Текст книги "Академия Князева"

Автор книги: Евгений Городецкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 35 страниц)

…Князев и Дюк пошли провожать полуночную гостью. Погасли фонари на главной улице, ни одно окно не светилось в этот глухой час. С темнеющего открытого пространства реки ровно тянул колючий хиус. Серебристо мерцали в лунном свете мягкие контуры сугробов, заснеженных крыш. Заречные дали, где небо и земля сливались, стыли в морозной сероватой дымке. Скрипел под ногами укатанный снег. Чем ближе к дому, тем торопливее шла Валя. Князев придерживал ее за руку, не давая пуститься бегом, чувствуя сквозь варежку тепло ее руки.

Не доходя переулка, остановились. Князев взял Валю за отвороты шубенки, приблизил к себе, она поцеловала его чуткими своими губами, но бегло, торопливо, на лице ее уже лежала печать озабоченности.

– Когда же мы увидимся, Валюша?

– Как захочешь, Андрюшенька.

– В следующую субботу?

– Нет, Андрюшенька, в ту субботу не смогу и в воскресенье не смогу. Гости приезжают, родня. Потом как-нибудь. Сама приду, ладно?

– Тебе, может, помочь надо? Дровишки там, то-сё?

– Хватает у меня помощников, всего хватает. Ну, бывай…

Князев шел домой и думал о Вале. Больше двух лет она с ним, а знает он о ней немногим больше, чем в первые дни знакомства. Есть какой-то предел, не очень далекий, за который ему не проникнуть, а там-то и происходит ее жизнь, опутанная и связанная отношениями с детьми, свекровью, с многочисленной родней. И когда он, движимый любопытством или желанием разобраться, помочь, даже в самые ласковые и откровенные минуты начинал подбираться к тому, что скрывалось за этим пределом, она всегда либо смехом и шуткой, либо внезапной угрюмостью уводила разговор в сторону. Она знала о нем многое, он о ней – почти ничего, только поверхностные анкетные данные. Иногда он чувствовал себя с ней мальчишкой, зеленым юнцом и не обольщался ее кратковременной покорностью. Чужая душа – потемки, душа взрослой женщины – далекая непознанная галактика, лететь до которой всю жизнь.

Николай Васильевич Арсентьев жил в типовом двухквартирном доме. Вторую квартиру должен был занять Пташнюк, но там делали ремонт, и Дмитрий Дмитрич гостевал у своего начальника. Семьи обоих были пока что в Красноярске.

Большую часть времени Дмитрий Дмитрич проводил на базе – в мехцехе и мастерских, домой являлся поздно. Шумно и неаккуратно мылся, гремел посудой на кухне, бойко стучал ложкой в тарелке, громогласно разговаривал с полным ртом, не остыв от дневных перебранок, и эта бесцеремонная шумливость начинала раздражать Арсентьева. А с другой стороны, было удобно, что заместитель под боком.

– Вот что, Дима, – сказал как-то Николай Васильевич. – На камералке творятся безобразия. На работу опаздывают, с работы уходят, когда хотят, женщины днем бегают по магазинам. В общем, разгильдяйство, с которым надо кончать. Давай-ка займись этим.

Склонившийся над нарядами Дмитрий Дмитрич искоса взглянул на Арсентьева, блеснули синеватые белки:

– Стыц, моя радость. Опять я?

– Тебе удобней.

– Пусть то… общественность этим занимается.

– Подключим и общественность.

Пташнюк поморщился, бросил карандаш:

– Не люблю я с интеллигенцией возиться. Вот, ей-богу, не люблю! С рабочим человеком легче. Он мне матюга, а я ему пять матюгов, и порядок. Договорились, поняли друг друга.

– Никаких матюгов! – Арсентьев строго округлил глаза. – За грубость буду строго наказывать. Ты меня понял?

– Понял, понял. Дмитрий Дмитричу всегда самая грязная работа достается.

– На то и заместитель.

Операция, которую Дмитрий Дмитрич Пташнюк осуществил в одно морозное утро конца октября, не имела кодового названия, почти не готовилась, но, тем не менее, проведена была с ошеломляющей дерзостью.

Рабочий день в конторе начинался в девять. В две минуты десятого Дмитрий Дмитрич собственноручно запер изнутри входную дверь, положил ключ в карман и не спеша пошел по коридору, заглядывая в камералки. В комнатах оказывалось по одному – по два человека, некоторые двери были вообще еще опечатаны. Лишь бухгалтера сидели на местах в полном составе.

Тем временем дверь начали нетерпеливо дергать, трясти, стучать в нее кулаками и ногами. Дойдя до конца коридора, Дмитрий Дмитрич так же неспешно повернул обратно. В первой от входа комнате для него несколько дней назад оборудовали кабинет, переселив камеральную группу гидроотряда. Дмитрий Дмитрич широко распахнул дверь с новенькой табличкой «Заместитель начальника экспедиции» и взглянул на часы. Десять минут десятого, на первый раз хватит. Он протянул уборщице тете Даше ключ, а сам отошел немного назад и стал посреди коридора.

Толпа опоздавших ворвалась с возгласами негодования, мигом заполнила крошечный вестибюль-тамбур. Передние, увидев Пташнюка, замерли. Образовалась пробка. И в это время Дмитрий Дмитрич гостеприимно указал рукой на открытый кабинет:

– Сюда, сюда разом проходите, не стесняйтесь.

Задние поняли, что это ловушка, и повернули было обратно, но бдительная тетя Даша, следуя полученным указаниям, успела снова запереть дверь.

Пташнюк действовал наверняка. Арсентьев с утра уехал на базу, главный геолог всегда приходит в половине девятого, главбух предупрежден. С остальными можно не церемониться. Дмитрий Дмитрич прошел за письменный стол и, слегка куражась, сказал:

– Ай-яй-яй. Взрослые люди, а на работу опаздываете. Сколько вас тут? – тыча в каждого пальцем, он принялся считать. – Раз, два, три… Шишнадцать человек! Ай-яй-яй.

– Ашнадцать, – негромко поправил кто-то, но Дмитрий Дмитрич не понял насмешки. Он был несколько разочарован. В сети попалась мелкота – итээровцы младшего и среднего состава, чертежник, топограф, машинистка. Крупная рыба еще не подошла. Интерес Дмитрия Дмитрича сразу поубавился, и он скомкал продуманное заранее внушение:

– Давайте, голуби, то… условимся. На первый раз прощаю, даже фамилии не запишу. Но больше не опаздывайте. Соблюдайте трудовую дисциплину. К нарушителям применим то… административные меры. И товарищам передайте. – Дмитрий Дмитрич выдержал паузу и добавил: – Все. Идите работайте.

Надо заметить, что на камералке давно установилось собственное мнение по поводу того, что считать опозданием. Десять-пятнадцать минут – это вообще не опоздание. Полчаса – тоже не страшно, мало ли чего: может, человек откапывал дверь, может, ждал, пока привезут воду, или голова болела у человека и он зашел в буфет полечиться, а может, просто лег поздно. Словом, причин много и все уважительные. Час – это уже опоздание; когда войдешь, кто-нибудь обязательно на часы посмотрит. Ну, а полтора часа и больше – тут уж начальник партии в меру собственной деликатности попросит или потребует устное объяснение.

Князев это общее мнение разделял. Главное, чтобы отчет двигался по графику, чтобы каждый исполнитель сдавал свои главы или разделы в срок, Не успеваешь – оставайся после работы. На камералке, как и в поле, день ненормированный, но в целом геологи отрабатывали положенное время и зимой.

В тот день Князев опоздал на двадцать пять минут: зашел на почту сделать два перевода – матери в степное алтайское село и сестренке-студентке в Новосибирск – и простоял в очереди. Когда ему рассказали о случившемся (из их комнаты попались Высотин и Сонюшкин), он помрачнел. Прежнее начальство время от времени напоминало о трудовой дисциплине, но чтобы так… Однако в КЗОТе не написано, что можно опаздывать, и Князев, разрушая надежды подчиненных на его поддержку, сухо и недвусмысленно сказал:

– Значит, будем приходить вовремя. Давно пора. Мы ведь по-хорошему не понимаем.

Подчиненные переглянулись, и разговор на этом закончился.

До полудня пострадавшие и сочувствующие тихо обижались, потом решили пожаловаться главному геологу. Людвиг Арнольдович Нургис принял делегацию немедленно, рассадил всех, выслушал. Походил по кабинету – высоченный, худой, рыжеволосый, с аскетическим лицом землепроходца. Да, к сожалению, вопрос о трудовой дисциплине – больной вопрос. Опоздания и прогулы стали системой. Без хорошей дисциплины не может быть хорошей работы. Требования администрации вполне законны, он целиком их поддерживает. Конечно, Дмитрий Дмитрич поступил не совсем тактично, не посчитался с самолюбием товарищей, но…

Нургис многозначительно помолчал и добавил:

– Дмитрий Дмитрич мне не подчиняется, указывать ему я не вправе. Попробую поговорить с Арсентьевым. Обещаю поговорить. Сегодня же.

Под конец дня он действительно зашел к Арсентьеву. Николай Васильевич сказал, что уже обо всем знает и что сам чуть не попался. Улыбнувшись своей шутке, он пояснил, что Дмитрий Дмитрич иногда перегибает, хотя обижаться на него за это не следует. Натура он увлекающаяся, но человек глубоко порядочный, и если в чем-то и заблуждается, то искренне. Впрочем, Дмитрий Дмитрич при том при всем неплохой психолог. В вопросах дисциплины приказы, нотации и другие полумеры не дали бы ощутимых результатов, а этот случай поразил воображение многих. По крайней мере, теперь запомнят, что опаздывать нельзя.

Забегая вперед, надо отметить, что операция «Птицелов», как прозвали ее позже геологи, благотворно сказалась на трудовой дисциплине: опозданий стало меньше. Что до Дмитрия Дмитрича, то с ним расквитались на следующий же день.

Во дворе экспедиции, как во всех дворах Туранска и других селений в радиусе полутора тысяч километров, стояло некое дощатое сооружение – уборная на два «очка», разделенная перегородкой. В левой двери была щель, через которую просматривалась часть протоптанной в снегу тропинки. Снаружи двери закрывались на вертушки.

Получилось все случайно. Юра Сонюшкин уже застегивался, когда на тропинке промелькнул Пташнюк, за тонкой перегородкой лязгнул крючок, звякнула пряжка ремня. Сонюшкин выскользнул наружу, прикрыл за собой дверь, повернул вертушку, и тут всегда тлевшее в нем озорство, помноженное на еще не остывшую обиду, мгновенно подсказало верный ход. Сонюшкин был актером для себя. Изобразив на лице легкую задумчивость, он словно бы по рассеянности повернул и правую вертушку. Повернул и потрусил к конторе. Он знал, что поспешность его никого не должна удивить: семнадцать градусов, а он без пальто. Еще он знал, что вертушки прибиты двухсотками…

Минут пять спустя во дворе появился Князев. Ему надо было в химлабораторию. Проходя мимо уборной, он услышал доносившиеся оттуда глухие удары и чье-то сдавленное прерывистое бормотание. Он в изумлении приостановился, потом догадался, в чем дело. Подошел, повернул вертушку и едва успел отпрянуть – из распахнувшейся от мощного толчка двери косо, почти горизонтально вылетела длинная фигура, нелепо взмахнула руками и зарылась головой в сугроб.

Князев не смог сдержаться, расхохотался. Шагнул к упавшему, чтобы помочь, и опешил: Пташнюк!

Дмитрий Дмитрич, словно бы не замечая его, торопливо поднялся, коротко и очень квалифицированно выругался и быстро пошел к конторе, на ходу стряхивая с себя снег. Князев, посмеиваясь, направился в химлабораторию. А Юра Сонюшкин в это время старательно вычерчивал развертку шурфа, слушал, как Высотин и Фишман обсуждают шансы «Спартака», но в разговор не вмешивался. Время от времени губы его трогала лёгкая улыбка, и со стороны могло показаться, что он думает о чем-то приятном.

Потом было два выходных, и эта история потеряла остроту. В понедельник Дмитрий Дмитрич сидел в своем кабинете и решал различные вопросы. Несколько раз ему пришлось сходить к Арсентьеву. Проходя по темному коридору, он каждый раз миновал выстроившихся вдоль стен курцов. Он здоровался, ему небрежно отвечали и продолжали разговаривать. В полумраке трудно было различить малознакомые лица, и Дмитрию Дмитричу казалось, что он все время видит одних и тех же.

– Когда же вы то… работаете? – полушутя-полусерьезно заметил он. – Как ни пройду, все курите и курите.

– Поменьше ходите, – посоветовали ему.

На следующее утро в конторе появился электрик со стремянкой и мотком провода через плечо. Скоро в коридоре сделалось светлее, чем в комнатах. Добрейшую тетю Дашу будто подменили: стала она покрикивать на курцов, стала сгонять их с привычных мест у стеночки в тамбур, поближе к кабинету Дмитрия Дмитрича, а дверь в кабинет, если хозяин на месте, всегда демократично открыта. В такой обстановке и сигарета не в радость. Сделал несколько торопливых затяжек, кинул жирный недокурок в таз у питьевого бачка и быстрее с глаз долой на рабочее место.

Дмитрий Дмитрич ходил теперь по светлому пустынному коридору, как завоеватель во время комендантского часа, походка его была по-хозяйски уверенна, и когда с ним здоровались, он снисходительно кивал в ответ.

Праздники с их брагой, медовухой, «водярой» и спиртом, с пирогами, пельменями, свежениной, с удалой пляской, драчками, задушевными «протяжными», с ощущением, что весь мир навеселе и это никогда не кончится, – отошли.

Князев с облегчением распрощался с ними: три дня гульбы утомили его. Чужих компаний он не любил, а своя постоянная, поисковики… Спектакль, в котором участвуешь не один десяток раз. Знаешь, кто о чем будет говорить и когда, какие песни будут петь и после какой по счету рюмки, кто за кем начнет ухаживать, кто кого будет ревновать и к кому. Скучно. А не пойти – дома еще скучней. Вообще, эти праздники… Есть настроение, нет настроения – обязан веселиться. Или делать вид, по крайней мере.

То ли дело – неожиданный повод, случайная встреча, никаких приготовлений, складчин – все внезапно, вдруг! И все естественно. Если разговор – то оживленный, если молчание – то не от скуки или неловкости.

Но случаются и другие праздники.

Вот тебе предстоит командировка в большой город, интересная командировка, для пользы дела. Но если даже и без пользы, то все равно это радостно – вырваться «на материк»! Ты ждешь, скрытно волнуешься, потому что в последний момент начальство может все переиграть и послать вместо тебя другого или поехать само. Ты суеверно отказываешься от разных там поручений – братцы, да я ж еще никуда не еду! – делаешь вид, что тебе и ехать-то не очень хочется. И только когда секретарша вручит тебе командировочное удостоверение, а бухгалтер – проездные, суточные и квартирные, ты начинаешь относиться к поездке с доверием и всерьез.

Мелкие треволнения будут подстерегать тебя и в аэропорту, ибо северные трассы – зимой особенно! – меньше всего подвластны расписанию. Беспокойство не оставит тебя даже в самолете: посадка объявлена, пассажиры на местах, но что-то нет экипажа, того и гляди примчится сейчас дежурная и закричит, что вылет отменяется…

Но вот ты в воздухе. Стюардесса сообщит фамилию пилота, высоту и исчезнет в кабине. Ты откинешь спинку кресла и будешь поглядывать то на струящуюся за окном белесую муть, то на стрелку высотомера. Нервное напряжение спадет, глухой рев моторов убаюкает тебя, но это будет не сон, а дрема, и когда на каком-нибудь воздушном ухабе ты откроешь глаза, то увидишь сиренево-голубое небо удивительной чистоты, крупные ранние звезды, а внизу – плотное бесконечное стадо ватных облаков, подсвеченных предзакатным солнцем.

Город поразит твое обоняние целым букетом запахов – от мокрого асфальта до подгоревших бифштексов из ресторанной кухни. Слух остро воспримет и отрывистый гудок паровоза, и дребезжание далекого трамвая, и редкие сигналы машин. Ну, а огни… Еще на подлете ты увидел вдали огромное мерцающее зарево, огни большого города.

Оттепель, снега нет, сыро и ветрено. В чемодане у тебя туфли, но ты в унтах, и здесь это не кажется смешным. Человек с Севера, с низовий. Здесь знают этому цену.

Ты неторопливо проходишь через здание аэровокзала, краем глаза замечаешь на витрине буфета ряды бутылок с яркими этикетками, вазы с бутербродами и фруктами, но не останавливаешься – никуда это от тебя не денется. Выходишь на привокзальную площадь, берешь такси, разваливаешься на заднем сиденье и со вкусом закуриваешь. Дорога к городу пустынна, стрелка спидометра подрагивает около цифры 100, и тебе, исходившему тайгой не одну тысячу километров, даже странно, что по земле можно двигаться с такой скоростью.

Тебе не придется рыскать по гостиницам в поисках места или обращаться к услугам «частного сектора». В кармане у тебя ключ от кооперативной квартиры одного из твоих сотрудников, который дорабатывает на Севере последний срок и копит на машину. Ты поднимаешься по лестнице, отпираешь дверь и нащупываешь выключатель.

Городская квартира… Она кажется тебе воплощением комфорта, эта малогабаритная двухкомнатная секция с совмещенным санузлом и полом из пластиковых плиток, на стыках которых выступает черная смола. Ты цепляешь на вешалку свою меховую куртку, стягиваешь отсыревшие унты и в одних носках прохаживаешься по комнатам, открываешь на кухне краны, пробуешь пальцем пыльную полировку мебели. Ты радуешься своему удивлению. Что ж, и тебе когда-нибудь доведется стать членом жилищного кооператива…

А потом наполнить ванну, долго плескаться в желтоватой, пахнущей хлоркой и железом воде, с мокрыми волосами сидеть на кухне, удивляться, как быстро закипел на газовой плите чайник, и прихлебывать горячую пустую водицу, потому что ни сахара, ни заварки купить не догадался, а хозяйские запасы давно уже истребили такие вот, как ты, заезжие.

Включить телевизор, посмотреть до конца программу – любую! – достать в ящике дивана-кровати старый хозяйский спальник, а из чемодана – чистый вкладыш постелить и лечь. Из полуоткрытой форточки вместе с сыростью долетают редкие уличные шумы, и тебе начинает казаться, будто ты живешь здесь давно и вообще никакой это не Красноярск, а твой милый сердцу студенческий Томск, и утром тебе в институт на первую «ленту», а Север, тайга – все это странный, странный сон.

Усмехнувшись, ты гонишь эти фантазии и начинаешь думать о завтрашнем дне. Завтра предстоит побегать по отделам. Народ там тертый, въедливый, придется каждому доказывать, а с ними особенно не поспоришь. Ну, ничего, не в первый раз. Зато вечером…

Вечером Князев сидел в ресторане «Енисей», во втором его зале, возле самой эстрады, смаковал грузинский коньяк, посасывал ломтик лимона и ждал, пока подадут бефстроганов. Под ухом наяривал квинтет с разными электромузыкальными штучками. Лучше бы сидеть подальше, очень уж шумный оркестрик, но везде – битком. Музыканты – молодые длинноволосые ребята в зеленых пиджаках с золотыми пуговицами – вполне современные, и вещи современные, многие из них передают по «Маяку». Шлягеры – вот как называются эти модные песенки.

Старожилы рассказывали, что во времена «Енисейстроя», когда заработки были не чета нынешним, ехавшие на материк северяне сдвигали столики и кутили во всю широту натуры. А музыканты, рассовывая по карманам мятые сторублевки, весь вечер кряду исполняли «Мурку», «Журавлей» или «Ванинский порт». Такие были у людей вкусы. Теперь же музыку никто не заказывал – то ли не принято стало, то ли не положено, но молодые музыканты все равно играли с подъемом – не столько для публики, сколько для себя.

На свободном от столиков пространстве танцевало несколько пар. Женщины были в удлиненных или в укороченных платьях или брючных костюмах. Здесь только и замечаешь изменения моды.

Мода на песенки, на одежду, на прически… А на людей, на поступки есть мода? На качества людские? Мода – это ведь не только привычки и вкусы, но и обычаи. Когда-то, например, были в моде дуэли, теперь подлеца или хама разбирают на месткоме, а набьешь ему морду – тебя будут разбирать. Модно ни во что не вмешиваться, быть скептиком и брюзгой. Модно отрицать догмы, это хорошая мода. А вот донкихотствовать не модно: дурачком прослывешь, не умеющим жить. Вот и думай, как сохранить идеалы и не прослыть идеалистом, ломай голову, как совместить принципы и моду…

Впрочем, эти философствования – для долгих вечеров в твоей светелке. Наслаждайся жизнью, пока есть такая возможность. Пей коньячок и глазей на красивых женщин. Вон на ту девчушку, например, за столиком напротив…

Девчушка в самом деле стоила внимания. Сидела она к Князеву боком, облокотившись о край стола, черная «водолазка» облегала ровную спину и прямые сильные плечи. Взбитые каштановые волосы подчеркивали стройность шеи. Лицо живое, смуглое, с тонкими чертами, только рот чуть великоват. Когда она поворачивала голову, Князев видел ее блестящие быстрые глаза с удлиненными косметикой разрезами и, как отражение сросшихся бровей, – темный пушок на верхней губе. Броская, нездешняя красота южных кровей.

Рядом сидели два юнца, дымили сигаретами, пили шампанское и пижонили – играли в бывалых и пресыщенных. Девчушка тоже пижонила – презрительно опускала уголки рта, не затягиваясь, попыхивала сигаретой, а шампанское пила и совсем по-детски, как чай, вприкуску с конфетой.

Оркестрик ударил какой-то дергающийся танец. Юнцы оживились, один из них встал, и девчушка с готовностью встала. Вдвоем они подошли почти к самой эстраде, повернулись друг к другу лицами и стали топать, выворачивая и выставляя вперед то левую, то правую ногу, откидывая назад туловище и болтая за спиной руками, а юнец еще ухитрялся при этом хлопать в ладоши и ломким баритончиком выкрикивать, как заклинание: шейк! шейк!

Музыка кончилась взрывным аккордом, и они, раскрасневшиеся, довольные тем, что обратили на себя всеобщее внимание, с независимым видом направились к своему столику. Пока девчушка танцевала и шла на место, Князев оценил ее развитую фигурку, прекрасные сильные ноги и с внезапной ревностью подумал, что кто-то из этих двух юнцов будет сегодня тискать ее в подъезде…

Князев налил себе, выпил одним глотком и подумал, что триста граммов его, пожалуй, сегодня не возьмут.

Бефстроганов был на высоте, в прошлый приезд здесь подавали такой же. Коньяк все-таки разогрел Князева, ел он с аппетитом, даже хлеба не хватило, и он, извинившись, взял ломтик у соседа.

Стало хорошо, просто и весело. Сейчас он сделает вот что: дождется какой-нибудь музыки поприличнее и пригласит эту девчушку. Держится она, в общем-то, спокойно, по сторонам не глядит, знает себе цену. Такие девчушки рано узнают себе цену, хоть и часто дешевят. В ресторации она, как видно, не первый раз, должна понимать, что если вежливо приглашают – отказывать не принято.

Как по заказу, заиграли танго. Князев поспешно ткнул в пепельницу сигарету, застегнул пиджак. Игнорируя юнцов, он остановился от девчушки сбоку, слегка поклонился и сказал, как водится:

– Разрешите?

Она неторопливо повела головой, взглянула сначала искоса с пренебрежением и досадой, потом повернула к нему лицо, глаза у нее были светло-карие, почти медовые, в них мелькнул интерес, потом смущение, потом легкая растерянность.

– Не получится. С незнакомыми не танцую, – тихо, с чуть заметным сожалением сказала она. Голос у нее был низкий и по-девичьи чистый.

Чувствуя, что краснеет, Князев пробормотал извинение и с деловым видом направился к выходу – не возвращаться же на место после такого конфуза. Ну, поделом тебе, старому ловеласу.

На улице было тихо, падал снежок. Князев немного постоял, вернулся за столик. Юнцы сидели в прежних позах, а девчушки на месте не было. Неужто совсем ушла? Нет, он не мог с ней разминуться. Ага, вот она…

Девчушка твистовала совсем близко, играла гибкой талией, а партнером ее был рослый парень в хорошем модном костюме, очень ловкий и самоуверенный, с чистым румяным лицом. Танцевал он четко, спортивно, почти гимнастически. Когда танец окончился, парень бесцеремонно потеснил одного из юнцов, сел рядом с девчушкой и склонился к ней, обворожительно улыбаясь – душа компании, удачник, общий любимец и баловень.

«Гарик», – решил про себя Князев. Таких деятелей всегда почему-то называют Гариками, Сэмами, Бобами или еще как-нибудь по-собачьи… А впрочем, скорей всего это хороший веселый парень, а ты просто-напросто завистник и ревнивец.

На столе появилась бутылка белой. Парень ловко разлил водку по фужерам и поставил пустую бутылку на подоконник, за штору. Девчушка сделалась серьезной, отрицательно покачала головой. Парень опять наклонился. к самому ее уху, рука его по-хозяйски легла ей на колено…

Князев резко отвернулся. Мимо проходила официантка, он кивком подозвал ее.

– Еще сто, кофе и счет.

Он заставил себя успокоиться. Вульгарный вкус у тебя, одичал ты в своем Туранске, отстал от жизни. Все очень просто, если разобраться: мини-юбки слишком на тебя действуют. И вообще, ты для нее стар и угрюм, нет, не для этой именно, а для всех молодых девчушек с хорошими фигурками и смазливыми мордашками, потому что все они любят потанцевать, побеситься, потрепаться, и для этого есть молодые бойкие парни с блестящими глазами и густыми макушками – нормальная советская молодежь, обижаться на которую могут только глупые старики?.. Ну, вот и графинчик принесли. Будем здоровы.

А в ресторанном зале посетителями уже правили градусы, уже песни звучали, и все откровеннее становились взаимные знаки внимания. Кутили со случайными женщинами вырвавшиеся из-под домашнего надзора командированные мужья, сослуживцы отмечали большие и малые события, братались забулдыги, и было здесь еще много всякого люда, не поддающегося классификации. Через час ресторан закроют, и все они разбредутся по домам, гостиницам, по своим и чужим постелям.

Кофе был жидким, столовским. Князев не стал его пить. За столик – мы не помешаем? – подсела парочка, обоим лет под сорок, но смущаются, как молодые.

Ясно было, что не они ему мешают, а он им, и вообще пора уходить, делать здесь больше нечего.

Князев рассчитался и, вставая, не удержался все-таки глянул туда, где сидела девчушка. Там уже никого не было, официантка убирала грязную посуду. Князев невольно заторопился – может, застанет эту компанию у гардероба. Очень ему захотелось, отбросив ревнивую досаду, еще раз взглянуть на девчушку.

Но – опоздал.

На самой середине тротуара мальчишки раскатали длинную дорожку, сейчас ее присыпало снегом, и Князев в скользких своих штиблетах жался к домам. Прохожих было мало, город отходил ко сну. Князев не спешил. Красивы были густо разветвленные деревья, обсыпанные снегом, красиво светились фонари, окна в домах. В Туранске на ночь закрывают ставни, а деревьев на улицах вообще нет – свели, чтоб комаров меньше было…

И все-таки, стоило бы пойти за ними, проследить хотя бы, где она живет. Неважно, что она позволяла этому молодчику лапать себя. А если у них так принято, у современной молодежи? Нет, не может такая девчушка, с такой фигурой, для материнства созданной, и в такие-то годы успеть развратиться. Противоестественно это! А дальше все будет зависеть, в какие она руки попадет, с кем свяжет свою судьбу. Сколько ей? Восемнадцать? Девятнадцать? На двенадцать лет моложе…

Вечер был тихий, с ласковым морозцем, редкие снежинки мелькали в сиянии фонарей, и где-то поблизости был, наверное, каток, оттуда музыка доносилась, но в такой вечер и музыки не надо, а просто бродить рука об руку и говорить о пустяках или о серьезном, или молчать. И нельзя, невозможно было в такой вечер всерьез грустить о чем-то, и Князев, согретый вдобавок отменным ужином, стал умиротворенно думать о том, что впереди еще целых десять дней, и он обязательно встретит эту девчушку, и подойдет к ней запросто, как знакомый, и каждый вечер они будут бродить рука об руку по засыпающим улицам в кружении снежинок, а потом он возьмет и увезет ее с собой. Похитит!

Побегать по отделам Князеву действительно пришлось. Проект составлялся все-таки в спешке, кое-чего не учли, кое-что запроектировали лишнее. Каждая подпись в обходном листе стоила споров, исправлений. В отделах всегда кто-нибудь в отъезде, Князева усаживали за свободный стол, он вносил изменения, здесь же обсчитывал на бумажке, потом бежал в машбюро, шоколадку туда, шоколадку сюда, глядишь – и перепечатали вставку без очереди. Помогало еще то, что его знали в лицо, не зря пятый год ездил с проектами. А у тех, кто не знал, кто был очень занят или просто не в духе, все равно не хватало совести отмахнуться от этого рослого серьезного начальника партии. Северяне пользовались в управлении некоторыми привилегиями.

Уже в конце своего марафона Князев разговорился в производственном отделе с одним из специалистов – седым, усохшим, предпенсионного возраста. Тот знал некоторых старых работников экспедиции и расспрашивал о каждом. Потом спросил с усмешкой:

– Ну, а как новая метла?

Князев догадался, что речь об Арсентьеве, но вдаваться в подробности, выкладываться перед малознакомым человеком не хотелось. Он пожал плечами:

– Пока не разобрались.

– Лжедмитрий при нем?

– Пташнюк, что ли? Недавно приступил. Он тут нам устроил… – И Князев рассказал о борьбе Дмитрия Дмитриевича с опозданиями.

– Это что, – засмеялся специалист, – в свое время он не такие номера откалывал. Потом, правда, приструнили, тише стал. Этот дуэт быстро у вас порядок наведет, потом вспомните мои слова…

Князев вскоре забыл об этом разговоре, не придал ему значения – мало ли сплетен ходит в управлении. Голова его была занята предстоящим совещанием, на котором должны были утверждаться проекты. Это, в общем-то, было уже формальностью, все вопросы решались в рабочем порядке в отделах, но не каждый же день приходилось Князеву докладывать главному инженеру территориального управления. Впрочем, он знал, что все окончится успешно, и если волновался, то самую малость.

Вечером он неизменно приходил в «Енисей» и садился за «свой» столик. Коньяк начал пахнуть клопами, приелись порционные блюда, голосистый оркестрик вызывал изжогу, но он просиживал почти до закрытия. Идя по улицам, поворачивал голову в сторону каждой пригожей фигурки, но девчушка затаилась, затерялась в полумиллионном городе.

Потом он все-таки переломил себя и не глядел по сторонам ни по дороге в аэропорт, ни при посадке.

В Туранск прилетели вечером. Контора была уже закрыта, и Князев поспешил домой. Знакомый кисловатый запах сохатиной шкуры, ликование Дюка, который оставался на попечении соседей, возня с растопкой, с бочкой, где вода покрылась льдом в палец толщиной… Дома! Наконец-то дома.

А город, ресторан «Енисей», девчушка и прочие переживания – все это странный, странный сон.

Глава вторая

Десять дней отлучки, а сколько дел на работе накопилось, сколько новостей. И главная новость – премия. За третий квартал. Полтора оклада. Не так чтобы очень, но все-таки. Можно сказать, с неба свалились. Давно уже геологи премии не получали. Молодец Арсентьев, сумел-таки. Не зря плановиком пригласил бывшего сослуживца. Правда, говорят, что скостили план по бурению, опять же Арсентьев добился, а то премии и в этот раз не видать бы. Конечно, буровики всегда подводят с планом, из-за них и мы страдаем. Ничего, Арсентьев и буровиков подтянет. Деловой товарищ.