отдыхать. Все-таки это здорово придумали люди – отдыхать лежа. И марля – тоже удачное изобретение. Ишь, как облепили полог с той стороны. Вообще-то можно поучиться у комаров настойчивости и бесстрашию. Жутко представить, какие они были бы, если наделить их человеческим разумом.

Он закрыл глаза и увидел: плотно сомкнутыми рядами двигалось неисчислимое множество странных существ – колченогих, носатых, покрытых густой короткой шерстью, с радужными щитками крыльев за спиной, с тонкими подтянутыми животами. У них были круглые выпуклые глаза, полные холодной решимости и равнодушной жестокости. Они приближались, неотвратимые, как конец, и крылья их позванивали: дзнн, дзнн…

Князев вздрогнул и приоткрыл один глаз. На голое плечо ему садился комар. Скосив зрачки, Князев следил, как комар потыкал длинным хоботком, ища, где повкуснее, присел на изломанных паутинках ног, дрогнул крыльями, приподнял острое брюшко и впился. Князев осторожно подвел два пальца, ухватил его за крыло и смял.

Черт возьми, так и уснуть можно. А надо бы обдумать одну штуку, потому что завтра не будет времени. Но почему завтра? Ведь уже «сегодня». Хотя завтра тоже будет не до этого, Жарыгин – человек скользкий. Видно, мало его в том году на бюро чихвостили. Нет, товарищ Жарыгин, теперь вы так просто не вывернетесь. Теперь мы знаем, что ваши обещания – как столовская сытость: на два часа. Теперь разговор будет коротким.

Ладно, к черту Жарыгина! Может быть он, Князев, сам виноват, что допустил до этого. Работу ведь с него спросят.

Под пологом было достаточно светло – как в пасмурный день. Князев жирно продлил на карте в обе стороны нарушение каньона, потом стал наносить геологию по маршруту.

…В шестиместке наперебой раздавались частые хлопки, затем Матусевич удовлетворенно сказал:

– Ну вот, десять минут аплодисментов – и в пологе ни одного комара!

Тапочкин кряхтя стаскивал сапоги, Левый снял легко, а в правом протерлась сзади подкладка, скрутилась в жгут. Упершись в каблук босой ногой и покраснев от натуги, он обеими руками тянул носок.

– Я тебя, чудака, предупреждал: вырви подкладку сразу! – посмеивайся Высотин, устраиваясь в пологе. – Теперь придется сапог резать, а за новые уже хошь не хошь надо платить.

– Ну и заплачу! – огрызнулся Тапочкин.

– Слышь, парень, нож у меня в чехле у входа висит! – поддержал потеху Шляхов. – Только смотри ногу не покалечь, режь изнутри.

– Идите вы все знаете куда! – закричал Тапочкин и с ожесточением дернул. Что-то треснуло, и сапог отлетел.

– Ну, ты здоровяк! – сказал Лобанов. – Тебя под вьюком пускать можно!

…Князев отбросил карандаш, плотно прижал ладони к слипавшимся глазам. В отяжелевшей голове мельтешили обрывки мыслей, ускользающие и несвязные. Что-то не получалось ничего. На планшете широкое поле «горохов», подстилаемых полосой туфов, тянулось до омерзения ровно, упираясь восточным флангом в еще не опоискованное белое пятно. У нарушения «горохи» сползали к северу, как он и раньше заметил, но линия сместителя при этом рисовалась юго-западней, и габбро-долериты оказывались далеко в стороне. А если попробовать провести нарушение по этому прямому ручью?

Князев всухую умыл лицо, крепко потирая лоб и щеки, и опять взялся за карандаш…

В шестиместке, предвкушая отдых, еще не спали. Рассказывал Высотин:

– Подошли мы к обрыву, а он крутой, ну почти отвесный, а под ним снежник. Сели на край скалы, ноги свесили, сидим курим. Тайга под нами, ветерок в лицо, комаров нет – благодать! Жаль, что аппарат с собой не взял, я все мечтаю в накомарнике на снегу сфотографироваться и старикам послать, мол, вот как у нас бывает.

Вдруг вижу – Тапочкин сигарету выронил, рот открыл и побелел весь. Я глянул вниз – а там мишка к снегу топает. Здоровый, собака, весь какой-то облезлый, и прямо под ту скалу, где мы сидим. Тапочкин мой развернулся и на брюхе ползком, ползком – метров сто мох пахал, а потом поднялся да как чесанет! Я думал – все, до Тунгуски его не остановишь, законно! Еле догнал. А он трясется, шепчет: «Уйдем отсюда скорее!».

– Чего ты треплешься! – возмутился Тапочкин. – Ничего я тебе не шептал, ты сам ко мне первый шепотом обратился!..

– В общем, оба в штаны наложили! – вмешался Лобанов. -Сознайтесь, чего там, дело прошлое.

Лениво посмеялись, позевывая. Шляхов сипло кашлянул, повернул к пологу Высотина большую косматую голову:

– Есть тут мишка. Возле наших выработок давеча ходил один. Тоже, видать, здоровый, след вдлинь двумя руками не накрыть. По отвалам потоптался, стенку сверху обрушил и ушел.

– Похозяйничал, значит! – вставил Лобанов.

– Да, вроде того. Порядок навел. И вот решили мы самострел поставить. Огородили жердями с трех сторон четыре лесины, как загон, накидали туда рыбы, приладили мою бескурковку, стволы жаканами зарядили, а к спускам привязали жилку капроновую, миллиметровую, и протянули поперек загона. Рыба протухла, вонища кругом – за километр, должон прийти Михайло Иваныч. Он тухлятину любит, издалека чует!

– Вы сами-то под этот самострел не попадете? – спросил с насмешкой Лобанов.

– Ну, прямо, сами же строили, место все знают. А кто забудет, так Федька над входом фанерку прибил и череп нарисовал, дескать, не суйся! Ну, а мишка-то, он без понятия, грамоте не обучен! – И Шляхов, довольный своей шуткой, всколыхнул густым хохотком марлю.

– А мясо у них вкусное? – спросил Тапочкин.

– Мясо, сынок, доброе, сладкое, вроде оленьего, только покрепче. Варить долго надо.

– Ясненько, – пробормотал Тапочкин, хотя оленину он тоже не пробовал.

– Так ты нам крикни по рации, когда свежатина будет,– сказал Лобанов. – Придем в гости.

– Приходите, коли с поллитрой. А то к концу сезона забудешь, как она и пахнет…

– Эх, засосать бы сейчас с устатку пятисоточку! – восторженно воскликнул Тапочкин, – А, Коля?

Лобанов молчал.

– Ух и напьюсь же я в первой забегаловке! – радостно пообещал Тапочкин. – Отмечу свое возвращение в цивилизацию.

– Не забудь сухарей для вытрезвителя насушить! – посоветовал Высотин.

– Там не кормят, там наоборот! – тихо сказал Лобанов. И ему вдруг привиделись застиранные занавески столовой, где валяются под столиком порожние бутылки и в многоголосом угарном гомоне вспыхивают резкие, как удар ножа, выкрики. Его узнают, не дадут уйти. Начнутся долгие уговоры, взыграет чуткое к обиде хмельное чванство: «Ты что, не уважаешь?» И придется выпить первый стакан, а там будет уже все легко и просто, и все дозволено, сам черт не брат, и «пей, ребята, я угощаю!» – и закрутятся, завертятся перед глазами тарелки, лица. А потом сухость похмельной тоски, разламывающая голову дурнота, отвращение ко всему – и опять: «Пойдем, кирюха, полечимся!» Эх, пропади оно пропадом! Протянуть бы как-нибудь после поля пару месяцев, удержаться, а там Александрович обещал снова в тайгу отправить…

Матусевич думал о другом. Он лежал с широко открытыми глазами и видел, очень отчетливо видел, как в закопченном ведре булькает густая похлебка из медвежатины, а он сидит рядом, оглаживает приклад карабина и небрежно рассказывает о недавней схватке с хозяином тайги.

Кончался день – ничем не примечательный, один из ста в поле. То, что могли найти, – не нашли. То, что могло случиться, – не случилось. Самый обычный день.

Похрапывал у стенки Костюк, равнодушный ко всему, кроме жратвы. Вдали кукушка щедро отмеряла кому-то безбедные годы. Комарье мягко билось о полотнище палатки, как моросящий дождик.

– Еще одна отметочка в табеле выходов, – вздохнул Высотин. – Еще одну восьмерку заработали. Ну, ничего, мы сознательные.

– Чем это ты вдруг недоволен? – холодно спросил Лобанов. – Ты же итээр, ты же лучше нас знаешь, что в поле день ненормированный. За дождь тебе тоже восьмерки идут.

– Вам-то, повременщикам, восьмерки, а нам – полтарифа! – сказал Шляхов. – Как дождь, так актированный день. Для нас это – хуже нет. Все вкалывать приехали, а тут сиди.

– Сергеич, слышь? – позвал Высотин. – Что же теперь Жарыгину будет?

– Тебе-то зачем?

– Ну так, из любопытства. Может, сам когда-нибудь на его месте окажусь.

– Мало хорошего – на его месте оказаться. Не позавидуешь…

– Я тебя не понимаю, – сказал Высотин, – Вроде, жалеешь его и сам же на него жалобу принес.

– Чего тут не понимать? – спокойно сказал Шляхов. – Ясное дело, жалко. Потому и пошел. Кто другой, так по злобе али по глупости еще от себя подбавил бы чего. Князев и без того на расправу боек, а тогда уж и вовсе гаси лампу. Рубанет сплеча – и нет нашего Жарыгина. Поставят над нами командовать какого-нибудь разлемзю-недоделыша, пока к нему приноровишься да приглядишься, сезон долой. А Жарыгин – он какой ни есть, да свойный, с ним жить можно. Пужанет его Князев для острастки – и делу конец.

Шляхов протяжно позевал, добавил:

– Князева-то я давно знаю, еще на Курейке вместе работали. Он тогда совсем молодой был, гордый такой ходил, как петух. Но рабочего человека понимал. Больше с начальством лаялся. Девки там за им убивались – страшный суд!

– Ну, а он? – приподнялся на локте задремавший было Тапочкин.

– Он их не сильно праздновал. Все кралю свою, говорят, ждал.

– Эх, как же это он такие возможности упустил! – прищелкнул в досаде пальцами Тапочкин. – Я бы на его месте не растерялся. А та небось симпато пацаночка, а? – Он чмокнул губами. – Бутончик, небось?

– Красивая, – сказал Лобанов.

– Ты-то откуда знаешь? – усомнился Тапочкин.

– Видел у Александровича фотографию, давно, правда. Красивая баба. Я сперва подумал – артистка из кино.

– Сюда бы ее сейчас, – захихикал Тапочкин, – к нам в палатку, а?

– Да она с таким, как ты, под наркозом не ляжет, – с презрением сказал Лобанов. – И вообще, кончайте базарить. Вот Князев услышит!

Но тот уже ничего не слышал – спал. Пикетажка соскользнула с его груди и угловато оттопыривала марлю полога. Последняя страница, исчерченная схемами, была заложена карандашом.

Ему снилось, что прилетел вертолет, а он захватил его и переделал на буровой станок. Откуда-то взялся Жарыгин, грозил, кричал, что будет жаловаться. Арсентьев тоже был с ним, улыбался зловеще и качал головой. «Плевать, – думал Князев. – Пробурю скважину и дам месторождение. Все остальное неважно. Победителей не судят».

А над тайгой в комарином звоне снова висело яркое полярное солнце.

Глава третья

В горном отряде разговор был действительно коротким. Не было даже схематического плана выработок, шурфы задавались вслепую, бессмысленно, бестолково. Жарыгин – красивый мужчина со смуглым испанским лицом, в щегольской светлой штормовке, вначале пытался шутить, потом посерьезнел, сказал:

– Брось! Ну, бывает, увлекся, ты мою слабинку насчет рыбалки знаешь, а тут – так вообще. Ленки на пустую банку кидаются. Ну чего ты? Не такие деньги в землю зарывают. Давай задел, перебазируемся, нагоним все, ты меня знаешь.

– Теперь знаю, – ответил Князев. Внешне он был очень спокойным, даже сонным каким-то. Кричать, ругаться было бессмысленно – потраченного времени не вернешь.

По тропинке в лагерь Жарыгин шел сзади, Князев слышал его учащенное дыхание – отвык ходить, стервец… На одном из поворотов он забежал вперед, взял Князева за рукав, искательно забормотал, заглядывая в глаза:

– Андрей, мы же с тобой не первый год замужем, а? Люди и не такое делают… Я же половину рыбы все равно тебе отдам!

Князев сверху вниз поглядел на Жарыгина, сощурил светлые бешеные глаза.

– А где делить будем?

– Это как? – Жарыгин моргнул.

– Где делить будем, спрашиваю? Здесь или в Туранске?

– А что?

– А то, что возить твою рыбу нечем.

– Как нечем? А вертолет?

– Мы не рыбозавод, авиации не за перевозку рыбы платим.

Жарыгин, мучительно кривя улыбкой небритую щеку, поводил застежкой-«молнией».

– Значит, так? Не ожидал от тебя… Ну ладно… – Он бросил руки вниз. – Но попомни мои слова: не все тебе князем быть. И тогда я первый в тебя камень брошу.

– Хорошо, – сказал Князев, – учтем. И давай, раз уж мы выяснили отношения, договоримся: как только вернемся с поля, подавай заявление. Вместе нам не работать.